ПОД СЕНЬЮ СЕРЕБРА И ЗЕЛЕНИ

Восемь месяцев. Двести сорок три дня. Почти шесть тысяч часов. Именно столько прошло с того самого момента, как мир Гермионы Грейнджер перевернулся, хотя она сама об этом не помнила. Она не помнила ни суда, ни камеры, ни холодного голоса Верховного судьи, зачитывающего приговор, ни лица Молли Уизли, искажённого торжеством. Она не помнила, как магия покидала её тело, оставляя после себя зияющую, ноющую пустоту, как ломалась её палочка, как стирались воспоминания — одно за другим, слой за слоем, пока от прежней Гермионы не осталось ничего, кроме имени и смутных, неясных теней на задворках подсознания. Всё это исчезло, растворилось, было стёрто безжалостной рукой магического правосудия. И вместо этого ей дали новую жизнь. Новую историю. Новую личность. Она была как чистый лист, на котором кто-то написал новый текст — аккуратный, продуманный, лишённый противоречий. Текст, в который она поверила безоговорочно. Теперь, спустя восемь месяцев, она лежала в своей постели в уютной квартире на канале Принсенграхт и слушала, как Амстердам просыпается за окном. Она не помнила, как попала сюда. В её памяти был просто факт: она переехала в Амстердам, потому что получила предложение о работе в крупной международной компании «Глобал Финанс Групп». Она помнила, как пришла на собеседование, как нервничала, как её встретила Элис ван дер Меер — строгая, но справедливая начальница отдела финансового анализа. Она помнила, как подписывала контракт, как искала квартиру, как впервые переступила порог этой студии и почувствовала странное, необъяснимое облегчение, словно она наконец-то оказалась там, где должна быть. Всё это было логично, последовательно, правильно. И она не задавала лишних вопросов, потому что не знала, что есть о чём спрашивать. Она открыла глаза и несколько мгновений просто лежала, глядя в высокий, покрытый искусной лепниной потолок. Утренний свет проникал сквозь огромное, почти во всю стену, окно, заливая комнату мягким, золотистым сиянием. Лучи солнца играли на белых стенах, на тёмном деревянном полу, на корешках книг, выстроившихся на полках. В воздухе плавали крошечные пылинки, и они кружились в медленном, гипнотическом танце. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается спокойствие. Глубокое, всеобъемлющее спокойствие, которого она не знала раньше — или не помнила, что знала. За окном уже начиналась утренняя симфония Амстердама. Первыми, как всегда, зазвонили колокола — далёкий, мелодичный перезвон с башни Вестеркерк, который разносился над крышами старинных домов, отражался от глади каналов и проникал в каждую щель, в каждое открытое окно. Этот звук был глубоким, насыщенным, он словно бы пронизывал само время, связывая современный город с его долгой, богатой историей. Гермиона обожала этот звон. Он был для неё символом стабильности, непрерывности, чего-то вечного и незыблемого в постоянно меняющемся мире. Затем вступили другие звуки. Плеск воды в канале Принсенграхт — мерный, ритмичный, убаюкивающий. Это лодки начинали свой дневной круиз: маленькие прогулочные катера, забитые туристами с фотоаппаратами, и длинные, узкие баржи, которые везли по воде цветы, сыр или просто доски для какого-нибудь ремонта. Она слышала тихое урчание моторов, голоса капитанов, которые перекрикивались друг с другом на гортанном, но таком красивом голландском, и смех пассажиров, доносящийся с воды. А над всем этим — крики чаек, пронзительные, резкие, свободные. Они кружили над каналом, высматривая добычу, и их белые крылья сверкали в лучах утреннего солнца. Гермиона потянулась, чувствуя, как приятно ноют мышцы после крепкого, здорового сна. Она спала хорошо — без кошмаров, без внезапных пробуждений в холодном поту, которые мучили её в первые недели после переезда. Сейчас её сон был глубоким и спокойным, как воды канала в безветренную погоду. Она села на кровати и оглядела свою спальню. Это была небольшая, но очень уютная комната с высокими, около трёх метров, потолками и огромным окном, которое выходило прямо на канал. Стены были выкрашены в белый цвет, и на их фоне особенно красиво смотрелись тёмные деревянные балки перекрытия, сохранившиеся с семнадцатого века. Пол был из широких, чуть поскрипывающих досок, покрытых в некоторых местах пушистыми ковриками пастельных тонов, которые она купила на рынке Альберт Кёйп. Кровать была большой и удобной, с металлическим изголовьем, которое она собственноручно покрасила в нежно-мятный цвет, и с горой подушек разных размеров и фактур. Она любила подушки — это была одна из тех маленьких слабостей, которые она позволяла себе в этой новой жизни. У окна стоял её рабочий стол — старый, дубовый, купленный в антикварном магазинчике на улице Спаустраат. На нём царил идеальный порядок: ноутбук, стопка книг по финансовому анализу и устойчивому развитию, аккуратный стаканчик с ручками и карандашами. Рядом со столом возвышался книжный шкаф, забитый до отказа. Книги были её страстью — она не могла пройти мимо книжного магазина, чтобы не зайти и не купить хотя бы одну. Здесь были романы голландских авторов, которых она открывала для себя с жадностью исследователя, сборники стихов, книги по истории Нидерландов, путеводители по Европе, которую она мечтала объездить, и даже несколько потрёпанных томиков на английском, которые она привезла с собой из Англии. На подоконнике, в терракотовом горшке, распустилась герань — ярко-красная, пышная, она