ПОД СЕНЬЮ СЕРЕБРА И ЗЕЛЕНИ

Неделя, последовавшая за субботним ужином в Норе, превратилась для Гермионы в бесконечную, выматывающую череду серых, безликих дней, которые сливались в один сплошной, давящий ком усталости, обиды и глухого, застарелого отчаяния. Каждое утро она просыпалась с тяжелой, словно налитой свинцом головой, смотрела в белый потолок и пыталась найти в себе силы подняться. Её зачарованный будильник больше не пульсировал мягким светом — она отключила его, потому что этот свет стал вызывать у неё приступы тошноты. Вместо этого она просыпалась от холода, который, казалось, просочился в квартиру вместе с октябрьским туманом и поселился здесь навсегда. Квартира, которую она когда-то с такой любовью обустраивала, превратилась в склеп. В ней больше не пахло кофе и выпечкой, не слышалось музыки или смеха. Воздух был спертым, пропитанным запахом застарелого алкоголя и немытых тарелок. Рон почти не разговаривал с ней. Он уходил на работу в магазин близнецов раньше, чем она успевала проснуться, и возвращался глубокой ночью, когда она уже лежала в постели, на своей половине, притворяясь спящей. Она лежала, замерев, боясь пошевелиться, и слушала, как он входит в квартиру — его шаги были тяжелыми, шаркающими, как у старика. Он со стуком бросал ключи на тумбочку в прихожей, не разуваясь, проходил на кухню, и оттуда доносился характерный звон стекла о стекло — он доставал бутылку огневиски. Она слышала, как булькает жидкость, как он со вздохом опускается на стул, как зажигается свет в гостиной. Иногда он сидел так часами, глядя в одну точку, иногда начинал что-то бормотать себе под нос — обрывки фраз, в которых она не могла разобрать слов. Но она не выходила. Она лежала, вжавшись в край матраса, и молилась, чтобы он не зашёл в спальню. Она пыталась наладить контакт. Дважды за эту неделю она приходила с работы пораньше, закупала продукты в магловском супермаркете и готовила его любимые блюда — те самые, которые когда-то вызывали у него блаженную улыбку. Картофельное пюре с мясной подливкой, как у Молли. Жареная курица с хрустящей корочкой. Яблочный пирог, рецепт которого она выпросила у его матери несколько лет назад, когда ещё верила, что сможет стать частью этой семьи. Она стояла у плиты, помешивая соус, и в груди теплилась робкая, глупая надежда, что, может быть, запах еды вернет их в те времена, когда всё было просто. Но когда он приходил и видел накрытый стол, его лицо не выражало ничего, кроме усталого безразличия. Однажды он просто прошел мимо, даже не взглянув на тарелки. Во второй раз он остановился, посмотрел на пирог, и она увидела, как его губы скривились в презрительной усмешке. — Опять картошка? — спросил он, и его голос был пустым, лишенным даже обычного раздражения. — Ты даже готовить нормально не умеешь. У моей мамы получается в сто раз лучше. И вообще, я не голоден. Он развернулся и ушел на кухню, где его ждала бутылка. Гермиона осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках прихватку, и чувствовала, как внутри неё что-то крошится. Она выбросила пирог в мусорное ведро, и это действие показалось ей символичным — она выбрасывала ещё один кусочек их прошлого. Они спали в одной постели, но между ними была пропасть. Рон ложился на свою половину, поворачивался к ней спиной и почти мгновенно засыпал, оглашая квартиру своим храпом. Он не обнимал её, не желал спокойной ночи, даже не касался её даже случайно. Его тело было напряжено, словно её присутствие вызывало у него физический дискомфорт. Гермиона лежала без сна, глядя в его широкую, веснушчатую спину, и вспоминала, как когда-то они засыпали, переплетясь ногами, и он шептал ей на ухо всякие глупости, от которых она краснела. Теперь это казалось воспоминаниями из другой жизни. В четверг она задержалась на работе допоздна — готовила финальный пакет документов для Визенгамота. Голосование было назначено на понедельник, и каждый час был на счету. Она вернулась домой около десяти вечера. В квартире было темно и тихо. Она включила свет в прихожей и увидела на полу мужские ботинки, брошенные как попало. Рон был дома. — Рон? — позвала она, вешая пальто. Ответа не было. Она прошла в гостиную. Он сидел в темноте, в своем кресле, с бутылкой огневиски в руке. Камин не горел, и в комнате было холодно, как в погребе. Его глаза, тусклые и красные, уставились на