ПОД СЕНЬЮ СЕРЕБРА И ЗЕЛЕНИ

День суда наступил слишком быстро и слишком медленно одновременно — время в каменном мешке на десятом уровне Министерства текло по своим, извращённым законам, растягивая минуты в часы, а часы в вечность, и в то же время неумолимо приближая момент, которого Гермиона боялась больше всего на свете. Она провела в камере предварительного заключения трое суток — трое бесконечных, выматывающих душу суток, которые слились в один непрерывный, серый, липкий кошмар. Она почти не спала. Когда усталость брала верх и она проваливалась в тяжёлое, лихорадочное забытьё, её тут же будили кошмары — видения суда, лица обвинителей, торжествующая улыбка Флинта, — и она просыпалась на холодном каменном полу, дрожащая, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Она почти не ела. Авроры приносили ей какую-то безвкусную, серую кашу и воду в жестяной кружке, и она давилась этой едой, заставляя себя глотать, потому что понимала: если она ослабеет, если она потеряет последние силы, она не сможет защищаться. Она сидела на холодном каменном полу, прижавшись спиной к шершавой, покрытой пятнами плесени стене, и смотрела на тусклую, голую лампочку, которая мерцала над её головой, отбрасывая на стены дрожащие, причудливые тени. Эта лампочка стала её единственным компаньоном, её единственным ориентиром во времени и пространстве. Когда она горела — был день. Когда гасла — наступала ночь, и камера погружалась в абсолютную, кромешную тьму, в которой Гермиона чувствовала себя похороненной заживо. Она сидела в этой темноте, обхватив колени руками, и думала. Думала о родителях, о том, как они сейчас, наверное, сходят с ума от беспокойства, не получая от неё вестей. Думала о Роне — о том, что он, возможно, даже не знает о её аресте, а если и знает, то ему всё равно. Думала о Гарри — о том, что он обещал помочь, но за три дня так и не появился снова. Думала о своей жизни, о том, как она, Гермиона Джин Грейнджер, самая яркая ведьма своего поколения, героиня войны, оказалась в этой камере, в наручниках, без магии, без друзей, без надежды. Она пыталась найти выход, придумать план, выстроить линию защиты. Но каждый раз её мысли натыкались на глухую, непробиваемую стену. У неё не было палочки — её отобрали в момент ареста, и без неё она была беспомощна, как магл. У неё не было доказательств своей невиновности — единственный документ, который мог бы подтвердить факт подделки, найденный Полумной в мусорной корзине Флинта, остался у Гарри, и она не знала, сможет ли он использовать его. У неё не было адвоката — ей сказали, что она может нанять кого-то, но у неё не было ни денег, ни связей, ни возможности связаться с внешним миром. У неё не было никого, кто мог бы помочь ей. Её предали. Её бросили. Её уничтожили. Утром третьего дня, когда Гермиона уже потеряла всякий счёт времени и не знала, день сейчас или ночь, тяжёлая железная дверь её камеры с гулким, отвратительным скрежетом отворилась. На пороге стояли два аврора — те же самые, что арестовали её, с теми же каменными, бесстрастными лицами. Они вошли внутрь, и их тяжёлые шаги гулко отдавались от каменных стен. Один из них рывком поднял её на ноги — она была такой слабой, что едва не упала, — и проверил магические наручники на её запястьях. Металл был холодным и тугим, он впивался в кожу, оставляя на ней красные, воспалённые полосы. Второй аврор обыскал её — грубо, безо всякой необходимости, просто чтобы унизить, — и, убедившись, что у неё нет ничего запрещённого, кивнул напарнику. — На выход, — произнёс старший аврор. — Суд начинается через час. Тебя доставят в зал заседаний. Гермиона не ответила. Она не могла говорить — её горло пересохло, а язык казался чужим, неповоротливым куском плоти. Она просто кивнула и позволила им вывести себя из камеры. Её повели по длинным, тёмным коридорам Министерства, и каждый шаг давался ей с трудом. Её ноги, ослабевшие от трёхдневного сидения в камере, дрожали и подкашивались, и аврорам приходилось почти тащить её на себе. Она шла, не чувствуя своего тела, глядя прямо перед собой невидящим взглядом, и старалась не думать о том, что ждёт её впереди. Она знала, что этот суд будет самым страшным испытанием в её жизни. Она знала, что её будут судить люди, которые ненавидят её, которые