радовала глаз и напоминала о том, что жизнь продолжается. Рядом с геранью стояла небольшая фотография в рамке: она, Лара и ещё несколько коллег на фоне ветряных мельниц в Заансе Сханс. Они улыбались, обнимались, и Гермиона, глядя на этот снимок, чувствовала прилив тепла. У неё были друзья. У неё была жизнь. Настоящая, полная, счастливая жизнь. Она встала с кровати, накинула свой любимый халат — мягкий, махровый, светло-голубого цвета, который подарила ей Лара на Новый год, — и прошлёпала босыми ногами в ванную. Ванная была крошечной, но функциональной: душевая кабина, раковина с зеркалом и полочка, заставленная баночками с кремами и шампунями. Она включила воду и, пока та нагревалась, посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела молодая женщина двадцати шести лет. У неё были карие, живые глаза, которые сейчас, в утреннем свете, отливали тёплым янтарным оттенком. Кожа была свежей, слегка тронутой загаром — она много гуляла, и солнце, хоть и нечастое в Голландии, всё же оставляло на ней свои золотистые следы. Волосы, которые она теперь носила распущенными, стали длиннее и как будто светлее — из тёмно-русых они превратились в медово-каштановые, с мягкими, естественными волнами, которые спускались на плечи. Она слегка поправила их, убирая выбившуюся прядь за ухо, и улыбнулась своему отражению. «Мне двадцать шесть, — подумала она. — Я живу в одном из самых красивых городов мира. У меня есть работа, которую я люблю. У меня есть друзья. У меня есть будущее. Всё хорошо». Эта мысль стала её ежеутренним ритуалом, своего рода мантрой, которая помогала ей начинать день с правильным настроем. Она приняла душ, наслаждаясь тем, как горячие струи воды массируют плечи и спину, смывая остатки сна и наполняя тело бодростью. Затем она нанесла на лицо увлажняющий крем с ароматом алоэ, который покупала в маленькой органической лавке на улице Рунстраат, и прошла на кухню. Кухня была её гордостью. Она была открытой, совмещённой с гостиной, и занимала небольшое, но очень грамотно организованное пространство. Белые глянцевые фасады шкафов, тёмная деревянная столешница, на которой красовалась ваза со свежими тюльпанами — оранжевыми, яркими, как само сердце Голландии. На стене висела пробковая доска, к которой она прикалывала фотографии, заметки, рецепты, которые планировала попробовать, и открытки, которые присылали друзья. В углу стоял маленький обеденный стол на двоих, за которым она завтракала, глядя в окно. Она включила электрический чайник — она теперь пила исключительно чай, кофе остался где-то в прошлой жизни, к которой она не имела доступа, — и, пока вода закипала, открыла окно, впуская в квартиру утреннюю свежесть. С улицы потянуло запахом воды, цветов и свежеиспечённого хлеба из булочной на углу. Она вдохнула этот аромат полной грудью и улыбнулась. Амстердам пах жизнью. Она заварила свой любимый чай — зелёный с жасмином, который покупала в крошечной чайной лавке на улице Ньивендейк, где старый китаец, мистер Ли, всегда угощал её печеньем с предсказаниями, — и села на подоконник, поджав ноги и обхватив кружку обеими ладонями. Перед ней открывался вид на канал Принсенграхт. Вода была спокойной, тёмно-зелёной, и в ней, как в зеркале, отражались фасады домов — узких, высоких, с остроконечными крышами и большими окнами. Лодки уже начали своё движение: одна везла туристов, и гид громко рассказывал что-то по-немецки, указывая на дом Анны Франк, который находился неподалёку; другая была гружена цветами — гора тюльпанов всех мыслимых оттенков, от нежно-розового до глубокого фиолетового, покачивалась на воде. Велосипедисты, бесчисленные велосипедисты, мчались по набережной, звоня в звонки и ловко объезжая пешеходов. Гермиона смотрела на эту картину и чувствовала, как в душе разливается покой. Она любила этот город. Всей душой. За его красоту, за его свободу, за его толерантность и открытость. Здесь никто не спрашивал её о прошлом. Здесь никто не смотрел на неё с подозрением или ожиданием. Она была просто Гермионой — финансовым аналитиком, соседкой, покупательницей, прохожей. И этого было достаточно. Она допила чай, поставила кружку в раковину и пошла одеваться. Сегодня был обычный рабочий день, но она знала, что он будет насыщенным: нужно было доделать расчёты по новому проекту, который она разрабатывала последние несколько месяцев, и подготовиться к встрече с начальством. Она открыла шкаф и задумалась. Её гардероб за эти восемь месяцев полностью обновился. Она отдала предпочтение удобной, но стильной одежде, которая подходила для работы в офисе и для прогулок по городу. Сегодня она выбрала тёмно-синие зауженные брюки, белую блузку с отложным воротником и мягкий кашемировый кардиган серого цвета, который был невероятно уютным. Волосы она оставила распущенными, лишь слегка заколов их с одной стороны серебряной заколкой — простой, но элегантной. Макияж был минимальным: тушь, капля румян и прозрачный блеск для губ. Она посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна. Она выглядела как женщина, которая знает себе цену, но не стремится её демонстрировать. Прежде чем выйти, она проверила сумку: ноутбук, папка с документами, кошелёк, ключи, телефон. Всё на месте. Она накинула лёгкий тренч — на улице было солнечно, но ветер с каналов мог быть прохладным, — и вышла из квартиры. Запирая дверь, она услышала шаги на лестнице. Это была её соседка, Анна ван дер Берг, пожилая женщина лет семидесяти