неё, и в этом взгляде она не увидела ничего, кроме глухой, беспросветной апатии. — Ты где был? — спросила она, стараясь говорить ровно. — Я ждала тебя к ужину. — Где был, — медленно, по слогам, повторил он, и его язык заплетался. — Я был в баре. С братьями. Мы отмечали… не помню, что мы отмечали. А ты? Где была ты? Опять спасала мир? — Я работала, Рон. У меня в понедельник голосование. — Голосование, — он сделал глоток прямо из горлышка. — Конечно. Твоё чёртово голосование. Оно для тебя важнее всего. Важнее меня. Важнее нас. Гермиона глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках. — Я не хочу ссориться. Я пойду спать. — Да, иди, — он махнул рукой, расплескав виски на ковер. — Иди, спи. Ты только это и умеешь — спать и работать. Она ушла в спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось как сумасшедшее. Она слышала, как он продолжал что-то бормотать в гостиной, а потом раздался грохот — кажется, он швырнул пустую бутылку в стену. В пятницу вечером Рон не вернулся домой вообще. Гермиона ждала его, сидя на диване в гостиной, завернувшись в плед. Часы на каминной полке пробили десять, потом одиннадцать, потом полночь. Тишина в квартире стояла такая, что она слышала, как тикает магический хронометр на стене, как в трубах шумит вода, как за окном завывает ветер. Она пыталась читать — взяла с полки томик магловской классики, — но буквы расплывались перед глазами. В час ночи она не выдержала и позвонила Гарри. Тот ответил не сразу — видимо, она вытащила его из постели. Его голос был сонным и встревоженным. — Гермиона? Что случилось? — Гарри, Рон не вернулся домой. Ты не видел его? — Рон? — Гарри помолчал. — Нет, я был в Министерстве до восьми, потом сразу домой. Джинни плохо себя чувствовала, я возился с Джеймсом. Он не звонил мне. А что, у вас всё в порядке? — Да, — солгала она. — Всё в порядке. Наверное, он задержался у близнецов. Спасибо, Гарри. Извини, что разбудила. — Гермиона, — голос Гарри стал серьезным. — Если у вас проблемы, ты можешь мне рассказать. Я всегда на твоей стороне, ты же знаешь. — Я знаю. Всё хорошо. Спокойной ночи. Она повесила трубку и тут же набрала номер магазина близнецов. Ответил Фред — или Джордж, она не могла различить их голоса по телефону. — Алло? «Вредилки Уизли», чем могу помочь в этот прекрасный час? — Это Гермиона. Рон у вас? — Гермиона? — голос близнеца стал удивленным. — Нет, его здесь нет. Он ушел от нас часов в девять, сказал, что пойдет домой. Он был… ну, скажем так, не совсем трезв. А что, он не пришёл? — Нет, — она почувствовала, как внутри всё холодеет. — Не пришёл. — Мерлин, — в трубке послышался вздох. — Слушай, я уверен, он просто где-то загулял с друзьями. Может, завернул в «Дырявый котёл». Не волнуйся, он здоровый лось, с ним ничего не случится. Но если что — звони, мы подключимся. — Спасибо. Она положила трубку и осталась сидеть в тишине. Где он? С кем? В голову лезли самые отвратительные, унизительные мысли. Мысли о том, что он с другой женщиной. Мысли, которые она гнала от себя, но которые с каждым днем становились всё навязчивее. Он возвращался домой поздно, от него пахло чужими духами, на подушке оставались следы помады — всё это складывалось в картину, которую она отказывалась видеть. Она сидела в темноте и ждала. В два часа ночи она подбросила дров в камин и разожгла огонь, просто чтобы было не так одиноко. В три часа она заварила себе чай, но он остыл, так и не тронутый. К четырём утра она перестала ждать. Она легла на диван, укрылась пледом и уставилась в потолок, чувствуя, как внутри неё разрастается огромная, чёрная дыра. Он появился около пяти утра. Гермиона услышала, как ключ царапает замочную скважину, как кто-то чертыхается за дверью. Она вскочила с дивана и бросилась в прихожую. Дверь распахнулась, и в квартиру ввалился Рон. Он был в ужасающем состоянии. Его рубашка была наполовину расстегнута, волосы всклокочены, а лицо приобрело нездоровый, сероватый оттенок. От него несло перегаром так, что Гермиона невольно отшатнулась. Он с трудом держался на ногах, цепляясь за дверной косяк, и его мутные глаза с трудом сфокусировались на ней. — Ты… ждала меня? — пробормотал он заплетающимся языком, и на его лице появилась кривая, пьяная усмешка. — Как трогательно. Ты всё-таки умеешь ждать. А я думал, ты умеешь только… ик… работать. — Где ты был? — спросила она, и