Лестница и капитал
5 июля 2026 г., 16:44
На карьерной лестнице много ступеней, и это касается любой профессии — даже творческой. Джон Грейвс получал образование в «Объединенном университете Глубоководья и Даггерфорда». Изначально его специальностью была древнеэльфийская литература, Джон хотел стать преподавателем. Однако во время учебы ему не повезло попасть в кружок кинематографического искусства и актерского мастерства. Так Фаэрун в целом, а Прибрежный конгломерат в частности, лишились перспективного учительского кадра.
Покончив с основным образованием, Джон поступил в актерский колледж, после которого… целый год сидел без работы. Его случайно подобрал один режиссер-театрал, и несколько лет Джон работал с ним, переезжая из одного театра в другой. Ревью у него было традиционным: драматическим и претенциозным. Джон как-то говорил, что это помогло «отточить и отшлифовать» его навыки. Из него сделали неплохого ремесленника, — которого вскоре ждала удача.
Прорыв случился, когда на одной из постановок, где он играл злодея (то ли прислужника Бледного рыцаря, то ли правую руку лорда Горташа), его заметил кастинг-продюсер и позвал в небольшой мистический фильм про чародея, видящего прошлое и будущее. Он играл там вечно недовольного, скептически настроенного молодого шерифа, ответственного за расследование серии убийств. Видимо, его гнусная надменная физиономия так понравилась режиссеру, что он решил взять его в свой следующий мистический триллер. Там Джон играл экзальтированного фанатика-сектанта — и это был локальный, скромный, но настоящий успех. Ему дали за эту роль золотого «Арфиста» и «Локрусувую ветвь».
После такого, как правило, актера заваливают предложениями о работе, и Джон получил несколько. В основном ему предлагали снова сыграть чокнутого или злодея — или чокнутого злодея. Однако Джон выбрал степенную классическую драму со старыми именитыми актерами — и просчитался. Фильм взял скромную кассу, прошел очень тихо, и Джон там выглядел блекло. Провалившись еще с двумя фильмами похожего плана, подающий надежды молодой актер был забыт. Пришлось менять поле деятельности. Благо, Джону было на что менять: театр вечен; к тому же, в те времена все еще были популярны радиопостановки всяких мыльных опер. В них Джон и осел, попутно подрабатывая озвучкой, записью книг и изредка появляясь на ТВ и в короткометражках у знакомых и друзей.
Дени узнает обо всем этом примерно за три месяца после начала отношений. Пока они лежат на кровати, прелые и голые, Джон ночь за ночью, по кусочкам рассказывает о своем тернистом пути к звездам. Умалчивает, правда, как попал в проект к «Ларианам». Впрочем, у Дени есть некоторые соображения. Один из кастинг-продюсеров «Врат» встречается с дочкой ведущего промоутера театра им. Геддарма в Глубоководье. Та, в свою очередь, крепко дружит с одной из актрис, которая иногда участвует в постановках этого театра. Эта актриса играет одну из второстепенных ролей во «Вратах» — а еще с давних пор знакома с Джоном. Может быть, здесь есть какая-то связь. Либо это просто нагромождение никак не связанных между собой фактов. Дени, собственно, плевать. Такие вещи давно его не трогают.
Его трогает вид пучка темных волос в паху — о чем он откровенно сообщает его обладателю. Джон очень мило смущается, особенно для своего возраста. Дени никогда бы не подумал, что мужчины после сорока могут так краснеть.
«Ты всегда хотел быть актером?» — спрашивает он.
«Мне нравилось это, — с ноткой вдохновения говорит Джон. — Я хорошо читал вслух с детства. В школе, университете и вообще. Это было мое. Поэтому, когда представилась возможность, я ухватился за нее».
«С раннего детства знал, чего хочешь? — присвистывает Дени. — Уважаю. Сильный характер».
«Ты мне льстишь», — краснеет Джон.
«Столь очаровательному джентльмену, — улыбается Дени, — невозможно льстить».
После таких слов нужен поцелуй или секс. Джон позволяет ему и то, и другое.
«А ты? — спрашивает он потом. — Чего хотел ты?»
«Сначала ничего. Потом — чтобы все отстали. Сейчас… пожалуй, того же, только чтобы иногда было весело».
«Я думал, — помедлив, бормочет Джон, — ты хочешь стать писателем».