пяти, которая жила этажом ниже. Анна была типичной амстердамской старушкой: маленькая, сухонькая, с копной серебристо-белых волос, собранных в аккуратный пучок, и живыми, блестящими голубыми глазами, которые, казалось, видели всё насквозь. Она всегда одевалась в яркие цвета — сегодня на ней был лиловый кардиган поверх ситцевого платья в цветочек, — и носила очки в толстой роговой оправе на цепочке. — Goedemorgen, Гермиона! — произнесла Анна, и её голос, чуть дребезжащий, но тёплый, прозвучал как музыка. — Ты сегодня рано. Опять на работу? — Доброе утро, Анна! — Гермиона улыбнулась в ответ. — Да, сегодня много дел. Нужно закончить один проект. — Ты слишком много работаешь, — Анна погрозила ей пальцем, но в её глазах плясали смешинки. — Молодая девушка должна веселиться, ходить на свидания, танцевать до утра. А ты всё время за книгами и бумажками. — Я люблю свою работу, — Гермиона пожала плечами. — Это приносит мне радость. — Работа — это хорошо, — кивнула Анна, поднимаясь по ступенькам, опираясь на перила. — Но жизнь — это не только работа. Ты не забывай об этом. Кстати, я собираюсь печь яблочный пирог сегодня вечером. Если ты не слишком устанешь, заходи на чай. Я расскажу тебе, как мы с моим покойным мужем Хендриком познакомились. Это была история! Он перепутал мой велосипед со своим и уехал на нём, а я бежала за ним через весь Вонделпарк и кричала. Вот так и познакомились. Гермиона рассмеялась. Она обожала истории Анны. У этой женщины был талант рассказывать о прошлом так, что оно оживало перед глазами. — Я с удовольствием зайду, — пообещала она. — Если освобожусь пораньше. — Вот и договорились, — Анна подмигнула ей и скрылась за дверью своей квартиры. Гермиона спустилась по крутой, узкой лестнице — типичной для старых голландских домов, где ступеньки были такими крутыми, что подниматься по ним было целым испытанием, — и вышла на улицу. Амстердам встретил её солнцем, ветром и гулом просыпающегося города. Она пошла по набережной Принсенграхт, вдыхая свежий, чуть влажный воздух. Канал блестел под утренним солнцем, словно жидкое серебро. По нему уже скользили лодки, и одна из них — маленький прогулочный катер — поравнялась с ней. Капитан, пожилой мужчина в капитанской фуражке, приветственно помахал ей рукой. Она помахала в ответ. Это был их ежедневный ритуал: он проплывал мимо её дома каждое утро в одно и то же время, и они всегда обменивались приветствиями. Она свернула на узкую улочку, ведущую к площади Нордермаркт. Здесь жизнь била ключом: открывались кафе, выставляли на улицу столики и стулья; продавцы цветов раскладывали свой товар — тюльпаны, нарциссы, гиацинты, — и воздух был напоён их сладким ароматом; велосипедисты звенели звонками, объезжая пешеходов. Гермиона зашла в свою любимую булочную — маленькое семейное заведение под названием «Баккерей де Врис», которым владела семья де Врис уже в третьем поколении. Над дверью висел старый деревянный крендель, выцветший от времени, а внутри пахло сдобой, ванилью и корицей. За прилавком стояла Мике, дочь владельца, рыжеволосая девушка с веснушками на носу и заразительной улыбкой. Она уже знала Гермиону и её предпочтения. — Goedemorgen, Гермиона! — воскликнула она, откладывая поднос со свежими круассанами. — Как обычно? Круассан и кофе? Ой, прости, ты же не пьёшь кофе. Чай и круассан? — Да, пожалуйста, — кивнула Гермиона. — И ещё два яблочных пирожка для коллег. — Будет сделано! — Мике ловко упаковала выпечку в бумажный пакет, а чай налила в картонный стаканчик. — С тебя три евро пятьдесят. Как твой проект, о котором ты рассказывала? — Продвигается, — ответила Гермиона, отсчитывая монеты. — Сегодня буду доделывать финальные расчёты. Если всё получится, мы сможем представить его совету директоров через пару недель. — Удачи! — Мике улыбнулась. — У тебя всё получится, я уверена. Ты всегда такая целеустремлённая. Кстати, ты не думала завести собаку? Я просто спрашиваю, потому что вчера видела тебя в парке, и подумала, что тебе бы подошёл лабрадор. Или спаниель. — Собаку? — Гермиона удивилась. — Нет, пока не думала. У меня слишком много работы. — Ну, это не повод отказывать себе в радости, — философски заметила Мике и протянула ей пакет. — Хорошего дня, Гермиона! Гермиона вышла из булочной и направилась дальше. Она прошла мимо знаменитого дома Анны Франк, у которого уже выстроилась длинная очередь из туристов, и свернула на улицу, ведущую к деловому центру. Постепенно старинные дома с остроконечными крышами уступали место современным зданиям из стекла и стали. Здесь ритм города менялся: вместо неторопливых туристов — спешащие на работу клерки в строгих костюмах, вместо запаха цветов — запах кофе и выхлопных газов. Офис компании «Глобал Финанс Групп» располагался в одном из таких современных зданий — высоком, сверкающем, с панорамными окнами и вращающимися дверями. Гермиона вошла внутрь, миновала холл с фонтаном и пальмами в кадках и поднялась на лифте на пятый этаж. Открытое офисное пространство встретило её привычным гулом голосов, щелчками клавиатур и звонками телефонов. Здесь царила атмосфера деловой активности, которая ей нравилась: всё двигалось, всё работало, всё было на своих местах. — Доброе утро, Гермиона! — поздоровался с ней охранник у входа. — Доброе утро, Питер! — ответила она. — Доброе утро, Гермиона! — подхватила секретарша за стойкой. — Доброе утро, Марьолейн! Она прошла к своему рабочему месту — небольшому, но уютному отсеку