её голос прозвучал холодно и резко. — Я звонила Гарри. Я звонила близнецам. Я сходила с ума. — Где я был? — он оттолкнулся от косяка и, шатаясь, прошел в гостиную, едва не снеся вазу с тумбочки. — Я был там, где мне рады. Где меня не пилят. Где я могу выпить и поговорить с нормальными людьми, которые не смотрят на меня, как на дерьмо. — Я не смотрю на тебя, как на дерьмо! — воскликнула она. — Я беспокоилась о тебе! — Беспокоилась? — он резко обернулся, и его глаза сверкнули злобой. — Ты беспокоилась? Да тебе плевать на меня! Тебе плевать на всё, кроме твоих чёртовых оборотней, твоих законов, твоей карьеры! Ты даже не женщина, Гермиона! Ты — машина! Робот! Холодная, бездушная машина! — Рон, успокойся, — она попыталась подойти к нему, взять его за руку, но он грубо оттолкнул её. — Не трогай меня! — заорал он. — Ты думаешь, что ты самая умная? Да? Ты думаешь, что я тупой, что я ничего не понимаю? Все говорят, что я подкаблучник! Что я живу с женщиной, которая вертит мной как хочет! Мои братья смеются надо мной за моей спиной! — Кто это говорит? — спросила она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я никогда так не думала о тебе! Никогда! — Ты не думала? А чего ты тогда ждешь? — он шагнул к ней, и его лицо исказила гримаса ненависти. — Почему ты до сих пор со мной? Думаешь, я не знаю? Я знаю! Ты ждешь, что я сделаю тебе предложение! Ты ждешь кольца, как все эти дуры, которые хотят замуж! Но я не сделаю тебе предложение, слышишь? Никогда! Потому что моя мама права — ты не та женщина, которая нужна мне! Ты не умеешь готовить, не умеешь заботиться, ты даже в постели — бревно! Я должен был остаться с Лавандой! Она хотя бы знала, как доставить мужчине удовольствие! Она не притворялась, что она лучше всех! Слова ударили её, словно пощёчина. Гермиона замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. Каждое его слово было как удар ножом — меткий, продуманный, бьющий в самое больное место. Она чувствовала, как кровь отливает от её лица, как внутри что-то обрывается. — Лаванда? — прошептала она, и голос её сорвался. — Ты… ты жалеешь, что не с ней? — Да! — выкрикнул он, и его голос зазвенел. — Да, жалею! Она была тёплой, она была весёлой, она не смотрела на меня сверху вниз! А ты… ты всегда считала меня идиотом! Всегда! Ещё со школы! Ты думала, что я недостаточно хорош для тебя! И знаешь что? Может, ты и права! Может, я действительно недостаточно хорош! Но и ты недостаточно хороша для меня, слышишь? Ты — толстая, скучная, занудная, ты даже в постели холодна как рыба! Я только из жалости был с тобой все эти годы! Из жалости! Гермиона отшатнулась, как от удара. Её лицо побелело, из глаз хлынули слёзы. Она не могла дышать. Воздух застрял в горле. Она стояла и смотрела на него — на человека, которого она любила до безумия, ради которого она стерла память собственным родителям, ради которого она рисковала жизнью, — и не узнавала его. Перед ней стоял чужой, жестокий, пьяный мужчина, который с наслаждением топтал её душу. — Зачем ты так? — выдавила она сквозь слёзы. — Что я тебе сделала? Я любила тебя, Рон! Я всё для тебя делала! Я терпела твою мать, я терпела твои пьянки, я работала на двух работах, пока ты сидел без дела! Я всё это делала ради нас! — Всё ты делала ради себя! — он замахнулся рукой, и она инстинктивно сжалась, ожидая удара. Но он не ударил. Вместо этого он схватил её за запястье — то самое, которое когда-то сжимал на выпускном балу, танцуя с ней вальс. Он сжал его с такой силой, что она вскрикнула от боли. Его пальцы, грубые и горячие, впились в её нежную кожу, пережимая сосуды. Она почувствовала, как хрустнули её кости. — Ты будешь делать то, что я скажу! — прорычал он ей в лицо, обдавая запахом перегара. — Если ты хочешь быть со мной, ты бросишь свою дурацкую работу! Ты станешь нормальной женщиной, которая сидит дома, готовит еду и рожает детей! А не носится по Министерству, защищая всяких уродов! — Отпусти! — закричала она, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. — Ты делаешь мне больно! Отпусти меня, Рон! — Сначала скажи, что ты согласна! — он встряхнул её, как тряпичную куклу. — Скажи, что ты бросишь эту работу! Скажи, что ты станешь моей! Полностью моей! А не будешь разбрасываться на всех подряд! — Нет! — выкрикнула она, и в её голосе прозвенела сталь, рождённая отчаянием. — Нет, я не