«У меня неплохо получается. Может быть, это мое. Это важно? Самое главное для меня — стабильная пропорция между гармонией и хаосом. Я должен чувствовать, что у меня все хорошо. В противном случае, никакое дело меня не обрадует».
«Я, — слегка нахмурившись, криво улыбается Джон, — не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь».
«Отлично. Значит, ты хорошо понимаешь, что я чувствую».
Все это время Дени лежит на спине, свесив ноги с кровати и используя живот Джона вместо подушки под голову. Ему бы сигарету в зубы, и бунтующий философ готов, но он терпеть не может их вкус. Конечно, все гораздо проще — Дени не знает, чего точно хочет. В карьерном плане. Он хватается за любую работу, которая даст ему денег. Он не амбициозен. Единственные желания в его случае — стабильный доход и покой. Дайте ему работу, какой угодно тяжести, и оставьте его с ней наедине. «Настреляй таррасков, наживи состояние и уйди на пенсию», — советовал мужик, заменивший ему отца. Дени работал в его ларьке фальшивых волшебных редкостей, пока этот седой, обрюзгший, сварливый хрен-горгулья его не уволил — «нечего сидеть под мамкиной юбкой!». Дени там нравилось, и именно поэтому мистер Фавн выставил его взашей. А еще потому, что платил сущие медяки, хотя он, по словам мистера Фавна, заслуживал золотых слитков.
Там, куда потом устраивался Дени, золотых гор не предвиделось, но не это было главное. Накопить — вот, что важно. Нажить впрок сейчас, чтобы не волноваться потом. Дени шел туда, где его навыки были эффективнее всего, а эффективнее всего они были там, к чему лежала душа. Но о конкретном пути или своих потребностях он никогда не задумывался. Были только он, цель и путь. Святая троица.
Пока не появился Джон, само собой.
***
В перерыве Дени подносит Джону горячий чай с имбирем и резко говорит: — Я его урою. — Успокойся, — хрипит Джон, отпивая чай и морщась. — Это стандартная рабочая практика. Нужно выработать удачный метод, а это весьма… длительный процесс. — Неделю ты записывал книгу объемом в шестьсот страниц, — резко говорит Дени. — Плюс около месяца подготовки. Безусловный рекорд, на студии все считали тебя героем. Этот козел не может уложиться в полгода. — Во время записи книжки никто не просил меня петь, — хмыкает Джон, допивая чай. — В следующий раз он попросит тебя станцевать, — ворчит Дени. — Почему нет? Черти же пляшут в Аду. — Морис профессионал своего дела, — мягко — но твердо говорит Джон. — Он знает, что нужно делать. — В отличие от меня? — фыркает Дени. — Заметь, не я это сказал, — суховато роняет Джон. Весь разговор происходит в гримерке. На этой площадке отдельных гримерок нет, в каждой по два-три трюмо и несколько ящиков для всякой мелочевки. Пока они одни, но скоро сюда набегут актеры. Хорошо, если они просто врубят дискач или начнут голосить. Куда вероятнее, они немного хряпнут «для бодрости». «Галиллен» — очень старый театр, здесь уважают традиции. А еще здесь хорошее звукозаписывающее оборудование. Какой-то гений решил, что будет неплохо, если Джон посреди боевой сцены внезапно запоет. «Это же не мюзикл», — заметил кто-то из сценаристов, но порыв фантазии было не остановить. Джон, конечно, на все согласен, композитор выбран, тема разрабатывается. Так что каждую пару недель Дени ездит сюда вместе с Джоном — и тихо кипит от злости. — Ты завтра говорить не сможешь, — замечает Дени. — Скорее всего, — хмыкает Джон и просит: — Нальешь еще чай? Добавь сладкого молока. Пожалуйста. — Хочешь, чтобы во рту был привкус кошачьего дерьма? — спрашивает Дени, послушно варганя напиток. — Это уже не в первый раз. Ты эстет. — Вижу, ты не в духе, — негромко замечает Джон. — Все хорошо, Дени? — Помимо того, что ты, полубольной, гробишься на этой репетиции, от которой мог легко отказаться? — тянет Дени, делает театральную паузу и цокает языком: — Все просто замечательно, любимый. — Я пою, и это больше не обсуждается, — отрезает Джон — и наставляет на него палец: — А ты — врешь. Очень некрасиво и