с прозрачными стеклянными перегородками, за которыми открывался вид на остальной офис. На столе у неё стояла фотография в рамке — она с Ларой и ещё несколькими коллегами на фоне ветряных мельниц в Заансе Сханс, — горшок с суккулентом и аккуратный стаканчик с ручками. Она включила ноутбук и, пока он загружался, разложила документы из папки. — Гермиона! — раздался голос за спиной. Она обернулась и увидела Лару де Врис, свою коллегу и подругу. Лара была голландкой лет тридцати, высокой, стройной, с коротко стриженными тёмными волосами, которые она всегда укладывала в стильный «ёжик», и живыми, искрящимися карими глазами. Она была энергичной, шумной, немного взбалмошной, но при этом невероятно доброй и отзывчивой. Она всегда одевалась ярко и необычно, и сегодня на ней был жёлтый жакет поверх белой футболки и узкие зелёные брюки. — Ты сегодня светишься! — заявила Лара, плюхаясь в кресло напротив. — Новый крем? Или, может быть, свидание? — Ни то, ни другое, — усмехнулась Гермиона. — Просто хорошее настроение. Солнце, каналы, круассан — что ещё нужно для счастья? — Много чего, — Лара закатила глаза. — Например, повышение зарплаты. Или мужчина, который не исчезает после третьего свидания. Или хотя бы бутылка хорошего вина в конце рабочей недели. Кстати, о вине... Давай в пятницу устроим девичник? У меня дома. Закажем пиццу, откроем просекко, будем смотреть старые фильмы и жаловаться на мужиков. А? — Звучит заманчиво, — улыбнулась Гермиона. — Я за. Но только если ты не будешь заставлять меня смотреть «Дневник памяти». Я рыдаю каждый раз. — Договорились! — Лара хлопнула в ладоши. — Тогда в пятницу, в семь, у меня. О, кстати, о мужиках... — она понизила голос и наклонилась ближе. — Ты заметила, что Тейс на тебя смотрит? — Тейс? — Гермиона нахмурилась. — Он на всех смотрит. — Нет, на тебя он смотрит по-особенному, — Лара многозначительно подняла бровь. — Он влюблён в тебя, это очевидно всем, кроме тебя. Он уже который месяц вокруг тебя кругами ходит, чай приносит, печенье, комплименты делает. Ты что, совсем слепая? Гермиона вздохнула. Она не была слепой. Она видела, как Тейс на неё смотрит, как краснеет, когда она с ним заговаривает, как старается быть рядом по любому поводу. Тейс Янсен был младшим аналитиком в их отделе, парнем лет двадцати семи, с добрыми глазами, вечно всклокоченными русыми волосами и трогательной неуклюжестью. Он был милым, заботливым, искренним. И он действительно был в неё влюблён. — Я не слепая, — сказала она тихо. — Я просто... не чувствую того же. — Вы же ходили на свидание, — напомнила Лара. — Пару месяцев назад. В тот итальянский ресторанчик на канале. Ты говорила, что было мило. — Было мило, — согласилась Гермиона. — Он был очень галантным. Заказал вино, рассказывал о своей семье, о том, как вырос на ферме в Гелдерланде. Мы смеялись, гуляли по набережной. Но... я не почувствовала той искры, понимаешь? Я смотрела на него и видела друга. Хорошего, доброго, надёжного друга. Но не больше. Лара понимающе кивнула. — Это бывает, — сказала она. — Иногда человек идеален на бумаге, но сердцу не прикажешь. Он не обиделся? — Нет, он воспринял это достойно. Сказал, что хочет остаться друзьями. Но я всё равно чувствую неловкость. Он продолжает заботиться обо мне, а я не знаю, как реагировать, чтобы не давать ему ложной надежды. — Просто будь собой, — Лара пожала плечами. — Ты не обязана отвечать на его чувства. Если он решил продолжать быть милым — это его выбор. Но если тебе станет некомфортно, скажи ему об этом прямо. Он поймёт. — Наверное, ты права, — кивнула Гермиона. В этот момент, словно по сигналу, у входа в их отсек появился Тейс. Он держал в руках поднос с двумя чашками чая и тарелкой с печеньем. Увидев Гермиону и Лару, он слегка покраснел и неловко улыбнулся. — Доброе утро, девочки, — сказал он, ставя поднос на стол Гермионы. — Я подумал, вам не помешает чай перед началом рабочего дня. Гермиона, это твой любимый, зелёный с жасмином. А тебе, Лара, чёрный с бергамотом. — Ты — наше спасение, Тейс, — Лара взяла свою чашку и подмигнула ему. — Что бы мы без тебя делали? — Пили бы офисный кофе из автомата, — усмехнулся он. — А это, согласитесь, не то же самое. Гермиона взяла свою чашку и благодарно улыбнулась ему. — Спасибо, Тейс. Ты очень заботлив. Он покраснел ещё больше и пробормотал что-то неразборчивое, прежде чем ретироваться за свой стол. — Видишь? — прошептала Лара. — Он на тебя смотрит так, будто ты — солнечный свет. Бедный парень. — Лара, прекрати, — шикнула на неё Гермиона, но без злости. День в офисе пролетел незаметно. Гермиона погрузилась в работу над своим проектом — системой модернизации городского водного транспорта с использованием «зелёных» технологий. Эта идея пришла к ней несколько месяцев назад, когда она, гуляя по каналам, заметила, сколько лодок и барж используют устаревшие дизельные двигатели, которые загрязняют воду и воздух. Она задумалась: а что, если создать гибридную систему, сочетающую электродвигатели с солнечными батареями, которые можно было бы устанавливать на существующие суда без необходимости их полной замены? Это было бы и экологично, и экономически выгодно. Она провела часы за изучением технической документации, рылась в интернете, консультировалась с инженерами из технического отдела. Она составила подробные таблицы, графики, прогнозы окупаемости. Проект получался солидным, убедительным, и она знала, что у него большой потенциал. Но