брошу! Я не откажусь от себя! Я не стану твоей тенью! В его глазах что-то вспыхнуло — что-то тёмное, первобытное, пугающее. Он сжал её запястье ещё сильнее, и она почувствовала, как под его пальцами лопаются мелкие сосуды. Боль была невыносимой. Она вскрикнула и, собрав все силы, резко выдернула руку. Ей это удалось, но при этом он оцарапал её кожу, оставив на ней глубокие, кровоточащие борозды. Она отскочила назад, прижимая раненую руку к груди. На её запястье уже набухали багровые, уродливые пятна, которые завтра превратятся в синяки. — Ты… — прошептала она, глядя на него с ужасом. — Ты поднял на меня руку. Он стоял, тяжело дыша, и его лицо постепенно теряло агрессивное выражение, сменяясь растерянностью. Он посмотрел на свою руку, потом на её запястье, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на ужас перед самим собой. — Я… я не хотел, — пробормотал он. — Ты сама виновата. Ты довела меня. Гермиона не ответила. Она молча развернулась, прошла в спальню и закрыла дверь на замок. Её трясло. Она слышала, как он подошел к двери и остановился. — Гермиона, открой, — его голос стал тише, в нём появились умоляющие нотки. — Я перебрал. Я не соображал, что говорил. Я не это имел в виду. Она не ответила. — Гермиона! — он постучал в дверь кулаком. — Ну прости меня! Я дурак! Я был пьян! Ты же знаешь, я иногда говорю гадости, когда выпью! Это ничего не значит! Она стояла, прижимаясь спиной к двери, и смотрела на своё запястье. Кожа была разодрана, кровь сочилась из царапин, синяки набухали на глазах, становясь из красных фиолетовыми. Она не плакала. Слёзы кончились. Внутри была только ледяная, звенящая пустота. — Пожалуйста, выйди, — он больше не кричал. Он почти хныкал. — Я не смогу уснуть, если мы не помиримся. Я люблю тебя. «Люблю». Это слово, сорвавшееся с его губ после всего, что он наговорил, прозвучало как издевательство. Она закрыла глаза и представила себе лицо Молли Уизли, её сладкую, ядовитую улыбку. «Ты отталкиваешь моего сына». «Ты не та женщина, которая ему нужна». Мать была права. Она отравила сына своим ядом, и теперь он сам стал ядовитым. Она слышала, как он отошел от двери, как его шаги прошелестели в гостиную. Потом наступила тишина. Гермиона легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Сон не шёл. Она лежала и думала, прокручивая в голове каждый момент этой ужасной ночи, каждое слово, которое он сказал. «Холодная как рыба». «Толстая, скучная, бездарная в постели». «Я должен был выбрать Лаванду». «Я только из жалости с тобой». Эти слова впечатались в её память, как клеймо, и она знала, что уже никогда не сможет забыть их. Она думала о своей жизни. О том, как она, самая яркая ведьма своего поколения, превратилась в затравленную, униженную женщину, которая прячется в собственной спальне от мужчины, которого она боялась. Она вспоминала свои школьные годы, когда она была полна надежд и амбиций. Она хотела изменить мир, сделать его лучше, справедливее. И что же теперь? Она сидит в этой клетке, которую сама для себя построила, и не может найти выхода. Она не заметила, как наступило утро. Серый, тусклый свет просочился сквозь жалюзи, окрасив комнату в безжизненные тона. Гермиона села на кровати. Её тело ломило, голова была тяжелой, как после долгой болезни. Она посмотрела на своё запястье — синяки расцвели во всей красе, тёмно-фиолетовые, почти чёрные по краям, отпечатки его пальцев. Она потрогала их — было больно. Она бесшумно открыла дверь спальни и вышла в гостиную. Рон спал на диване, свернувшись калачиком, всё в той же грязной рубашке, в которой пришёл вчера. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и во сне он выглядел не злым, а скорее несчастным. Она стояла и смотрела на него, и в её груди боролись два чувства: остатки любви, которая никак не хотела умирать, и жгучая, ледяная обида. Она прошла на кухню, стараясь не греметь посудой, и заварила себе кофе. Руки дрожали. Она села за стол, сжала чашку ладонями и уставилась в одну точку. В голове роились обрывки мыслей. Что делать? Остаться? Простить? Сделать вид, что ничего не произошло, как она делала уже много раз? Или уйти? Но куда? К родителям? Но тогда придётся всё им рассказать, а она не знала, хватит ли у неё сил смотреть в их глаза и признаваться в своём поражении. Она допила кофе и приняла решение. Она вернулась в спальню и достала