ПОД СЕНЬЮ СЕРЕБРА И ЗЕЛЕНИ

Субботнее утро встретило Гермиону не привычной пульсацией зачарованного будильника, а глухой, давящей тишиной, которая, казалось, просочилась в квартиру вместе с серым, промозглым туманом, окутавшим Ислингтон плотным, влажным одеялом. Она проснулась рано, по привычке, ещё до рассвета, и долго лежала без сна, глядя на то, как за окном медленно, нехотя проступают из мутной пелены очертания соседних домов. Уличные фонари ещё горели, но их свет был размытым, неверным, словно смотришь на мир сквозь грязное стекло. Рон рядом с ней спал. Он снова ворочался всю ночь, бормотал что-то во сне, несколько раз резко просыпался от собственного храпа, а под утро затих, распластавшись на животе поперёк всей кровати, так что ей достался лишь узкий край матраса, где она лежала, боясь пошевелиться. Одна его рука свесилась с кровати, пальцы касались пола, другая была подмята под подушку. Одеяло сползло, открывая его широкую, усыпанную веснушками спину. Он дышал тяжело, с присвистом, и в этом дыхании ей слышалась какая-то безнадёжность. Сегодня был день, которого она боялась больше, чем самого сложного заседания Визенгамота. Субботний ужин в Норе. Обязательный, не подлежащий обсуждению семейный ритуал, который повторялся с утомительной регулярностью каждые две недели. Для любого Уизли этот день был праздником — шансом собраться всем вместе, обменяться новостями, наесться до отвала и посмеяться. Но для Гермионы каждое такое собрание было испытанием. Её личный ад, старательно замаскированный под тепло, уют и запах домашней выпечки. Она наконец поднялась, стараясь не потревожить Рона, и на цыпочках прошла на кухню. Сварила себе кофе. Чёрный, без сахара, как всегда. Аромат свежемолотых зёрен на мгновение заполнил маленькое пространство, отгоняя тревогу. Она стояла у окна, смотрела на мокрую мостовую, на редких прохожих, которые спешили по своим делам, втягивая головы в плечи от холодного октябрьского ветра, и пыталась собраться с мыслями. Внутри неё всё сжималось от предчувствия. Ей предстояло несколько часов притворяться, улыбаться, делать вид, что она — часть этой большой, шумной, невероятно сплочённой семьи. Но она знала правду. Она была здесь чужой. Всегда была. И, вероятно, всегда будет. Около одиннадцати утра в дверях кухни появился Рон. Он был уже одет в тёмно-бордовую мантию, которую она подарила ему на прошлое Рождество. Мантия сидела на нём не лучшим образом — за последние пару лет он заметно раздался в плечах и в талии, и ткань натягивалась на спине, а пуговицы на животе грозили вот-вот оторваться. Его волосы были кое-как приглажены водой, но всё равно торчали в разные стороны непокорными рыжими вихрами, а на подбородке темнела трёхдневная щетина, которую он считал мужественной, но которая на деле делала его лицо неопрятным. Глаза его, голубые, как у всех Уизли, были мутными, с красными прожилками после вчерашнего вечера — он снова засиделся допоздна перед камином с бутылкой огневиски. — Ты ещё не готова? — спросил он вместо приветствия, и в его хриплом голосе прозвучало знакомое, уже ставшее привычным раздражение. — Мама ждёт нас к обеду. Она будет рвать и метать, если мы опоздаем. Ты же знаешь, как она относится к пунктуальности. Гермиона обернулась, всё ещё сжимая в руках чашку с остатками остывшего кофе. Она посмотрела на него, и на мгновение в груди шевельнулась старая, почти забытая нежность. Когда-то она любила его лицо, эти веснушки, этот нелепый вихор на макушке. Теперь это лицо вызывало лишь глухую, ноющую тоску. — Я почти готова, — ответила она спокойно. — Мне нужно только переодеться и взять