чтобы реализовать его, требовалось финансирование. И не просто финансирование, а поддержка крупного инвестора, который поверил бы в эту идею. Их компания, «Глобал Финанс Групп», сотрудничала с десятками партнёров по всей Европе: инвестиционными фондами, частными инвесторами, банками. Гермиона знала, что если её проект будет одобрен внутренним советом, его представят на рассмотрение потенциальным спонсорам. И тогда у неё появится шанс не просто получить грант, а изменить целую отрасль. Она работала до обеда, не отрываясь, и когда Лара заглянула к ней с предложением сходить перекусить, она с удивлением обнаружила, что уже час дня. — Ты опять забыла поесть, — укоризненно сказала Лара. — Я знала, что так будет. Поэтому я уже заказала нам столик в «Де Камер». Идём, тебе нужно проветриться. — Ты права, — согласилась Гермиона, потягиваясь и чувствуя, как затекли плечи. — Я только сохраню файлы. «Де Камер» было их любимым кафе — небольшим уютным заведением в пяти минутах ходьбы от офиса. Оно располагалось в цокольном этаже старого дома, и чтобы попасть внутрь, нужно было спуститься на несколько ступенек вниз. Внутри было тепло и сумрачно: деревянные панели на стенах, старые фотографии Амстердама в рамках, потёртые кожаные диванчики и массивные дубовые столы. Пахло свежемолотым кофе, яблочным пирогом и корицей. За стойкой, как всегда, стоял Мартийн — владелец кафе, пожилой мужчина с седыми волосами, усами и неизменной трубкой в зубах, которую он, правда, никогда не зажигал в помещении. — А, мои любимые дамы! — воскликнул он, увидев Лару и Гермиону. — Столик у окна уже готов. Что будете заказывать? — Мне томатный суп и салат с козьим сыром, — сказала Гермиона. — А мне — ваш фирменный сэндвич с ростбифом и двойной эспрессо, — добавила Лара. — И, пожалуйста, принесите сразу счёт, чтобы мы не засиживались. — Сию минуту, — Мартийн кивнул и удалился на кухню. Гермиона и Лара сели за столик у окна, выходящего на тихую улочку. За окном проплывали велосипедисты, мамы с колясками, туристы с картами. Лара откинулась на спинку стула и с наслаждением вытянула ноги. — Обожаю это место, — сказала она. — Здесь так уютно. Иногда мне кажется, что я могу просидеть здесь целый день, просто глядя в окно и попивая кофе. — Мне тоже здесь нравится, — согласилась Гермиона. — Оно напоминает мне... — она запнулась. — Сама не знаю, что. Что-то из детства. Какие-то смутные образы. Будто я уже была в таком месте раньше. Лара посмотрела на неё с лёгким любопытством. — Ты иногда говоришь такие странные вещи. О прошлом. Ты почти ничего о нём не рассказываешь, кстати. Я знаю, что ты из Англии, что ты переехала сюда ради работы, но... всё остальное — загадка. Мы дружим уже полгода, а я до сих пор не знаю, какой у тебя был любимый предмет в школе или как звали твоего первого домашнего питомца. Гермиона нахмурилась. Это была странная тема, которую она обычно избегала. Её прошлое было туманным, размытым, словно старая акварель, на которую пролили воду. Она знала, что родилась в Лондоне. Знала, что её родители погибли в автокатастрофе, когда ей было двенадцать лет. Знала, что она выросла в детском доме — хотя этот факт всегда казался ей чужим, нелогичным, не вписывающимся в общую картину. Но копаться в этих воспоминаниях ей не хотелось. Они вызывали глухую, ноющую боль, которую она предпочитала не тревожить. — Я не очень люблю говорить о прошлом, — сказала она тихо. — Там слишком много... потерь. Мои родители. Они погибли. И после этого всё как в тумане. Я как будто начала новую жизнь с чистого листа. — Прости, — Лара виновато сжала её руку. — Я не хотела лезть в душу. Просто... я хочу знать тебя лучше. Ты мой друг, и я переживаю за тебя. Ты всегда такая собранная, такая сильная, но иногда у тебя в глазах появляется такая тоска, что мне хочется тебя обнять и не отпускать. Гермиона почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она сжала руку Лары в ответ. — Спасибо тебе. За то, что ты рядом. Ты даже не представляешь, как много для меня значит ваша с Тейсом и остальными дружба. Вы стали моей семьёй. — Мы всегда будем рядом, — твёрдо сказала Лара. — А теперь давай сменим тему, а то я сейчас расплачусь. Расскажи мне лучше о своём проекте. Как продвигается? Гермиона с готовностью переключилась на рабочую тему. Она рассказала о расчётах, о технических сложностях, с которыми столкнулась, о том, что ей нужно найти способ сделать презентацию максимально убедительной для потенциальных инвесторов. — Я думала над этим, — сказала она, размешивая ложкой суп. — Наша компания сотрудничает с десятками партнёров по Европе. Если мой проект одобрят, его будут представлять инвесторам из разных стран. Я должна быть готова к тому, что придётся отвечать на каверзные вопросы, доказывать рентабельность, убеждать скептиков. А я даже не знаю, кто эти инвесторы. — Никто не знает, — пожала плечами Лара. — Это решается на уровне совета директоров. Но ты не волнуйся. Твой проект сильный, цифры убедительные, идея блестящая. К тому же, ты отличный оратор. Когда ты начинаешь говорить о цифрах и графиках, у тебя глаза загораются, и все вокруг начинают верить в то, что ты говоришь. — Ты преувеличиваешь, — усмехнулась Гермиона. — Нисколько! Я серьёзно. Ты прирождённый лидер, Гермиона. Просто ты этого ещё не осознала. Они закончили обед, расплатились и, попрощавшись с Мартийном, вышли на улицу. Солнце стояло высоко, и Амстердам купался в его золотистых