хотят уничтожить её. И она знала, что у неё почти нет шансов на оправдание. Коридоры Министерства, по которым её вели, были пусты и безмолвны. Всех сотрудников, видимо, уже собрали в зале суда, и только редкие портреты на стенах провожали её любопытными, а иногда и осуждающими взглядами. Она прошла мимо портрета какого-то древнего волшебника в напудренном парике, который, прищурившись, посмотрел на неё и громким шёпотом произнёс: «А, это та самая грязнокровка, которая предала Министерство? Позор!» Его слова ударили её, словно хлыст, но она даже не вздрогнула. Она уже привыкла к унижениям. Они стали частью её существования. Наконец её подвели к огромным, массивным дверям из тёмного, почти чёрного дерева, украшенным резными изображениями весов — символа справедливости. Двери Зала Суда Визенгамота. Гермиона знала это место. Она была здесь однажды, много лет назад, когда давала показания на суде над Пожирателями Смерти после войны. Тогда она стояла на трибуне как свидетель, как героиня, как голос справедливости. Теперь она войдёт в эти двери как подсудимая. Как предательница. Как изгой. Авроры распахнули двери, и яркий, ослепительный свет ударил ей в глаза. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, её взгляду предстало зрелище, от которого у неё перехватило дыхание. Зал Суда Визенгамота был огромен. Он был построен в форме амфитеатра — ряды деревянных скамей, обитых тёмно-красным бархатом, спускались вниз, к центру зала, где находилась трибуна для подсудимых. Стены зала были выложены из тёмного, почти чёрного камня, и на них, в нишах, горели сотни магических свечей, чей свет, дрожащий и неверный, отбрасывал на лица присутствующих причудливые, зловещие тени. Потолок терялся где-то в вышине, в густом, непроницаемом мраке, и казалось, что над залом нависает сама бесконечность. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом старого дерева, пыли, магии и человеческого пота. Но самым ужасающим было не убранство зала, а люди, которые его заполняли. Зал был битком набит. Казалось, весь магический Лондон пришёл посмотреть на суд над Гермионой Грейнджер. Сотни, если не тысячи волшебников и ведьм сидели на скамьях, прижимаясь друг к другу, перешёптываясь, переглядываясь, и их лица были обращены к ней — к женщине в серой, измятой мантии, которую вели к скамье подсудимых. Она чувствовала на себе их взгляды — сотни, тысячи взглядов, — и в этих взглядах она читала всё: любопытство, жадное, почти непристойное; осуждение, суровое и беспощадное; страх; а иногда и откровенное, неприкрытое злорадство. В центре зала, на возвышении, за длинным, массивным столом из красного дерева, сидели члены Визенгамота. Около пятидесяти пожилых, облачённых в пурпурные мантии с золотыми эмблемами волшебников и ведьм, которые смотрели на неё сверху вниз с выражением холодного, отстранённого превосходства. Их лица были суровы, их глаза — проницательны и безжалостны. Во главе стола, на самом высоком кресле с высокой, украшенной резьбой спинкой, восседал Верховный судья. Это был древний, невероятно старый волшебник с длинной, почти до пояса, белоснежной бородой и такими же белоснежными, редкими волосами, обрамлявшими его изрезанное глубокими морщинами лицо. Но его глаза — ярко-голубые, пронзительные, — смотрели остро и молодо, и в них не было ни капли старческой немощи или сочувствия. Только холодная, бесстрастная справедливость, которая, как знала Гермиона, могла быть куда страшнее любой несправедливости. Гермиону подвели к скамье подсудимых — высокому, жёсткому стулу с прямой спинкой, который стоял на небольшом каменном возвышении в самом центре зала, так, чтобы каждый из присутствующих мог видеть подсудимую во всех деталях. Её посадили на этот стул, и она почувствовала, как холодный металл наручников, к которым прикрепили цепь, приковавшую её к полу, впивается в её запястья. Она сидела, выпрямив спину, стараясь сохранить остатки достоинства, и смотрела прямо перед собой. Её взгляд скользнул по рядам зрителей, и она увидела их. Тех, кого знала. Тех, кого любила. Тех, кто предал её. В первом ряду, прямо напротив скамьи подсудимых, на самом лучшем, самом видном месте, сидела Молли Уизли. Её грузная, монументальная фигура в тёмно-бордовой, явно купленной специально для этого случая