подарок для твоей мамы. Я купила его ещё в четверг. — Подарок, — фыркнул Рон, и его лицо скривилось в презрительной гримасе. Он тяжело плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом, и закинул ногу на ногу. — Опять тратишь деньги на какую-то ерунду. Моя мама не нуждается в твоих подачках, Гермиона. Она не какая-то там магловская старуха, которой нужно задабривать подношениями. Она хочет видеть нас. Просто видеть. Вместе. Как нормальную… — он осёкся, видимо, хотел сказать «семью», но вовремя понял, что это слово в контексте их отношений прозвучит фальшиво. — Как нормальную пару. Повисла неловкая пауза. Слово «пара» повисло в воздухе, и Гермиона почувствовала, как оно царапает её изнутри. Пара. Они были парой уже почти семь лет. Семь долгих, изматывающих лет с тех пор, как война закончилась, и они, два израненных, измученных подростка, упали в объятия друг друга, ища утешения и тепла. Семь лет, в течение которых все их друзья успели определиться: Гарри и Джинни поженились, у них уже рос старший сын Джеймс и вот-вот должен был появиться второй ребёнок. Даже Невилл, вечно неуклюжий Невилл, недавно обручился с Ханной Аббот. А они с Роном всё ещё были «парой». Он так и не сделал ей предложение. Когда-то, в первые годы после Битвы, она ждала. Каждую годовщину, каждый её день рождения, каждое Рождество она замирала в ожидании, представляя, как он опустится на одно колено. Но он не опускался. Он дарил ей книги, билеты на квиддич, однажды даже подарил котёл — «потому что твой старый совсем проржавел». Но не кольцо. Со временем она перестала ждать. Ожидание сменилось привыканием, привыкание — апатией. Она убедила себя, что штамп в магловском паспорте или магический брачный контракт ничего не значат. Что главное — чувства. Но чувства, как она с ужасом осознавала всё чаще, тоже куда-то уходили, оставляя после себя лишь выжженную пустыню. — Я купила твоей матери шарф, — сказала она, тщательно контролируя голос. — Шёлковый, ручной работы. Из магазина мадам Малкин. Я думала, он подойдёт к её новой зелёной мантии. — Шарф, — Рон усмехнулся, и в этой усмешке было столько снисходительности, что Гермионе захотелось запустить в него чашкой. — Она не носит шарфы. Она говорит, что они колются и щекочут шею. Ты могла бы уже запомнить это за столько-то лет. Ты должна была купить ей что-нибудь для кухни. Новую сковороду, например, или набор для выпечки. Она обожает кухонные вещи. Но ты, конечно, об этом не подумала. Ты всегда думаешь только о себе, Гермиона. О своей работе, о своих законах. Она стояла, замерев, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она потратила почти час в Косом переулке в четверг, после изматывающего рабочего дня. Она обошла три магазина, придирчиво выбирая цвет и фактуру. Она думала о том, как Молли будет носить этот шарф холодными зимними вечерами, как он будет согревать её, как она, возможно, хоть на мгновение подумает: «А Гермиона-то не так уж плоха». Глупая, детская надежда. Рон разбил её вдребезги одним небрежным предложением. — Я стараюсь, Рон, — тихо сказала она. — Я правда стараюсь. Я хочу, чтобы твоя семья меня приняла. — Стараешься, — повторил он, поднимаясь с кресла и направляясь к камину. — Ты вечно стараешься, но у тебя почему-то никогда ничего не получается. Ладно, хватит. Нам пора. И прошу тебя, когда мы приедем, постарайся улыбаться. Мама терпеть не может, когда ты ходишь с этим своим траурным лицом. Она считает, что ты её осуждаешь. Он набрал горсть летучего пороха из банки на каминной полке и бросил в очаг. Пламя взметнулось изумрудной зеленью, осветив его лицо снизу, делая его резким, почти чужим. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается в тугой, ледяной ком. Она хотела возразить, сказать, что её лицо — это просто лицо уставшего человека, а не траурная маска. Но она промолчала. Спорить с ним было всё равно что биться головой о каменную стену — больно и бессмысленно. — Нора! — громко произнёс Рон и шагнул в зелёное пламя, исчезнув в водовороте искр. Гермиона на мгновение задержалась. Она взяла со стула аккуратно завёрнутый в серебристую бумагу подарок, перевязанный синей лентой, и прижала его к груди. Затем глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, шагнула в камин и чётко произнесла адрес. Мир закружился в бешеном водовороте — мелькание каминных решёток, вихрь сажи и золы, гул в ушах. А через несколько секунд она вылетела из камина гостиной Норы, споткнулась о край ковра и едва не упала, чудом удержав равновесие. Рон, который вышел на мгновение раньше, даже не обернулся, чтобы помочь ей. Нора встретила их своим обычным, ни с чем не сравнимым шумом и гамом, который обрушился на Гермиону, словно звуковая волна. Этот дом никогда не был тихим. Казалось, само его существо вибрирует от жизни, пронизывающей каждый его угол. Дом был старым, построенным несколько веков назад, но держался он, казалось, исключительно на магии и на упрямстве его обитателей. Стены его были кривоваты, полы скрипели, лестницы вели куда-то под немыслимыми углами, а комнаты громоздились одна над другой в причудливом архитектурном хаосе. Но во всём этом чувствовалась любовь, с которой поколения Уизли достраивали и перестраивали своё родовое гнездо. Гостиная, в которой она приземлилась, была большой и захламлённой. У одной стены стоял массивный, видавший виды диван, обитый тканью в цветочек, на котором уже разместились Гарри и беременная Джинни. У камина, в своём любимом продавленном кресле, сидел Артур Уизли с кипой газет на коленях. Часы с девятью стрелками, показывающими местоположение каждого члена семьи, мерно тикали на стене. Магические фотографии в рамах улыбались и махали руками. В воздухе витал умопомрачительный запах жареного мяса, картофельной запеканки, свежего хлеба и яблочного пирога — фирменный аромат субботнего обеда Молли. Но за всем этим теплом Гермиона чувствовала холод. Холод отчуждения. Она стояла на ковре перед камином, отряхивая с мантии сажу, и оглядывала комнату, полную людей, которые были ей почти семьёй. Почти. Вот это «почти» и было тем ножом, который проворачивался в сердце каждый раз, когда она здесь появлялась. Молли Уизли, грузная, дородная женщина, которая за послевоенные годы ещё больше раздалась вширь, но не потеряла той властной энергии, которая всегда заставляла окружающих подчиняться её воле, уже спешила к ним от дверей кухни. Её седеющие рыжие волосы были, как всегда, собраны в тугой пучок на затылке, а поверх домашнего платья был повязан её знаменитый передник в цветочек, испачканный мукой. Она вытирала руки кухонным полотенцем, и на её полном, румяном лице сияла широчайшая улыбка. — О, дорогие мои, вы пришли! — воскликнула она, раскидывая руки. Её голос, звучный и командный, перекрыл гомон гостиной. — А мы уже думали, не случилось ли чего! Ронни, мальчик мой, иди сюда! Она заключила Рона в медвежьи объятия, прижав его к своей необъятной груди. Рон, который на голову возвышался над матерью, неловко согнулся и похлопал её по спине. Молли отстранилась, взяла его лицо в свои пухлые ладони и внимательно осмотрела. — Ты похудел! — заявила она с тревогой. — Тебя что, не кормят? Выглядишь измождённым. Ну ничего, сегодня я тебя откормлю как следует. Затем она