нагло. И вместо того, — резче продолжает он, — чтобы устроить тебе разбор полетов, я вежливо интересуюсь, все ли хорошо. Воспользуйся случаем — излей душу. Смотрит Джон серьезно, куда серьезнее, чем несколько секунд назад. Дени, помедлив, тоже наливает себе чая с молоком — чтобы выиграть время. В телефоне почти всегда открыт закрепленный чат. В него, помимо Дени и Tab, входят также Tommi38, GardNuar900 и IsaakSuperStar. Чат подписан скучно: «Рабочие вопросы». Вернее было бы назвать «Малое собрание начинающих кино-мафиози» или «Романтики большого и малого кинобизнеса. Никогда не отчаиваются». Банальное «666» тоже неплохо подойдет. За последнюю пару месяцев они смогли обстряпать несколько мелких делишек. Ничего криминального — только дружеские услуги: рецензии, подписи, «лоббирование». Проблема в том, что GardNuar900 полностью на шее у Дени со всеми своими терзаниями, сомнениями и слюнями с соплями. Когда гроза, под кодовым названием «Айзек Ньютон», миновала, где-то в душе Гарда проклюнулась совесть. Душа у рыжего была, но сидела на редкость глубоко: режиссер почувствовал ее настойчивое клевание только, когда его подпись в смете одного из проектов друга Айзека уже больше месяца как поставлена, а бюджет подчистую освоен. Гард твердит, что это кумовство, коррупция, и очень, очень плохое дело. Будь воля Дени, он бы давно устроил Гарду полоскание мозгов, но за ним стояла честь коллектива. Кроме того, отчасти Гард прав. Подлоги могли вскрыться, и нехорошо, если помимо главных актеров этой теневой постановки, подтянут второстепенных. Дени хотелось бы дружить со всеми причастными, даже с сомневающимися. Особенно с сомневающимися. Ему нужно платить аренду, кормить Гремучку и жить счастливой жизнью с Джоном Грейвсом. Из-за последнего, кстати, он вынужден о многом умалчивать. Бедняге Джону и так тяжело, зачем рвать его душу такими мелочными пустяками? Вместо того чтобы исповедаться, Дени тяжело вздыхает, опускается прямо на пол у ног своего сурового духовного наставника и глухо сообщает: — Дзари звонила. Выкидыш. — Силы небесные, — выдыхает Джон, моментально поменявшись в лице. — Дени, мне так жаль. Как она себя чувствует? То есть, я хотел сказать… — Нормально, — грустно отмахивается Дени и кладет голову ему на колени. — Ее почистили. Там. Теперь только через год-полтора можно попробовать снова. — Дени, — помолчав, шепчет Джон и гладит его по волосам, — прости. Я и подумать не мог… Им ничего не нужно? Лекарства? Деньги? — Брось. У них все есть, — хмыкает Дени и снова вздыхает. — Все, кроме детей. «Это уже третий раз подряд», — не говорят они вдвоем, но подразумевают. Третий выкидыш за три года. В порядке ли его сводная сестра? В порядке ли молодая девушка, которая никак не может забеременеть? — Ей двадцать пять. Время еще есть, — тихо говорит Джон. — Нельзя терять надежду. — Ага. Я ей так и скажу, — бурчит Дени, вздыхает и целует Джона в колено. — Прости. Мне хреново. — Ничего, ничего, — бормочет Джон, лаская его. — Все хорошо, милый. Хорошо. «Ты святой, — думает Дени, снова целуя его. — Почему святые так хорошо играют исчадий?» Наверно, потому же, почему исчадия хорошо прикидываются святыми. Чужая природа намного понятнее собственной. Хотя бы внешне. «Я люблю тебя, мой святой. А ты любишь свое исчадие?» — хочется сказать вслух. Но едва Дени успевает подумать об этом, как в коридоре слышны голоса. Один, высокий, тоненький, почти визгливый, слышен особенно отчетливо. Грусть смывает злость, и Дени подскакивает. Джон, мягко придерживая его за локоть, просит: «Будь умницей, ладно?» — и смотрит такими глазами, что приходится его поцеловать. В гримерку, тем временем, входят несколько людей. Молодые — незнакомые Дени актеры. Посреди них: худощавый смуглый полурослик из Центрального союза. Расставшись с другими парнями, он бросается к Джону и крепко, энергично жмет ему руку, прибавляя с едва заметными восточным акцентом: — Отлично, Джонни, отлично! Это выступление будет легендарным! Мы можем