мантии, занимала почти полтора места. Её лицо, обычно румяное и приветливое, сейчас было каменным, застывшим, как маска. Губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию, а в маленьких, колючих глазах светилось ничем не прикрытое, откровенное торжество. Она смотрела на Гермиону так, словно та была не человеком, а опасным, ядовитым существом, которое наконец-то поймали и собирались уничтожить. И в этом взгляде Гермиона прочитала всё: годы скрываемой неприязни, презрение к магглорождённой выскочке, которая посмела посягнуть на её сына, на её семью, на её уклад жизни. Молли ждала этого дня. Она ждала его давно. И теперь она наслаждалась каждым мгновением. Рядом с Молли, словно приклеенный, сидел Артур. Он был бледен, как мертвец. Его лицо, обычно такое доброе и открытое, сейчас было искажено мукой. Он не смотрел на Гермиону — он смотрел в пол, на свои собственные руки, которые судорожно сжимали колени, и его пальцы дрожали. Он был похож на человека, которого заставили присутствовать на казни близкого друга и который не может ни помешать, ни уйти. Гермиона видела его состояние, и часть её хотела пожалеть его. Но другая часть, более холодная и ожесточённая, помнила его слова в Норе: «Я на твоей стороне, но не говори об этом Молли». Он был слаб. Он был труслив. Он мог бы защитить её, мог бы встать и сказать правду, но он молчал. Он всегда молчал. Рон сидел в третьем ряду, за спинами матери и отца, словно пытаясь спрятаться. Его лицо было красным, покрытым нездоровыми, лихорадочными пятнами. Он нервно теребил край своей мантии, и его глаза бегали по залу, ни на чём не задерживаясь. Он ни разу не взглянул на Гермиону. Ни разу. Он смотрел куда угодно — на судей, на потолок, на собственные ботинки, — но только не на женщину, с которой прожил семь лет, которую, как он клялся когда-то, любил больше жизни. Гермиона смотрела на него, и в её груди поднималась волна горечи, смешанной с презрением. Он был жалок. Он был труслив. Он предал её не вчера, не на суде, а задолго до этого — предавал каждый раз, когда молчал, когда не защищал её перед матерью, когда выбирал бутылку огневиски вместо разговора. И теперь он сидел там, в зале, и даже не мог заставить себя посмотреть ей в глаза. Джинни сидела в том же ряду, что и Рон, но чуть поодаль, словно дистанцируясь от него. Рядом с ней сидел Гарри. Джинни была бледна как полотно. Её лицо, обычно сияющее и жизнерадостное, сейчас было осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени, и по её щекам непрерывно текли слёзы. Она плакала, вытирая слёзы рукавом своей мантии, и её взгляд, обращённый к Гермионе, был полон такой боли, что Гермионе на мгновение стало её жаль. Но это мгновение быстро прошло. Джинни тоже была здесь, среди обвинителей. Она тоже была частью этой семьи, этого клана, который поглотил Гермиону и переварил. Гарри сидел рядом с женой, но он не обнимал её, не утешал. Он сидел неестественно прямо, с каменным, ничего не выражающим лицом, и смотрел прямо перед собой — на Верховного судью, на членов Визенгамота, куда угодно, только не на Гермиону. Он был в своей аврорской мантии, гладко выбритый, собранный, но в его глазах, если присмотреться, можно было увидеть бурю. Он был раздавлен. Он был разорван между долгом и дружбой. И он, как и все, бездействовал. Близнецы, Фред и Джордж, сидели чуть позади, в пятом ряду. Их лица были непривычно серьёзными, даже мрачными. Фред смотрел на Гермиону, и в его взгляде она увидела сочувствие, смешанное с беспомощностью. Он явно не верил в её виновность, но не знал, что можно сделать. Джордж, напротив, отводил взгляд, смотрел в сторону, и его лицо было напряжённым, почти сердитым. Казалось, он злился не на судей, а на саму ситуацию, на то, что она вообще произошла. Невилл сидел с краю, в последнем ряду, и его лицо было белым как мел. Его руки, сжатые в огромные кулаки, лежали на коленях, и он смотрел на Гермиону с выражением такого отчаяния, что она едва не разрыдалась. Он был единственным, кто, казалось, готов был вскочить и броситься ей на помощь. Но он не вскакивал. Он сидел на месте, парализованный происходящим. Рядом с Невиллом сидела Полумна. Её лицо было спокойным, даже умиротворённым, но в её больших, обычно мечтательных глазах читалась такая острота и