лучах. Гермиона почувствовала прилив энергии. — Знаешь, — сказала она, — я, пожалуй, прогуляюсь перед тем, как вернуться в офис. Немного проветрю голову. — Отличная идея, — кивнула Лара. — А я пойду, у меня встреча с Элис через полчаса. Увидимся позже! Они разошлись в разные стороны. Гермиона пошла по улице, ведущей к площади Дам, наслаждаясь теплом и светом. Она прошла мимо Королевского дворца, мимо Национального монумента, мимо толп туристов, щёлкающих фотоаппаратами, и свернула на улицу, ведущую к каналу Сингел. Амстердам был прекрасен в любое время года, но осенью он был особенно хорош. Листья на деревьях, растущих вдоль каналов, окрасились в золотые, багряные и оранжевые тона, и, падая в воду, они плыли по ней, словно маленькие кораблики. Воздух был прозрачным и свежим, и в нём чувствовался лёгкий аромат дыма из каминов, которые уже начинали топить в старых домах. Она зашла в книжный магазин «Атенеум» на улице Спей — огромный, многоэтажный, со множеством залов и коридоров, где можно было заблудиться на несколько часов. Она бродила между стеллажами, вдыхая запах бумаги и типографской краски, проводила пальцами по корешкам книг. Она купила два тома: роман голландской писательницы о жизни в Амстердаме семнадцатого века и книгу об истории каналов. Она уже предвкушала, как будет читать их вечером, забравшись в кресло с чашкой чая. Выйдя из магазина, она направилась в сторону музея Ван Гога. Она любила это место — не столько за сами картины, сколько за ту атмосферу спокойствия и вдохновения, которая там царила. Она купила билет и вошла внутрь, в прохладные, наполненные мягким светом залы. Она шла от картины к картине, рассматривая знакомые полотна: «Подсолнухи», «Ирисы», «Звёздная ночь», «Автопортрет». И каждый раз, когда она смотрела на эти картины, её посещало странное чувство. Ей казалось, что она уже видела их раньше. Не на открытках, не в учебниках — а вживую, стоя перед ними в таком же музее. Но она знала, что это невозможно: она никогда раньше не была в Амстердаме. Или была? Она не могла вспомнить. И это чувство дежавю, мимолётное и ускользающее, оставляло после себя лёгкий осадок тревоги. Она провела в музее около часа, а затем, выйдя на улицу, решила, что пора возвращаться в офис. Она дошла до работы пешком, наслаждаясь последними тёплыми лучами солнца. Остаток рабочего дня прошёл продуктивно. Гермиона внесла последние правки в свой проект, проверила расчёты, отправила файлы начальнице и получила от неё одобрительный ответ. Элис ван дер Меер, строгая пятидесятилетняя женщина в безупречном сером костюме, вызвала её к себе в кабинет и сказала: — Гермиона, я просмотрела ваш проект. Это впечатляет. У меня есть несколько замечаний, но в целом я вижу, что вы проделали огромную работу. Я думаю, мы можем вынести его на рассмотрение совета директоров в следующем месяце. А если совет одобрит, мы начнём искать инвесторов. — Спасибо, Элис! — Гермиона не смогла сдержать улыбку. — Это очень много значит для меня. — Вы заслужили это, — кивнула Элис. — Продолжайте в том же духе. Гермиона вернулась на своё рабочее место окрылённая. Она чувствовала, что у неё всё получается, что её жизнь движется в правильном направлении. Она работала до шести часов, а затем собралась домой. Вечер пятницы наступил быстро. Гермиона и Лара вышли из офиса вместе и, вместо того чтобы разойтись по домам, направились к Ларе — она жила в уютной квартирке в районе Де Пейп, всего в пятнадцати минутах ходьбы от офиса. Квартира Лары была полной противоположностью жилищу Гермионы: если у Гермионы царил минимализм и порядок, то у Лары был творческий беспорядок, который она сама называла «организованным хаосом». Стены были увешаны постерами с концертов, фотографиями друзей и её собственными рисунками — Лара в свободное время увлекалась живописью. На полках стояли книги вперемешку с безделушками, привезёнными из путешествий: мексиканские маски, африканские статуэтки, индийские шарфы. В углу гостиной примостился мольберт с незаконченным натюрмортом. — Располагайся! — Лара бросила ключи на тумбочку и скинула туфли. — Я закажу пиццу. Что будешь: «Маргариту» или «Пепперони»? — Давай «Маргариту», — ответила Гермиона, снимая кардиган и вешая его на спинку стула. — Отлично! А я пока открою вино. У меня есть бутылка просекко — ждала особого случая. Девичник — это достаточно особый случай? — Вполне, — улыбнулась Гермиона. Через полчаса они сидели на диване, закутавшись в пледы, перед журнальным столиком, заставленным коробками с пиццей, бокалами с игристым вином и упаковками с роллами, которые Лара заказала дополнительно, «чтобы было из чего выбирать». На экране телевизора шёл какой-то старый романтический фильм, который они даже не смотрели — он был просто фоном для их разговора. — Значит, Тейс снова приносил тебе чай, — сказала Лара, откусывая кусок пиццы. — Это уже переходит все границы. Он что, решил взять тебя измором? — Я не знаю, что он решил, — вздохнула Гермиона, делая глоток просекко. — Он хороший парень, Лара. Серьёзно. Он умный, заботливый, у него доброе сердце. Любая девушка была бы счастлива иметь такого парня. — Но?.. — Лара вопросительно подняла бровь. — Но не я, — закончила Гермиона. — Я не чувствую к нему того, что должна чувствовать. Мы ходили на свидание — ты же знаешь, тот ужин в итальянском ресторане, — и всё было прекрасно. Он был идеальным джентльменом: открывал передо мной дверь, пододвигал стул, рассказывал смешные