из-под кровати свою старую магловскую дорожную сумку — потертую, кожаную, с которой она когда-то уезжала в Хогвартс. Она открыла шкаф и начала складывать вещи. Делала она это механически, без эмоций. Пара мантий. Блузки. Джинсы. Носки. Зубная щётка. Книги. Она не брала ничего лишнего — только самое необходимое. Вещей, которые напоминали бы о Роне, она не тронула. Когда сумка была почти собрана, она услышала шорох за спиной. Она обернулась и увидела Рона, стоящего в дверях спальни. Он был взлохмачен, глаза опухшие, и на его лице застыло выражение глубокой растерянности и похмельной муки. Он смотрел на сумку, на неё, и до него медленно доходило происходящее. — Что ты делаешь? — спросил он хрипло. — Я ухожу, — ответила она, не глядя на него, и застегнула молнию на сумке. — Что значит — уходишь? — он шагнул в комнату. — Куда? — К родителям. Мне нужно время подумать. Рон провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки сна. — Из-за вчерашнего? — спросил он, и в его голосе послышались виноватые нотки. — Я же сказал, я был пьян. Я наговорил лишнего. Ты же знаешь, я не соображал, что несу. — Ты говорил это не в первый раз, — сказала она ровно, поднимая на него глаза. — Ты унижал меня раньше. Ты унижал меня при своей семье. Ты позволял своей матери унижать меня. И вчера ты перешёл черту. Ты схватил меня. Ты сделал мне больно. Вот, — она задрала рукав и показала ему синяки. — Это то, что ты сделал. Он уставился на её запястье. Его лицо побледнело, челюсть отвисла. Он протянул руку, словно хотел прикоснуться к синякам, но она отдёрнула руку. — Я… я не знал, что так сильно, — пробормотал он. — Я не хотел. Прости меня. Пожалуйста, прости. — Простить? — она горько усмехнулась. — Ты думаешь, что слово «прости» может стереть всё, что ты сказал? Ты назвал меня толстой, скучной и холодной. Ты сказал, что жалеешь, что не остался с Лавандой. Ты сказал, что я не женщина, а машина. Это нельзя просто так простить, Рон. Это останется здесь, — она прижала ладонь к груди, туда, где сердце. — Навсегда. — Я не это имел в виду, — он шагнул к ней, и его глаза наполнились слезами. — Ты самая лучшая. Ты самая умная, самая красивая. Я просто дурак. Я ненавижу себя за то, что сказал. Но я не могу без тебя, Гермиона. Ты — всё, что у меня есть. — У тебя есть твоя семья, — сказала она холодно. — У тебя есть твоя мать, которая всегда будет на твоей стороне. А я… я устала бороться за нас в одиночку, Рон. Я устала. — Я изменюсь! — он упал на колени прямо перед ней, схватив её за руки. — Клянусь, я изменюсь. Я перестану пить. Я поговорю с мамой. Мы уедем отсюда. Мы начнём всё сначала. Только не уходи. Пожалуйста, не уходи. Она смотрела на него сверху вниз, на этого большого, сильного мужчину, который стоял перед ней на коленях и плакал, и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Часть её хотела упасть рядом с ним, обнять его, разрыдаться и сказать: «Давай попробуем ещё раз». Это было бы так легко. Так привычно. Но другая, только что родившаяся часть, холодная и ясная, говорила: «Он не изменится. Он будет говорить это каждый раз, а потом всё повторится снова. И в следующий раз он не просто схватит тебя за руку. В следующий раз он ударит». — Я должна уйти, — сказала она тихо. — Если у нас есть шанс на будущее, нам нужно побыть отдельно. Мне нужно подумать. И тебе нужно подумать. О себе, о своей жизни, о том, чего ты на самом деле хочешь. Она высвободила свои руки из его хватки, взяла сумку и направилась к выходу. Рон поднялся с колен и пошёл за ней. — Гермиона! — позвал он, когда она уже стояла у камина с горстью летучего пороха в руке. — Ты вернёшься? Она обернулась и в последний раз посмотрела на него. Его лицо было залито слезами, плечи поникли, и в этот момент он был похож на маленького потерянного мальчика, того самого, с чумазым носом из Хогвартс-экспресса. — Я не знаю, — сказала она правду. — Я правда не знаю. Она бросила порох в камин и шагнула в зелёное пламя. Дом родителей встретил её тишиной, уютом и запахом свежеиспечённого хлеба. Она вылетела из камина в их небольшой, скромной гостиной, которая за эти годы почти не изменилась — тот же старый, но удобный клетчатый диван, те же книжные полки, заставленные медицинскими журналами отца и любовными романами матери, те же фотографии в рамках на каминной полке: её детские снимки, их семейный портрет в Австралии, фото с её выпускного. В камине уютно потрескивал огонь, и Гермиона, оказавшись в этом безопасном, знакомом с детства пространстве, почувствовала, как плотина, которую она возводила внутри себя всю эту ночь, даёт трещину. Джин Грейнджер сидела в кресле у окна и вязала шарф. При виде дочери, которая вывалилась из камина с дорожной сумкой в руке, бледная, с красными от бессонницы глазами, она вскочила так резко, что клубок шерсти упал на пол и покатился под диван. — Гермиона! Боже мой! Что случилось?! Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но вместо слов из её горла вырвался сдавленный, хриплый всхлип. Она попыталась сдержаться, но не смогла. Сумка выпала из её ослабевших пальцев, и в следующую секунду она уже упала на колени, а слёзы хлынули из глаз потоком, смывая остатки самообладания. Она рыдала так, как не рыдала с самого детства — громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом, как будто всё то горе, которое она копила в себе месяцами, сейчас вырывалось наружу, разрывая внутренности. Джин бросилась к ней, опустилась на пол рядом с ней и обняла её так крепко, как только могла. Она не задавала вопросов, не требовала объяснений. Она просто прижимала свою взрослую, но сейчас такую беспомощную дочь к своей груди и гладила её по волосам, шепча что-то ласковое и бессмысленное, что обычно шепчут матери, когда успокаивают плачущих детей. На шум из кухни вышел Уильям Грейнджер. Он был в домашнем свитере и тапочках, в руке держал газету. Увидев свою дочь на полу, рыдающую в объятиях жены, он замер. Его лицо, обычно спокойное и добродушное, мгновенно окаменело. Он отбросил газету и быстрым шагом подошёл к ним. — Что произошло? — спросил он, и в его голосе, несмотря на внешнее спокойствие, зазвучала сталь. — Что он с тобой сделал? Гермиона не могла ответить. Она продолжала плакать, уткнувшись в плечо матери. Тогда Джин подняла на мужа глаза, полные тревоги, и тихо сказала: — Дай ей минуту, Уильям. Дай ей отдышаться. Они помогли Гермионе подняться и перейти на диван. Джин села рядом, держа дочь за руку, а Уильям опустился в кресло напротив, и его взгляд был прикован к её лицу. Гермиона вытерла слёзы рукавом, и именно тогда Джин заметила синяки на её запястье. Она ахнула, схватила руку дочери и осторожно, словно боясь причинить боль, закатала рукав. — Что это?! — воскликнула она, и её голос задрожал. — Откуда это?! Уильям подался вперед и увидел отвратительные багрово-фиолетовые отпечатки пальцев на тонком запястье его дочери. Его лицо сначала побелело, потом побагровело. Он медленно поднялся с кресла, и в этот момент он был страшен — невысокий, лысеющий дантист, но в его глазах горела такая ярость, которую Гермиона никогда не видела у своего мягкого, интеллигентного отца. — Это сделал Рон? — спросил он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Этот рыжий ублюдок поднял на тебя руку? — Папа, пожалуйста, успокойся, — прошептала Гермиона. — Я успокоюсь, когда ты ответишь, — Уильям сжал кулаки. — Это он? — Да, — выдохнула она, и это короткое слово прозвучало как приговор. Уильям резко развернулся и сделал шаг к камину. — Я убью его, — сказал он. — Я сейчас же пойду туда и убью его. Я разнесу эту чёртову Нору по кирпичику. Я заставлю его пожалеть о том дне, когда он впервые посмотрел на мою дочь! — Уильям, стой! — Джин вскочила и схватила мужа за руку. — Не делай глупостей! Ты не маг, ты не сможешь с ними справиться! Успокойся и сядь! — Плевать, что я не маг! — закричал Уильям, и его голос сорвался. — Я отец! И я не позволю какому-то мальчишке калечить мою дочь! Я предупреждал её! Я говорил, что этот парень — бездельник, что он ей не пара! Но разве меня кто-то слушал?! — Папа! — Гермиона поднялась с дивана, шатаясь, и подошла к отцу. Она взяла его сжатые кулаки в свои ладони и заставила посмотреть ей в глаза. — Папа, прошу тебя. Я сама разберусь. Твоя ярость сейчас не поможет. Я пришла к вам, потому что мне нужна ваша поддержка, а не месть. Пожалуйста. Просто побудьте со мной. Уильям посмотрел на неё, и в его глазах ярость смешалась с болью. Он обнял её, крепко, до хруста, и она почувствовала, как дрожат его руки. — Моя девочка, — прошептал он, и его голос предательски дрогнул. — Моя храбрая, умная, прекрасная девочка. Что он с тобой сделал? Как он посмел? Ты — лучшее, что есть в этом