повернулась к Гермионе. Улыбка на её лице осталась, но в глазах, маленьких и острых, как у птицы, мелькнуло что-то колючее, оценивающее. Она не обняла её. Она лишь скользнула по ней быстрым взглядом, словно проводила инспекцию. — Гермиона, дорогая, — сказала она, и её голос, только что бывший тёплым и медовым, приобрёл лёгкий оттенок фальши. — Ты выглядишь уставшей. Очень уставшей. Под глазами круги, кожа серая. Опять работа? Ну, проходите, проходите. Я как раз поставила пирог, он скоро будет готов. Не стой столбом. — Здравствуйте, Молли, — Гермиона выдавила из себя улыбку, чувствуя, как деревянеют мышцы лица. — Это вам. Я подумала, что этот шарф хорошо подойдёт к вашей… — Ах, не стоило, — Молли взяла свёрток, даже не взглянув на него, и, не разворачивая, положила на столик у входа, где уже лежали какие-то свёртки и конверты. — Ты вечно тратишься на пустяки. Пойдём на кухню, поможешь мне. А вы, мальчики, идите к Артуру, он как раз хотел обсудить последний матч. Рон, не сказав Гермионе ни слова, тут же направился к камину, где Чарли и близнецы уже что-то оживлённо обсуждали. Гермиона проводила его взглядом, чувствуя, как внутри разливается знакомая горечь. Она осталась одна, в дверях, с фальшивой улыбкой на лице, и ей казалось, что она невидимка. — Гермиона! — услышала она спасительный голос. Гарри поднялся с дивана и направился к ней, оставив Джинни, которая приветливо помахала ей рукой. — Как ты? Он обнял её, крепко и искренне, и от этого объятия ей на мгновение стало легче. От Гарри пахло метлой, ветром и чем-то неуловимо знакомым, напоминающим о школе, о временах, когда всё было просто. — Держусь, — ответила она, уткнувшись на секунду в его плечо. — Тяжёлая неделя. — Знаю, — он отстранился и посмотрел ей в глаза своим пронзительным зелёным взглядом. — Я читал «Ежедневный пророк». Завтра голосование. Я буду в Визенгамоте, и я обещаю, я сделаю всё, что смогу. Ты проделала огромную работу, Гермиона. Этот закон должен быть принят. — Спасибо, Гарри. Ты не представляешь, как мне нужна эта поддержка. Он сжал её плечо и улыбнулся, но в его улыбке была тревога. Он тоже чувствовал напряжение, витавшее в воздухе. Он знал, как тяжело ей давались эти визиты в Нору. Гермиона огляделась. В углу гостиной, склонившись друг к другу, стояли Фред и Джордж. Они о чём-то перешёптывались, и до неё долетели обрывки фраз: — …слышал, она хочет дать оборотням полноценные рабочие места? Это же безумие. Кто будет защищать покупателей, если один из них в полнолуние забудет принять зелье? Гермиона сжала кулаки, но сделала вид, что не слышит. Она направилась на кухню, где Молли уже гремела посудой, но по пути её перехватил Артур. Он встал со своего кресла, отложив газету, и жестом подозвал её к себе. — Гермиона, можно тебя на минутку? Она подошла. Артур выглядел уставшим и каким-то притихшим, его обычно добрые глаза смотрели на неё с сочувствием. Он взял её за локоть и мягко отвёл в сторону, в относительно тихий угол рядом с часами. — Я хотел сказать тебе, — начал он негромко, — я читал о твоём законопроекте. Я, знаешь ли, стараюсь следить за тем, что происходит в Министерстве, даже если моя работа связана больше с магловскими артефактами, чем с законами. Это потрясающая инициатива, Гермиона. Действительно потрясающая. Ты предлагаешь то, о чём многие боялись даже заикнуться. Это правильно. Я всегда верил, что все магические существа, будь то оборотни, гоблины или даже маглы, заслуживают равного к себе отношения. Гермиона почувствовала, как в груди разливается теплая волна благодарности. Хотя бы кто-то здесь говорил с ней на одном языке. — Спасибо, Артур, — сказала