истории. Мы смеялись, гуляли по набережной, кормили уток в парке. Это был идеальный вечер. Но когда он поцеловал меня на прощание... я ничего не почувствовала. Вообще ничего. Ни искры, ни волнения, ни бабочек в животе. Просто... дружеский поцелуй. — Это грустно, — Лара сочувственно покачала головой. — Парень старается, а ты — ноль эмоций. — Я не хочу его обидеть, — сказала Гермиона. — Он мой друг, и я ценю его. Но я не могу заставить себя полюбить его. Это было бы нечестно по отношению к нему и ко мне. — Ты права, — кивнула Лара. — Нельзя заставить сердце любить. Оно либо любит, либо нет. Но, блин, это так несправедливо! Почему самые хорошие парни достаются тем, кто их не ценит, а те, кто мог бы их оценить, остаются в стороне? — Может быть, потому что любовь — это не про справедливость? — предположила Гермиона. — Это про что-то другое. Про химию, про судьбу, про совпадение тысячи мелочей. — Ты говоришь прямо как героиня того фильма, который мы не смотрим, — усмехнулась Лара. — Но вообще, ты права. Когда я встретила своего бывшего, Марко, я сразу поняла, что это ОН. Ну, то есть мне так казалось. У нас была та самая искра, химия, всё такое. Правда, потом оказалось, что он козёл и изменял мне с моей же бывшей подругой. Но в тот момент, когда мы встретились, я была уверена, что это судьба. — И что теперь? — спросила Гермиона. — Ты всё ещё веришь в судьбу? — Не знаю, — Лара задумалась. — Наверное, верю. Но теперь я думаю, что судьба — это не что-то предопределённое. Это то, что мы создаём сами. Мы делаем выбор, и этот выбор определяет нашу судьбу. Я выбрала Марко — и обожглась. Теперь я выбираю быть осторожнее. А ты... ты выберешь того, кто заставит твоё сердце биться чаще. Просто ты его ещё не встретила. Гермиона задумалась над её словами. «Того, кто заставит моё сердце биться чаще». Она не помнила, чтобы кто-то когда-либо вызывал у неё такие чувства. Её жизнь была спокойной, размеренной, предсказуемой — и ей это нравилось. Но иногда, в глубине души, она ощущала странную пустоту. Словно она потеряла что-то очень важное, но не могла вспомнить, что именно. Это чувство было похоже на фантомную боль: части тела уже нет, а боль осталась. — Знаешь, что меня беспокоит? — сказала она, отставляя бокал. — Иногда я чувствую, что со мной что-то не так. Не в смысле здоровья или психики. Просто... у меня бывают моменты, когда я смотрю на что-то — на книгу, на картину, на канал, — и у меня возникает ощущение, что я уже это видела. Или читала. Или делала. Дежавю. И это не просто мимолётное чувство, оно очень сильное, почти осязаемое. И оно всегда сопровождается странной тоской. Как будто я потеряла что-то безумно дорогое и не могу найти. Лара слушала её с серьёзным лицом. — Это может быть связано с травмой, — сказала она осторожно. — Ты потеряла родителей в автокатастрофе. Это ужасный стресс. Мозг иногда блокирует воспоминания, чтобы защитить нас от боли. Может быть, твои дежавю — это отголоски тех воспоминаний, которые ты подавила. — Возможно, — согласилась Гермиона. — Но есть и другие странности. Например, язык. — Язык? — не поняла Лара. — Голландский. Я выучила его слишком быстро. Когда я приехала сюда, я знала только несколько базовых фраз. Но уже через месяц я говорила почти свободно. Через три — без акцента. Точнее, с лёгким британским акцентом, но грамматически идеально. Элис говорила, что я делаю успехи, которым позавидовал бы любой лингвист. Но я не помню, чтобы я учила голландский в школе. Я вообще не помню, чтобы я проявляла какие-то особые способности к языкам. Но здесь — как будто я всегда знала этот язык, просто забыла, а потом вспомнила. — Это действительно необычно, — признала Лара. — Но, может быть, у тебя просто талант? Ты же умная, Гермиона. Очень умная. Ты схватываешь всё на лету. Я не удивлена, что языки даются тебе легко. — Дело не только в языке, — Гермиона покачала головой. — Иногда я замечаю за собой привычки, которые не могу объяснить. Например, я всегда проверяю замки по три раза, прежде чем лечь спать. Я всегда раскладываю документы в строгом порядке. Я не могу заснуть, если в комнате горит свет. Я панически боюсь больших собак — хотя не помню, чтобы меня когда-либо кусала собака. И мне снятся странные сны. Огромный зал со свечами. Крики. Лица, которых я не узнаю, но которые кажутся знакомыми. Лестницы, которые ведут под землю. Холод. Темнота. Лара посмотрела на неё с тревогой. — Ты рассказывала об этом врачу? — Нет. А что я скажу? «Доктор, мне снятся лестницы и крики, и я боюсь собак»? Меня примут за сумасшедшую. Да и, честно говоря, я не хочу копаться в прошлом. Там ничего хорошего. Мои родители мертвы, и я не могу их вернуть. Я хочу жить настоящим и смотреть в будущее. Лара взяла её за руку и сжала. — Это правильный подход, — сказала она. — Но если эти сны и дежавю будут тебя мучить, обещай мне, что обратишься к специалисту. Нельзя игнорировать сигналы, которые подаёт твой мозг. — Обещаю, — кивнула Гермиона. — Спасибо тебе, Лара. За то, что слушаешь меня. И за то, что ты рядом. — Для этого и нужны подруги, — улыбнулась Лара и потянулась за новой порцией роллов. — А теперь давай сменим тему, а то мы превратили девичник в сеанс психоанализа. Расскажи мне лучше, какую книгу ты купила вчера в «Атенеуме». Они проговорили до поздней ночи — о книгах, о фильмах, о коллегах, о планах на будущее. Гермиона чувствовала, как напряжение уходит из её плеч, как она расслабляется и просто