мире. Ты не заслужила такого обращения. Слышишь? Не заслужила. Они стояли втроём, обнявшись, посреди гостиной, и плакали — все трое. Джин тихо всхлипывала, уткнувшись в плечо мужа, а Гермиона позволяла себе наконец быть слабой, быть дочерью, а не героиней, не «самой умной ведьмой», не автором законопроекта. Просто маленькой девочкой, которая пришла к родителям за утешением. Позже, когда первые волны эмоций схлынули, Джин заварила свой фирменный травяной чай с ромашкой и мелиссой, а Уильям разжёг камин посильнее, и они сели в гостиной, укутав Гермиону в старый пушистый плед. За окном сгущались сумерки, дождь мелко стучал по стеклу, но в доме было тепло и уютно. Гермиона, сжимая в руках кружку с горячим чаем, начала рассказывать. Сначала запинаясь, с трудом подбирая слова, потом всё более свободно, словно прорвало нарыв. Она рассказала им всё. О том, как Рон не сделал ей предложение за семь лет, хотя все их друзья давно переженились. О том, как Молли Уизли при каждом удобном случае унижала её, называла плохой хозяйкой и неподходящей партией для сына. О том, как Рон пил всё чаще, как возвращался домой поздно, пропахший чужими духами. О скандале в Норе, когда никто из семьи не встал на её сторону, даже Артур, который всегда казался ей союзником. О том, как она пыталась готовить, убирать, угождать, но каждое её усилие разбивалось о стену его равнодушия и презрения. И, наконец, она рассказала о вчерашней ночи. О том, что он сказал ей. О Лаванде. О том, что она «толстая, скучная и холодная». О том, как он схватил её за руку и сжал так, что остались синяки. — Он сказал, что я никогда не стану настоящей женой, — прошептала Гермиона, глядя в огонь. — Он сказал, что его мать права. Что я — неудачница. Когда она закончила, в комнате воцарилась тишина. Джин сидела, закрыв рот рукой, и по её щекам катились слёзы. Уильям молчал, но его лицо было красноречивее любых слов — на нём была написана смесь ледяной ярости и беспомощности. — Ты не неудачница, — сказала наконец Джин, и её голос, обычно мягкий и мелодичный, прозвучал твёрдо и резко. — Слышишь меня, Гермиона? Ты — моя дочь. Ты пережила войну, ты спасла мир, ты строишь карьеру, которая меняет жизни людей. Если кто-то и неудачник, то это он. Это он не сумел разглядеть сокровище, которое было у него в руках. — Джин права, — подхватил Уильям, и его голос был хриплым от сдерживаемого гнева. — Этот парень — он даже не достоин вытирать пыль с твоих туфель. Он слабый, трусливый мальчишка, который прячется за юбкой своей матери. Настоящий мужчина никогда, слышишь, никогда не поднимет руку на женщину и не скажет ей тех слов, которые сказал тебе он. Это не любовь, Гермиона. Это насилие. Эмоциональное и физическое. И ты не должна этого терпеть. — Но я люблю его, — прошептала Гермиона, и по её щекам снова потекли слёзы. — Вернее, любила. Или люблю того, кем он был раньше. Я не знаю. Я запуталась. Я вложила в эти отношения семь лет своей жизни. Мне страшно всё бросить. Мне страшно признать, что всё было зря. Джин пересела на диван рядом с дочерью и взяла её руки в свои. — Послушай меня, милая, — сказала она, глядя ей прямо в глаза. — Время, потраченное на отношения, которые приносили тебе радость и опыт, не может быть зря. Даже если эти отношения закончились болью. Ты выросла, ты стала сильнее, ты узнала, чего ты не хочешь в своей жизни. Но если ты останешься с ним сейчас, после всего, что он сделал, ты предашь саму себя. Ты дашь ему разрешение и дальше тебя унижать. И это будет длиться бесконечно. Ты готова к этому? — Нет, — прошептала Гермиона. — Не готова. — Тогда ты знаешь, что делать, — мягко сказал Уильям. — Это не слабость — уйти от того, кто причиняет тебе боль. Это сила. Это уважение к себе. И какой бы выбор ты ни сделала, мы будем рядом. Мы всегда будем рядом. Гермиона почувствовала, как тёплая волна благодарности захлёстывает её. Она посмотрела на родителей — на мать, чьи глаза были полны слёз и бесконечной любви, на отца, чьи сжатые кулаки всё ещё дрожали от едва сдерживаемой ярости. Они были рядом. Они всегда были рядом. Даже когда она стерла им память и отправила на другой конец света, они, сами того не зная, ждали её. И когда она вернула их, они приняли её обратно, не задавая лишних вопросов. Она была им нужна. И они были нужны ей. — Я так люблю вас, — прошептала она. — Я не знаю, что бы я без вас делала. — Тебе и не нужно это знать, — улыбнулась сквозь слёзы Джин. — Потому что мы всегда будем с тобой. Они просидели так до позднего вечера, разговаривая, плача, иногда даже смеясь, когда Джин вспоминала какие-то забавные истории из детства Гермионы, пытаясь отвлечь её. Уильям заказал пиццу из магловской доставки, и они поужинали прямо в гостиной, на полу, как в старые добрые времена. Ночью Гермиона лежала в своей старой комнате. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как она в одиннадцать лет уехала в Хогвартс. Книжные полки были заставлены детскими книгами, старыми учебниками и потрёпанными томами энциклопедий, которые она зачитывала до дыр. Стены были оклеены блёклыми фотообоями с изображением звёздного неба. На подушке сидел её старый плюшевый кролик с оторванным ухом, которого она когда-то прижимала к себе, когда ей было страшно. Сейчас она снова прижала его к себе. Она смотрела в потолок, где всё ещё светились фосфорные звёзды, наклеенные ею в детстве, и думала. Думала о Роне. О том, как он стоял на коленях и умолял её не уходить. О том, как он плакал. Он ведь не злой, говорила она себе. Он просто запутавшийся, сломленный человек, который не может найти своё место в жизни. Человек, который вырос в тени великих братьев и великих друзей. Человек, которого мать убедила в том, что он заслуживает большего, чем он есть, и который теперь ненавидит себя за то, что не может этому соответствовать. Но разве это оправдание? Разве его проблемы дают ему право топить её в грязи, унижать, оскорблять, поднимать на неё руку? Нет. Тысячу раз нет. Она вспомнила слова отца: «Настоящий мужчина никогда не поднимет руку на женщину». Рон поднял. Он перешёл черту, после которой дороги назад нет. Но, несмотря на это, где-то в глубине души она всё ещё надеялась на чудо. Она вспоминала того Рона, которого полюбила. Того, который в тринадцать лет стоял на сломанной ноге между ней и предполагаемым убийцей и говорил: «Если хочешь убить Гарри, тебе придётся убить и нас». Того, кто обнимал её после Битвы, грязный, уставший, пропахший дымом и гарью, и шептал: «Мы живы. Мы вместе. Это всё, что имеет значение». Куда делся тот Рон? Может ли он вернуться? Или он исчез навсегда, раздавленный грузом собственных комплексов и материнского влияния? Ответа у неё не было. Она лежала, гладила плюшевого кролика и думала о своей жизни. Завтра ей предстояло вернуться в Министерство и подготовиться к понедельничному голосованию. Её законопроект висел на волоске, и она не имела права расклеиться. Она должна была быть сильной. Ради оборотней, которые ждали этого закона десятилетиями. Ради себя. Ради того, чтобы доказать Молли Уизли и всем остальным, что она — не просто «девушка Рона», а самостоятельная, сильная, успешная женщина. «Я попробую дать ему ещё один шанс, — подумала она, и эта мысль была горькой, как желчь. — Но на моих условиях. Если он хочет быть со мной, он должен измениться. Должен поговорить с матерью. Должен бросить пить. Должен найти своё место в жизни. Если он не сможет — значит, это конец. Конец нашей истории». Она закрыла глаза. Перед её внутренним взором проплывали картины: Рон, стоящий на коленях и плачущий. Молли, с её ядовитой улыбкой. Отец, сжимающий кулаки от бессильной ярости. Мать, шепчущая ей слова утешения. Она чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Она больше не была той наивной девочкой, которая верила в сказки о вечной любви. Она становилась кем-то другим. Кем-то более жёстким. Более циничным. Более сильным. Она не знала, что впереди её ждёт ещё больше боли. Что предательство, которое ей предстоит пережить, будет в десятки раз страшнее вчерашнего. Что планета Молли Уизли по её уничтожению только набирает обороты. Она не знала этого. Она просто лежала в своей детской комнате, смотрела на фосфорные звёзды и пыталась найти в себе силы для последнего рывка. «Я сделаю это, — прошептала она в темноту. — Я пройду через это. И я выживу. Чтобы ни случилось — я выживу». С этими мыслями она, наконец, провалилась в тяжёлый, тревожный сон, в котором за ней гнались тени прошлого, а она бежала, бежала, бежала, не в силах остановиться. Утро понедельника приближалось, и оно должно было стать днём её триумфа или днём её падения. Но она ещё не знала, что судьба уже приготовила для неё третий, самый страшный вариант.