она искренне. — Ваше мнение очень важно для меня. — Но, — Артур вздохнул, и его лицо омрачилось. Он бросил быстрый взгляд в сторону кухни, откуда доносился грохот кастрюль. — Молли… она не понимает. Она, знаешь ли, очень традиционна в своих взглядах. Она считает, что место женщины — дома, у очага. И что все эти законы — это не женское дело. — Я знаю, Артур, — Гермиона сжала губы. — Мы с ней… у нас разные взгляды на жизнь. — Дело не только во взглядах, — Артур понизил голос до шёпота. — Она переживает за Рона. Она считает, что ты… как бы это сказать… недостаточно посвящаешь ему времени. Я пытаюсь с ней говорить, но ты же знаешь её характер. Она упряма как гиппогриф. Я на твоей стороне, Гермиона, правда. Но прошу тебя… постарайся быть с ней помягче. Не провоцируй её. Ради мира в семье. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается горькое разочарование. Артур был добрым, хорошим человеком, но он был слабым. Всю жизнь он прогибался под свою громогласную жену, уступая ей во всех принципиальных вопросах. Он поддерживал её, но тайно, шёпотом, боясь быть услышанным. И в этом была его трагедия и трагедия всей семьи. — Я понимаю, — сказала она безжизненно. — Я не буду создавать проблем. Она отошла от него и направилась на кухню, чувствуя, как стены Норы давят на неё. Кухня была сердцем дома. Огромная, жарко натопленная, с низким потолком, с которого свисали связки сушёных трав. Огонь в очаге весело потрескивал, освещая медные кастрюли, развешанные по стенам. В центре стоял огромный деревянный стол, заваленный продуктами. Молли колдовала над плитой, помешивая что-то в огромном чугунном котле. — А, вот и ты, — сказала она, не оборачиваясь. — Хорошо. Возьми нож и нарежь морковь. И сельдерей. Только мельчи аккуратно, а не как в прошлый раз, крупными кусками. Гермиона сняла мантию и повесила её на спинку стула. Она взяла нож и приступила к работе. На кухне было жарко, пот выступил на лбу, и она почувствовала, как нарастает усталость. Молли молчала, но это молчание было напряжённым, как натянутая тетива. — Я слышала, у тебя завтра важный день, — сказала наконец Молли, и её голос прозвучал сладко, как сироп, но с ядовитой ноткой. — Голосование по этому… твоему закону. — Да, — ответила Гермиона, продолжая резать. — Законопроект о правах оборотней. Если его примут, это будет большой шаг вперёд для всего магического сообщества. — Шаг вперёд, — задумчиво повторила Молли, помешивая суп. — Знаешь, дорогая, я тоже когда-то была молодой. Тоже хотела изменить мир. Мы с Артуром, когда только поженились, бегали по всяким демонстрациям. Но потом появились дети. Сначала Билл, потом Чарли, потом Перси… И я поняла, что менять мир — это, конечно, хорошо. Но главное предназначение женщины — хранить мир в своём собственном доме. А ты, похоже, забыла об этом. — Молли, я не считаю, что семья и работа — это взаимоисключающие вещи, — сказала Гермиона, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Многие современные женщины успешно сочетают и то, и другое. — Сочетают, — Молли усмехнулась, и в этой усмешке был целый океан презрения. — Сочетают — это значит, что и там не дорабатывают, и здесь не додают. Ты посмотри на себя. Ты выглядишь ужасно. Глаза впали, кожа серая. Я тебя старше в три раза, а выгляжу бодрее. Ты ночами не спишь, пишешь свои бумажки, а Рон, мой мальчик, жалуется мне, что ты на него даже не смотришь. Что ты с ним холодна. — Я люблю Рона, — сказала Гермиона, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. — Я очень стараюсь, чтобы ему было хорошо. — Стараешься? — Молли наконец повернулась к ней, уперев