напряжение, каких Гермиона никогда у неё не видела. Полумна не плакала. Она смотрела на судей, на Флинта, на Молли, и её взгляд был взглядом человека, который видит то, чего не видят другие. Она что-то знала. Или, по крайней мере, догадывалась. И наконец, среди всех этих знакомых и некогда родных лиц, Гермиона увидела его. Корнелиуса Флинта. Он сидел в первом ряду, но не среди зрителей, а среди свидетелей обвинения, на особой скамье, расположенной рядом с трибуной. Он был одет в свою неизменную чёрную, глухо застёгнутую мантию, и на его тощем, крысином лице играла та же масляная, самодовольная улыбка, которую Гермиона видела в момент ареста. Он смотрел на неё с явным, нескрываемым удовольствием, словно смаковал каждую секунду её унижения. Рядом с ним сидел тот самый молодой человек с Чёрной Меткой на запястье — его помощник. Он смотрел на Гермиону с холодным, презрительным интересом, как смотрят на раздавленное насекомое. Гермиона отвела взгляд и уставилась прямо перед собой. Она больше не могла смотреть на них. Слишком больно. Слишком унизительно. — Тишина в зале! — прогремел голос Верховного судьи, и гул сотен голосов мгновенно стих, сменившись звенящей, напряжённой тишиной. Судья поднял свою волшебную палочку, и из неё вырвался сноп серебристых искр, возвещая о начале заседания. — Заседание Верховного Суда Визенгамота объявляется открытым. Сегодня, четвёртого ноября, мы рассматриваем дело номер триста сорок семь — дело о государственной измене. Обвиняемая — Гермиона Джин Грейнджер, бывшая сотрудница Отдела регулирования и контроля магических популяций. Судья опустил палочку, взял со стола длинный свиток пергамента и, водрузив на нос очки в золотой оправе, начал зачитывать обвинение. Его голос, низкий и гулкий, разносился под сводами зала, и каждое слово падало на Гермиону, как камень. — Обвиняемая, Гермиона Джин Грейнджер, обвиняется в совершении преступлений против магического сообщества Великобритании, а именно: в государственной измене, выразившейся в передаче секретной информации, касающейся магической обороны Британии, третьим лицам, известным своими связями с тёмными силами; в саботаже, выразившемся в намеренном искажении данных законопроекта с целью введения в заблуждение членов Визенгамота и получения нелегитимного финансирования; в подделке официальных документов Министерства магии; а также в сговоре с лицами, подозреваемыми в связях с последователями Тёмного Лорда. Гермиона слушала этот чудовищный список обвинений, и ей казалось, что она спит. Что это какой-то абсурдный, нелепый кошмар, от которого она вот-вот проснётся в своей постели, в Ислингтоне, и рядом будет Рон, и всё будет хорошо. Но холод металла на её запястьях и тупая боль в затёкших плечах были слишком реальными. Это был не сон. Это была её новая реальность. — В ходе предварительного расследования, — продолжал судья, — были обнаружены неопровержимые доказательства вины обвиняемой. В тайнике, расположенном в Лютном переулке, были найдены документы, содержащие секретную информацию о расположении аврорских патрулей, схемах магической защиты Министерства и именах агентов под прикрытием. На всех документах стоит личная подпись обвиняемой. Экспертиза подтвердила подлинность подписей. В зале пронёсся взволнованный шёпот. Десятки голов повернулись к Гермионе, и она почувствовала, как волна ненависти и осуждения захлёстывает её. — Кроме того, — судья повысил голос, призывая к тишине, — у нас есть показания свидетелей, которые видели обвиняемую в Лютном переулке в компании подозрительных лиц, предположительно связанных с остатками тёмных сил. Эти свидетели готовы дать показания сегодня, под присягой и под воздействием Веритасерума. Гермиона смотрела на судью, и внутри неё всё кричало. Ложь! Всё это была чудовищная, грязная ложь! Она хотела вскочить, хотела закричать, хотела рассказать им всем о Флинте, о его помощнике-Пожирателе, о поддельных документах, которые они фабриковали в архиве. Но она помнила слова Гарри: «Ничего не говори. Не давай им повода». И она молчала, стиснув зубы так, что они скрипели, и впившись ногтями в ладони. — Обвиняемая, — судья обратился непосредственно к ней, и его пронзительные голубые глаза впились в неё, — вы имеете право выступить с заявлением о своей невиновности