наслаждается моментом. В квартире Лары, за бокалом просекко и коробкой пиццы, она чувствовала себя дома. В субботу утром Гермиона проснулась поздно. Солнце уже высоко стояло над городом, заливая её квартиру ярким светом. Она лениво потянулась в постели, чувствуя, как хорошо выспалась. Никаких кошмаров, никаких криков во сне. Только покой. Она встала, заварила чай и села на подоконник, глядя на канал. Субботнее утро в Амстердаме было особенным: меньше спешки, больше улыбок. По набережной прогуливались семьи с детьми, велосипедисты ехали медленнее, чем в будни, а лодки на канале были полны туристов, которые фотографировались на фоне домов. Она провела утро за чтением, а затем решила, что пора выйти на прогулку. Она надела удобные джинсы, свитер и лёгкую куртку, взяла сумку и вышла из дома. У дверей она столкнулась с Анной, которая как раз выходила с палочкой для ходьбы. — Доброе утро, Анна! — поздоровалась она. — Вы на рынок? — Доброе утро, милая! — отозвалась старушка. — Да, хочу купить свежих овощей и, может быть, кусочек сыра. Ты не составишь мне компанию? А то мои старые кости уже не так резво бегают по рынку, как раньше. — Конечно, — Гермиона взяла её под руку. — Я с удовольствием. Они медленно пошли по набережной в сторону рынка Альберт Кёйп — огромного уличного рынка, который тянулся на несколько кварталов. Здесь можно было купить всё: от свежих морепродуктов до винтажной одежды, от голландского сыра до марокканских специй. Толпа была пёстрой и шумной: туристы, местные жители, уличные музыканты. Гермиона помогла Анне выбрать овощи — картофель, морковь, лук-порей, — и они купили по кусочку знаменитого голландского сыра, старого и выдержанного, с ореховым привкусом. Анна, несмотря на возраст, была очень бодрой и всю дорогу рассказывала Гермионе истории из своей жизни: о том, как она, будучи молодой девушкой, работала на цветочном аукционе, как встретила своего мужа Хендрика, как они вместе путешествовали по Европе на стареньком «Фольксвагене-жуке». — Знаешь, Гермиона, — сказала Анна, когда они сидели на скамейке у канала, отдыхая после прогулки, — я прожила долгую жизнь, и я могу сказать тебе одну вещь. Счастье — это не что-то грандиозное. Это не богатство, не слава, не признание. Счастье — это маленькие моменты. Вот как сейчас: солнце, канал, хорошая компания. Это и есть счастье. — Вы правы, Анна, — кивнула Гермиона. — Я тоже так думаю. — Ты мудрая девушка, — старушка похлопала её по руке. — Но не забывай, что жизнь — это не только работа и друзья. Это ещё и любовь. Ты когда-нибудь думала о том, чтобы завести семью? Гермиона задумалась. — Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, да. Но я ещё не встретила того человека. — Встретишь, — уверенно сказала Анна. — Это обязательно случится. Просто не торопись. Судьба сама приведёт его к тебе, когда придёт время. Они посидели ещё немного, а затем Гермиона проводила Анну до дома и вернулась к себе. Вечером она зашла к старушке на чай, как и обещала, и они вместе ели яблочный пирог, который Анна испекла по своему старому семейному рецепту. За следующий месяц Гермиона полностью погрузилась в работу над проектом. Она перепроверяла расчёты, консультировалась с инженерами, готовила презентационные материалы. Её вызвали на заседание совета директоров, где она представила свой проект, и он был встречен с большим интересом. Элис сказала ей, что совет принял решение вынести проект на международный уровень и начать поиск инвестора. Это была огромная победа, и Гермиона чувствовала, что стоит на пороге чего-то грандиозного. Но жизнь её не ограничивалась работой. Она продолжала гулять по городу, открывать для себя новые места, ходить на выставки и в кино с друзьями, читать книги, слушать музыку. Она съездила на выходные в Гаагу, где посетила знаменитый музей Маурицхёйс и увидела «Девушку с жемчужной серёжкой» Вермеера. Она провела день в Утрехте, гуляя по его уютным каналам с двухъярусными набережными. Она даже выбралась на побережье, в Схевенинген, где долго стояла на берегу, глядя на серое, бескрайнее Северное море и слушая крики чаек. Она наслаждалась своим телом, своей молодостью, своей свободой. Она купила абонемент в бассейн и плавала три раза в неделю, чувствуя, как вода смывает усталость и наполняет её энергией. Она полюбила долгие прогулки на велосипеде — теперь у неё был свой собственный, старенький, но очень удобный «Газель» тёмно-синего цвета, который она купила на барахолке. Она ездила на нём по всему городу, от Вонделпарка до Северного рынка, и чувствовала себя частью этого бесконечного велосипедного потока. Иногда, в моменты тишины и одиночества, её снова посещали те странные чувства. Дежавю. Обрывки снов. Ощущение, что она что-то забыла. Но она отмахивалась от них, как от назойливых мух. У неё была новая жизнь, и она была счастлива. Однажды вечером, сидя на балконе своей квартиры с чашкой чая и книгой, она посмотрела на звёзды, которые едва проглядывали сквозь световое загрязнение большого города, и прошептала: — Я счастлива. У меня всё хорошо. Я на своём месте. И это было правдой. Её новая жизнь, начавшаяся с чистого листа восемь месяцев назад, была полной, яркой, насыщенной. Она не знала, что ждёт её впереди. Она не знала, что судьба уже готовит для неё новую встречу, которая перевернёт всё с ног на голову. Она просто жила, дышала полной грудью и наслаждалась каждым днём, проведённым в этом прекрасном городе на воде.