руки в бока. Её лицо больше не было фальшиво-приветливым. Теперь это было лицо матери, защищающей своего детёныша. — Если ты стараешься, то почему он всё чаще говорит о тебе… с такой болью? Я вырастила его не для того, чтобы он страдал. Я вырастила его, чтобы он был счастлив. А ты делаешь его несчастным, Гермиона. Ты отталкиваешь его своей одержимостью. Ты думаешь, что твои оборотни важнее, чем твой мужчина? — Он не мой мужчина! — вырвалось у Гермионы, и она тут же пожалела об этом. — То есть… мы не женаты. Мы просто живём вместе. Молли прищурилась, и её лицо стало похоже на морду хитрой лисы. — Вот именно, — прошипела она, делая шаг к Гермионе. — Вы не женаты. И знаешь почему? Потому что Рон — мой сын, и я его хорошо знаю. Он не делает предложение, потому что сомневается. Потому что он не уверен, что ты — та женщина, которая сделает его счастливым. И я не могу его за это винить. Ты — не жена, Гермиона. Ты — временная попутчица. И если ты не изменишься, он рано или поздно найдёт ту, которая будет готова посвятить ему всю себя. Женщину, которая будет знать своё место. Слова ударили Гермиону, словно пощёчина. Она стояла с ножом в руке и чувствовала, как мир вокруг неё рушится. Молли говорила то, что она и сама боялась признать. Она знала, что Рон не делает ей предложение. Она убеждала себя, что это не важно, что штамп ничего не решает. Но сейчас, услышав это от его матери, она поняла, как сильно ей было нужно это признание. И как больно было его не получить. — Я… — её голос дрогнул. — Я не знаю, почему вы так ненавидите меня, Молли. Я всегда была добра к вашей семье. Я люблю Рона. Я… — Я не ненавижу тебя, — перебила её Молли, и на мгновение её голос стал почти усталым. — Я просто защищаю своего сына. От твоей одержимости. От твоей неспособности быть мягкой, женственной, заботливой. Ты слишком острая, Гермиона. Об тебя можно порезаться. А мужчине нужна мягкость. Ему нужно, чтобы его любили, а не перевоспитывали. Ты не любишь его. Ты хочешь сделать из него свой проект. Слёзы жгли глаза Гермионы. Она положила нож на стол так резко, что он звякнул. Она не могла больше находиться в этой душной кухне, рядом с этой женщиной, которая выворачивала её душу наизнанку, которая видела все её страхи и безжалостно била по ним. — Извините, мне нужно подышать воздухом, — выдавила она и, не дожидаясь ответа, выбежала из кухни. Она пробежала через гостиную, не замечая удивлённых взглядов, и выскочила через заднюю дверь в сад. Холодный, влажный воздух ударил в лицо, проникая под тонкую блузку. Она замерла, хватая ртом воздух, пытаясь унять дрожь. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их, позволяя им катиться вниз. Сад Норы был тихим и запущенным. Деревья уже почти сбросили листву, и голые ветви чёрными венами проступали на фоне серого, низкого неба. Старые качели, на которых они когда-то качались с Джинни, сиротливо скрипели на ветру. Грядки были пусты, только несколько тыкв сиротливо лежали на мёрзлой земле. Она опустилась на холодную деревянную скамейку, обхватила себя руками и заплакала. Она плакала тихо, беззвучно, чтобы не привлекать внимания. Плакала о своей усталости, о своём одиночестве, о том, что она, Гермиона Джин Грейнджер, лучшая ученица Хогвартса, героиня войны, превратилась в тень самой себя. Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, десять минут, может быть, полчаса. Холод пробрал её до костей, но она не двигалась. — Эй, — услышала она голос. Она подняла заплаканные глаза. Перед ней стоял Чарли Уизли. Он был в одной рубашке, несмотря на холод, его мощные, мускулистые руки были скрещены на груди. Его лицо, покрытое шрамами от ожогов — следами работы с драконами, — выражало спокойное участие. В руке он держал кружку с чем-то дымящимся. — Я подумал, тебе не помешает горячий чай, — сказал он, протягивая ей кружку. — Мама, конечно, не одобряет, когда гости пьют в саду из её парадного сервиза, но, думаю, сегодня можно сделать исключение. — Спасибо, Чарли, — она взяла кружку дрожащими руками. Чай был сладким и обжигающим. — Ты очень добр. Чарли сел рядом с ней на скамейку, и та жалобно скрипнула под его весом. Он не был похож на своих братьев. В нём было какое-то спокойствие, свойственное людям, которые имеют дело с опасными тварями и не боятся смерти. Он долго смотрел на голые ветви деревьев, а затем заговорил. — Я слышал, что произошло на кухне. Ну, не слышал, но догадываюсь. Мама у нас — это стихийное бедствие. У неё благие намерения, но методы… оставляют желать лучшего. — Она меня ненавидит, — тихо сказала Гермиона. — Нет, — Чарли покачал головой. — Она не ненавидит. Она боится. Она вложила всю себя в нас, и теперь она видит, как Рон, её любимчик, мучается. Она ищет причину, и проще всего обвинить тебя. Но я смотрю на тебя и вижу просто уставшую девушку, которая пытается делать свою работу. — Рон тоже считает, что я уделяю ему мало времени, — сказала Гермиона, глядя в кружку. — Рон, — Чарли вздохнул и почесал шрам на подбородке. — Рон вырос в тени. Сначала в тени братьев, потом — в тени Гарри. А теперь — в твоей тени, Гермиона. Ты невероятно талантлива, и это давит на него. Ему нужно чувствовать себя главным, а рядом с тобой он чувствует себя… недостаточным. Гермиона подняла на него глаза. Чарли говорил то, что она и сама подозревала, но никогда не формулировала. — Так что же мне делать? — спросила она с отчаянием. — Бросить работу? Сидеть дома и ждать его с ужином? — Я не знаю, — честно ответил Чарли. — Я не специалист по отношениям. Я специалист по драконам. Но я знаю одно: ты не должна ломать себя. Если ты сломаешься, ты потеряешь не только Рона, но и саму себя. А это слишком высокая цена. Может быть, вам просто нужно поговорить. Честно, без криков. Сказать друг другу, чего вы на самом деле хотите. И если окажется, что вы хотите разного… — он не закончил фразу, но она поняла. — Спасибо, Чарли, — прошептала она. — Ты единственный, кто поговорил со мной по-человечески. — Просто я вижу дальше своего носа, — он пожал плечами и встал. — И ещё, Гермиона. Мама сказала, что ты не жена Рона, и поэтому ты чужая. Знаешь, я думаю, что даже если бы вы были женаты, для неё ты всё равно осталась бы чужой. Дело не в штампе. Дело в том, что ты другая. И это не плохо. Просто так есть. Пойдём в дом, ты замёрзнешь. Он ушёл, оставив её одну. Она допила чай, поставила кружку на скамейку и посмотрела на небо. Тучи расступились, и сквозь них пробивался бледный, холодный свет осеннего солнца. Внутри неё тоже что-то сдвинулось. Слова Чарли, такие простые и честные, помогли ей увидеть ситуацию яснее. Она встала, отряхнула мантию и направилась обратно в дом. Она вошла в гостиную. Гул голосов на мгновение стих, когда все посмотрели на неё. Она увидела Рона — он сидел за столом, рядом с пустой тарелкой, и смотрел на неё с каким-то странным выражением, в котором смешались вина и раздражение. Она подошла к нему и тихо сказала: — Рон, можно тебя на минутку? Выйдем в сад. Он неохотно поднялся и последовал за ней. Они вышли на крыльцо, и она плотно закрыла за собой дверь. Вокруг было тихо, только ветер шумел в кронах деревьев. — Твоя мама только что сказала мне, что я тебе не пара, — начала она, глядя ему прямо в глаза. — Что ты не делаешь мне предложение, потому что не уверен во мне. Что я недостаточно хороша. Рон отвёл взгляд. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону. — Ты преувеличиваешь, Гермиона. Мама просто волнуется. Ты слишком близко к сердцу всё принимаешь. — Скажи мне честно, Рон, — она схватила его за рукав, заставляя посмотреть на неё. — Ты хочешь быть со мной? Ты видишь будущее? Или я для тебя просто привычка? Он молчал. Это молчание длилось, казалось, вечность. Его лицо дергалось, он открывал рот, чтобы что-то сказать, но слова застревали в горле. — Я не знаю, — сказал он наконец, и его голос был хриплым и чужим. — Я не знаю, чего я хочу. Я знаю, что я устал. Устал от твоих вечных претензий, от того, что ты вечно недовольна, от того, что моя мать не оставляет меня в покое. Может, нам просто нужно взять паузу? — Паузу, — повторила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты предлагаешь расстаться? — Я предлагаю не давить на меня! — взорвался он, и его голос зазвенел. — Ты вечно давишь, вечно требуешь! Мама права, с тобой невозможно быть счастливым! Ты превращаешь жизнь в бесконечную битву! Он развернулся и ушёл обратно в дом, хлопнув дверью. Гермиона осталась стоять на крыльце, чувствуя, как слёзы застилают глаза. Внутри дома продолжался шум и смех. Но для неё это был шум далёкого, чужого праздника, на который её не позвали. Она стояла под серым небом, среди голых ветвей, и чувствовала себя самым одиноким человеком на земле. Она не стала возвращаться за стол. Она вошла в дом через чёрный ход, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. В гостиной царило веселье. Близнецы запустили в воздух каких-то жужжащих фейерверков, Джинни смеялась, прикрывая живот руками, Гарри качал на колене маленького Джеймса. Рон сидел с Чарли и о чём-то оживлённо говорил, размахивая кружкой, словно и не было этого разговора на крыльце. Он не обернулся, когда она вошла. Никто не обернулся. Она подошла к камину, взяла горсть летучего пороха и бросила в огонь. Пламя вспыхнуло зелёным. — Ислингтон, дом семнадцать, — произнесла она чётко и шагнула в огонь. Никто её не остановил. Никто не окликнул. Она вышла из камина в своей холодной, тёмной квартире. Тишина оглушала. Она стояла посреди гостиной, в пальто, всё ещё пахнущая дымом камина и сажей, и чувствовала, как внутри неё разверзается огромная, чёрная пустота. Она сняла пальто, бросила его на стул. Прошла на кухню, достала из шкафа бутылку огневиски, которую Рон прятал за банками с консервированными персиками. Налила себе полстакана, выпила залпом. Горло обожгло, на глаза навернулись слёзы. Она села за стол, подпёрла голову руками и уставилась в одну точку. Она думала о своей работе. О том, что завтра — решающее голосование. О том, что весь этот ад, через который она прошла сегодня, был лишь прелюдией. О том, что её не ценят, не понимают, не любят. Но где-то в глубине души, под слоями боли и усталости, ещё теплился крохотный огонёк. Огонёк злости. Огонёк решимости. Она не сдастся. Она докажет им всем. Она докажет Молли, что она чего-то стоит. Она докажет Рону, что она не просто «временная попутчица». Она изменит этот чёртов мир, даже если для этого ей придётся идти по головам. Она выпила ещё глоток и почувствовала, как тепло разливается по телу. «Я сделаю это, — прошептала она в пустоту. — Я докажу им всем. Я не сломаюсь. Я — не тень. Я — Гермиона Джин Грейнджер. И я ещё заставлю их всех считаться со мной». Она встала, расправила плечи и пошла в спальню. Ей нужно было выспаться. Завтра был новый день. День битвы. И она собиралась выиграть эту войну, даже если весь мир был против неё.