или виновности до начала прений сторон. Признаёте ли вы себя виновной в предъявленных вам обвинениях? Гермиона поднялась со стула. Цепи на её ногах звякнули. Она обвела взглядом зал — Молли с её торжествующей улыбкой, Артура с его опущенной головой, Рона с его красным, вспотевшим лицом, Гарри с его каменным выражением, Флинта с его мерзкой усмешкой, — и заговорила. Её голос, хриплый и сорванный после трёх дней молчания, прозвучал на удивление твёрдо. — Я невиновна, — сказала она, и эти слова эхом разнеслись под сводами зала. — Я не совершала ничего из того, в чём меня обвиняют. Все представленные против меня доказательства — это подделка, сфабрикованная людьми, которые хотят уничтожить меня из-за моего происхождения и моих убеждений. Я посвятила всю свою жизнь служению магическому сообществу. Я сражалась против Волан-де-Морта, когда многие из сидящих здесь боялись даже произнести его имя. Я рисковала жизнью ради этого мира. И я никогда, слышите, никогда не предавала его. В зале воцарилась мёртвая тишина. На мгновение Гермионе показалось, что её слова возымели эффект. Но затем судья покачал головой и произнёс: — Ваше заявление будет приобщено к делу. Однако, учитывая тяжесть предъявленных улик, мы вынуждены продолжить рассмотрение по существу. Пригласите первого свидетеля обвинения. И начался ад. Первым на трибуну поднялся Корнелиус Флинт. Он шёл к свидетельскому месту неторопливой, вальяжной походкой, и его чёрная мантия развевалась за его спиной, словно крылья стервятника. Он поднялся на трибуну, положил руку на сердце и произнёс слова магической клятвы — клятвы говорить правду под страхом потери магии. Затем ему дали три капли Веритасерума — сильнейшей сыворотки правды, — и его глаза на мгновение остекленели. — Свидетель, представьтесь, пожалуйста, — произнёс судья. — Корнелиус Октавиус Флинт, — ответил тот ровным, лишённым эмоций голосом. — Глава аналитического отдела Департамента Тайн. — Свидетель Флинт, расскажите суду, что вам известно о преступной деятельности обвиняемой. Флинт на мгновение прикрыл глаза, а затем заговорил. Его голос был спокойным, уверенным, и каждое его слово звучало как гвоздь, забиваемый в крышку её гроба. — Я давно подозревал мисс Грейнджер в нелояльности, — начал он. — Её чрезмерная активность в продвижении законопроекта о правах оборотней, её частые визиты в архивы Отдела Тайн, её необъяснимые отлучки в рабочее время — всё это вызывало у меня вопросы. Я начал собственное негласное расследование. Я установил за ней наблюдение. И мои подозрения подтвердились. — Что именно вы обнаружили? — спросил судья. — Я обнаружил, что она регулярно посещает Лютный переулок, — продолжал Флинт. — Она встречалась там с лицами, чьи имена мне неизвестны, но чья внешность не оставляла сомнений в их принадлежности к тёмным кругам. Она передавала им какие-то свитки. Я не мог подойти ближе, чтобы увидеть, что именно, но после одной из таких встреч я провёл обыск в её кабинете — с разрешения начальника Отдела, разумеется, — и обнаружил вот это. Он достал из кармана своей мантии несколько листов пергамента и поднял их над головой так, чтобы все видели. — Это копии секретных документов Министерства, — объявил он. — Схемы защиты, списки агентов. И на каждом из них — её подпись. Экспертиза подтвердила подлинность. По залу пронёсся взволнованный гул. Гермиона смотрела на Флинта, и её трясло от ярости. Она знала, что он лжёт. Она знала, что Веритасерум можно обмануть, если предварительно принять противоядие — а уж у человека с его связями достать такое противоядие не составляло труда. Она знала, что он всё это подстроил. Но она ничего не могла доказать. Следующим на трибуну вызвали Перси Уизли. Он вышел вперёд своей чопорной, деревянной походкой, и его лицо было холодным и бесстрастным, как у восковой фигуры. — Мистер Уизли, — обратился к нему судья, — вы работаете в отделе международного магического сотрудничества и неоднократно пересекались с обвиняемой по рабочим вопросам. Что вы можете сказать о ней? Перси откашлялся и заговорил своим обычным, напыщенным тоном: — Я всегда считал мисс Грейнджер чрезмерно амбициозной особой. Она часто интересовалась документами, которые не имели прямого отношения к её работе. Она запрашивала архивы Отдела Тайн, проявляла