прямо с ним выйти на открытые шоу! Ты сорвешь овации!.. — Прошу тебя, Гийом, — скромно улыбается Джон. — Если не хочешь жалеть меня, пожалей себя — с моим голосом мы вмиг опозоримся. — Вы только посмотрите на него! — оглядываясь, восклицает Гийом Морис. — Посмотрите! «Опозоримся»! В тебе столько харизмы, дорогой, столько силы. Еще несколько занятий, и тебя можно отправлять вместо фронтмена на… — Помилосердствуйте, сэр, — грустно говорит Дени с кроткой улыбкой. — Если мой босс потеряет голос, мы оба лишимся заработка. Вы обречете моего единственного сына на голодную смерть. — Дени шутит, — спешит вмешаться Джон, дернув Дени за рукав. — Дени! — громко говорит Морис и хватает руку Дени своими небольшими ладошками. — Рад, бесконечно рад познакомится с твоей грозной нянюшкой, Джон! Одного вашего имени, — добавляет он, лукаво глянув на Дени, — достаточно, чтобы беднягу бросило в дрожь. — Это греет сердце. Я проделал для этого немало работы, — серьезно говорит Дени. — У вас контракт о неразглашении? Джон ничего не рассказывает о репетициях. — Тебе будет неинтересно, — заявляет Джон, все еще цепляясь за его рукав. — Воистину. Кроме того, кухня во время готовки — зрелище не для слабонервных, — фыркает Морис, присаживаясь рядом. — Настоятельно рекомендую дождаться хотя бы сервировки. — Долго еще ждать? — печально и капризно спрашивает Дени. — Я очень голодный. — Любите музыку? — приподняв бровь, спрашивает Морис. — Обожаю, — улыбается Дени. — Но только на слух. — Живое ухо? Замечательно, — улыбается Морис в ответ. — Мистер Ньютон говорил, что вы полны талантов. — Жалко, толку от этого никакого, — фыркает Дени. — Айзек слишком добр. Не знал, что вы с ним знакомы. — Одно из моих достижений, — замечает Морис. — На этом проекте, впрочем, его не сложно достичь. Айзек с большим энтузиазмом общается со своими коллегами. — Очень общительный парень, — кивает Дени. — Очень страстный, — добавляет Джон. — В нем столько энергии и сил. — Это проект просто кипит жизнью, — подхватывает Дени. — Прекрасно чувствовать себя его частью. Вы на полную ставку, мистер Морис? — О, да. И вот это достижение по-настоящему ценное для меня, — заявляет Морис с улыбкой. — Я был никем, внештатный саунд-дизайнер второго разряда. Если бы не Айзек, никогда бы не попал сюда. — Взаимно, сэр, — улыбкой на улыбку отвечает Дени и добавляет: — Вы так и не сказали, когда закончите мучить моего начальника. Это важно, я намерен отметить этот день. Такой опыт, настоящий эксперимент. Не хотите присоединяться? — Приглашаешь на окончание моего эксперимента без моего согласия, Дениель? — с холодной театральной ленцой тянет Джон. — Много же вы себе позволяете. — Не желал вас обидеть, босс, — скромно опустив глаза, говорит Дени и резко заявляет Морису: — Мой начальник не желает видеть вас на нашем празднестве, сэр. — Я этого не говорил, — спешно вмешивается Джон. И Морис с Дени смеются.***
Вечером, массируя окоченевшие после долгой прогулки ноги Джона, Дени размышляет о том, как плотно Ньютон связан со всем этим проектом. Причины, конечно, очевидны, и следствия вполне ожидаемы. Но все же. Потрясающе. «Наплевать. Пусть строит свою маленькую империю и тиранит, кого и когда хочет. Главное, чтобы не трогал меня и Джона. Мы выйдем из этого дерьма либо с успехом, либо с наименьшими потерями. Третьего не дано». — Я люблю тебя, мой святой, — говорит Дени, целуя любимые ноги до колен. — А ты любишь свое исчадие? — Силы небесные, — сонно и грустно улыбается Джон. — Опять ты себя обижаешь. Зачем, милый? Ты — нежная, добрая душа. «Не дай демон», — думает Дени, сделав знак ангх, а вслух говорит: — Ты не ответил на вопрос. — Люблю. Конечно, люблю, — шепчет Джон и тянется его обнять. — Люблю, милый. «Мой вклад в будущее, — думает Дени, когда Джон ложится сверху и сгибается его колени, чтобы взять его. — Мой личный капитал». Может, небольшой, может, не на самой высокой ступени. Но он его, и Дени откусит пальцы любому, кто задумает его стащить.