нездоровый интерес к вопросам магической безопасности. Когда я спрашивал её о причинах, она отвечала уклончиво, ссылаясь на свой законопроект. Это казалось мне подозрительным. Я докладывал об этом своему начальству, но мои рапорты, видимо, игнорировались. Гермиона смотрела на Перси, и в её груди закипала холодная ярость. Он лгал. Он никогда не докладывал ни о чём подобном. Он просто ненавидел её — ненавидел за то, что она была успешнее его, за то, что она была магглорождённой, за то, что она посмела критиковать его драгоценное Министерство. Эрик Мун, её непосредственный начальник, подошёл к трибуне третьим. Он выглядел ужасно — бледный, осунувшийся, с трясущимися руками. Он явно не хотел здесь находиться. Но он всё равно заговорил, и его слова были ударом в спину. — Я не могу сказать, что знал о её преступной деятельности, — произнёс он, запинаясь. — Но я могу сказать, что она всегда была… слишком увлечена своей работой. Слишком амбициозна. Она часто задерживалась допоздна, работала с документами, к которым не должна была иметь доступа. Я закрывал на это глаза, потому что ценил её как сотрудницу. Теперь я жалею об этом. Гермиона закрыла глаза. Каждое слово этих людей было ножом, который вонзался в её тело. Её предавали один за другим — люди, с которыми она работала, которым доверяла. Они не просто отрекались от неё — они топтали её репутацию, втаптывали в грязь всё, чего она достигла. Но самым страшным, самым душераздирающим был момент, когда на трибуну вызвали Рона Уизли. Он поднялся со своего места, и его ноги, казалось, не слушались его. Он шёл к свидетельской трибуне, спотыкаясь, как пьяный, и его лицо было покрыто крупными каплями пота. Он не смотрел на Гермиону. Он вообще ни на кого не смотрел — его глаза бегали по залу, как у затравленного зверя. — Мистер Уизли, — обратился к нему судья, — вы состоите в романтических отношениях с обвиняемой на протяжении последних семи лет. Вы проживаете с ней в одной квартире. Вы знаете её лучше, чем кто-либо из присутствующих. Скажите, замечали ли вы что-то подозрительное в её поведении? Рон открыл рот, и его губы задрожали. Он мялся, переминался с ноги на ногу, и Гермиона видела, как его кадык дергается вверх-вниз. Наконец, он заговорил, и его голос был тихим, срывающимся, полным стыда и страха: — Я… я не знаю. Я не уверен. Она… она часто задерживалась на работе. У неё были странные встречи. Она говорила, что это по работе, но никогда не рассказывала подробностей. Она стала холодной, отстранённой. Она отдалилась от меня. Я чувствовал, что она что-то скрывает. — Вы когда-нибудь подозревали её в связях с тёмными силами? — спросил судья. — Нет, — Рон замотал головой так отчаянно, что его рыжие волосы взметнулись. — Нет, никогда! Но… но я не могу игнорировать улики. Если все говорят, что она виновна… если есть доказательства… может быть, я просто не хотел видеть правду. Гермиона не выдержала. Она вскочила со своего места, и цепи на её ногах загремели. — Рон! — закричала она, и её голос, сорванный и хриплый, прозвучал как крик раненого зверя. — Рон, посмотри на меня! Посмотри мне в глаза и скажи, что ты веришь в это! Скажи мне в лицо, что я способна на предательство! Ты же знаешь меня! Ты знаешь меня лучше всех! Как ты можешь так поступать?! Рон вздрогнул, как от удара. Его глаза на мгновение встретились с её глазами, и она увидела в них столько боли, стыда и страха, что её гнев на секунду утих. Но затем он отвёл взгляд. Он опустил голову и прошептал: — Я не знаю, Гермиона. Я правда не знаю. И в этот момент что-то внутри неё сломалось окончательно. Она смотрела на него — на человека, которого любила семь лет, ради которого жертвовала всем, — и не видела ничего. Только пустоту. Он предал её. Не потому, что был злым. А потому, что был слабым. Потому что он всегда был слабым, всегда боялся, всегда шёл на поводу у матери, у братьев, у кого угодно. И теперь эта слабость уничтожила её. Но последний удар был ещё впереди. Когда Рон, шатаясь, вернулся на своё место, судья вызвал следующего свидетеля. И этим свидетелем оказалась Джинни Поттер. Она поднялась со своего места рядом с Гарри, и её лицо было залито слезами. Она шла к трибуне, спотыкаясь, и её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Она выглядела так, словно её только что ударили ножом в сердце. Она поднялась на трибуну, и её голос, когда она заговорила, был прерывистым, дрожащим, почти неразборчивым от слёз. — Я… я не знаю, что говорить, — начала она. — Я знаю Гермиону с одиннадцати лет. Она была моей лучшей подругой. Она была мне как сестра. Я любила её. — Она всхлипнула и вытерла нос рукавом. — Но в последнее время она изменилась. Она стала замкнутой, холодной. Она отдалилась от меня, от Гарри, от всех. Она была одержима своей работой, своим законопроектом. Она говорила, что это ради общего блага, но… но я не знаю. Может быть, она действительно верила, что делает что-то правильное. Но если все эти улики правдивы… если она действительно передавала секреты… значит, я её не знала. Значит, она была не той, кем казалась. — Вы считаете, что обвиняемая способна на государственную измену? — прямо спросил судья. Джинни разрыдалась в голос. Её плечи тряслись, и она закрыла лицо руками. — Я не хочу в это верить! — выкрикнула она сквозь слёзы. — Но я не могу игнорировать доказательства! Я люблю её, но я должна думать о своей семье, о своём ребёнке! Если она представляет угрозу… я должна выбрать семью! Я выбираю семью! Гермиона смотрела на неё, и её собственные глаза были сухими. Она больше не могла плакать. Все слёзы, что были в ней, уже выплаканы. Она смотрела на Джинни, на женщину, которую она считала своей лучшей подругой, с которой она делилась секретами, с которой она смеялась и плакала, и не могла поверить, что та говорит это. Но она знала, почему Джинни это делает. Джинни была Уизли. Она была частью клана. И когда пришло время выбирать между подругой и семьёй, она выбрала семью. Как и все они. Как и всегда. Гермиона отвела взгляд. Она больше не хотела смотреть на них. Она уставилась в одну точку на каменной стене над головами судей и попыталась отключиться от происходящего. Но она всё равно слышала, как вызывали следующих свидетелей — каких-то людей, которых она никогда не видела, но которые «видели её в Лютном переулке», каких-то экспертов, которые «подтверждали подлинность её подписи», каких-то коллег, которые «всегда считали её подозрительной». Всё это было частью спектакля, хорошо срежиссированного представления, в котором она была главной злодейкой. Наконец, прения сторон закончились. Судья объявил, что Визенгамот удаляется на совещание. Гермиону вывели из зала и отвели обратно в её камеру. Она сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и ждала. Время тянулось бесконечно. Она не знала, сколько прошло — час, два, три. Ей казалось, что прошла целая жизнь. В голове крутились обрывки увиденного: лицо Молли, искажённое торжеством; лицо Рона, красное и потное; лицо Джинни, залитое слезами; лицо Флинта с его мерзкой улыбкой. Она думала о том, что теперь будет. О том, что её карьера окончена, её репутация уничтожена, её отношения — всё, что у неё было, — растоптаны. Оставалось только ждать приговора. Дверь открылась. Авроры снова подняли её на ноги и повели в зал суда. На этот раз зал был погружён в зловещую тишину. Все были на своих местах. Все ждали. Гермиону подвели к скамье подсудимых, и она села, чувствуя, как дрожат её ноги. Верховный судья поднялся со своего кресла. В его руках был свиток пергамента с приговором. Он развернул его и начал читать. Его голос, низкий и гулкий, разносился под сводами зала, и каждое его слово было как удар молота. — Гермиона Джин Грейнджер, — произнёс он. — Верховный Суд Визенгамота, рассмотрев все обстоятельства дела, изучив все улики и заслушав показания свидетелей, признаёт вас виновной по всем пунктам предъявленного обвинения. В зале пронёсся вздох — вздох облегчения, вздох удовлетворения, вздох злорадства. Гермиона сидела, не шевелясь. Она знала, что это произойдёт. Она ждала этого. — Учитывая тяжесть совершённых вами преступлений, — продолжал судья, — а также тот факт, что вы, будучи доверенным лицом Министерства, злоупотребили своим положением и предали магическое сообщество в угоду личным амбициям, Верховный Суд Визенгамота приговаривает вас к следующему наказанию. Он сделал паузу. В зале было так тихо, что она слышала, как бьётся её сердце. — Первое, — произнёс судья, и его голос был холоден, как лёд. — Вы будете лишены магии. Ваша волшебная палочка будет сломана, а ваша магическая сущность будет извлечена и уничтожена. Вы станете сквибом. Вы больше никогда не сможете колдовать. Гермиона вздрогнула. Лишение магии. Это было хуже смерти. Это было медленное, мучительное умирание, превращение в пустую оболочку. Она представила, как её магия — та самая магия, которая была частью её с самого рождения, которая столько раз спасала ей жизнь, — покидает её. Она представила, как палочка, её верная спутница, с хрустом ломается пополам. Она сжала кулаки, чтобы не закричать. — Второе, — продолжал судья. — Ваша память будет стёрта. Вы забудете всё, что связано с магическим миром. Вы забудете Хогвартс, вы забудете своих друзей, вы забудете всё, что знали и умели. Ваше сознание будет очищено, и вы будете отправлены в мир маглов, где проведёте остаток своей жизни в неведении. По залу пронёсся шёпот. Кто-то ахнул. Кто-то, кажется, даже всхлипнул. Но Гермиона не слышала их. Она слышала только биение собственного сердца, которое становилось всё громче и громче, заглушая всё остальное. — Третье, — судья повысил голос, и его слова прозвучали как окончательный приговор. — Ваши родители, Уильям и Джин Грейнджер, также будут подвергнуты процедуре стирания памяти. Они забудут, что у них когда-либо была дочь. Они будут перевезены в другую страну, где начнут новую жизнь, не помня о вас. — Нет! — крик, вырвавшийся из груди Гермионы, был полон такой боли, что даже самые чёрствые люди в зале вздрогнули. — Нет, пожалуйста! Не трогайте моих родителей! Они ничего не знают! Они ни в чём не виноваты! Накажите меня, убейте меня, но оставьте их в покое! Прошу вас! Она упала на колени, цепи загремели, и она протянула скованные руки к судьям. Слёзы, которых она не пролила за всё время суда, хлынули из её глаз потоком. Она рыдала, захлёбываясь, умоляя, но лица судей оставались каменными. Ни один мускул не дрогнул на лице Верховного судьи. — Четвёртое и последнее, — произнёс он, и его голос перекрыл её рыдания. — Всем присутствующим в этом зале, всем, кто когда-либо знал Гермиону Джин Грейнджер, будет дана магическая клятва. Клятва никогда не вспоминать её имя, никогда не искать с ней контакта, никогда не упоминать о ней в разговорах. Она будет стёрта из истории магического мира. Как будто её никогда не существовало. Гермиона перестала рыдать. Она просто сидела на коленях на холодном каменном полу и смотрела в пустоту. Это был конец. Конец всего. Её жизнь, её магия, её родители, её друзья, само её имя — всё это будет стёрто, уничтожено, развеяно по ветру. Она, Гермиона Джин Грейнджер, перестанет существовать. — Приговор будет приведён в исполнение немедленно, — объявил судья и опустил молоток. Гулкий стук прозвучал как выстрел. К ней подошли авроры. Один из них держал в руках её волшебную палочку — ту самую, из виноградной лозы с сердечной жилой дракона, которую она купила в одиннадцать лет у мистера Олливандера. Он поднял её над головой, чтобы все видели, и с хрустом переломил пополам. Из обломков вырвался сноп фиолетовых искр — это магия, магия Гермионы, умирала. Она закричала, но её крик потонул в гуле толпы. Другой аврор направил на неё палочку и произнёс заклинание. Она не расслышала его, но почувствовала, как что-то чудовищное, неописуемое словами, проникает в её сознание. Это было похоже на ледяной клинок, который медленно, дюйм за дюймом, входил в её мозг, разрезая его на куски. Она почувствовала, как воспоминания — её самые дорогие, самые драгоценные воспоминания — начинают меркнуть, таять, исчезать. Она увидела, как уплывает в темноту лицо матери. Как растворяется в тумане образ отца. Как исчезает Большой зал Хогвартса. Как тает смех Гарри. Как бледнеет лицо Рона — того, прежнего Рона, которого она когда-то любила. Всё, что она знала, всё, чем она жила, всё, что она любила, — всё это исчезало, стиралось, как рисунки на песке во время прилива. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила её, было лицо Молли Уизли. Оно было спокойным. Удовлетворённым. И на губах Молли играла лёгкая, едва заметная улыбка. Улыбка женщины, которая только что избавилась от проблемы. Улыбка женщины, которая победила. А затем наступила тьма. Полная, абсолютная, бесконечная тьма. Тьма, в которой не было ни воспоминаний, ни надежды, ни самой Гермионы.