ПОД СЕНЬЮ СЕРЕБРА И ЗЕЛЕНИ

Ночь перед тем днём, который навсегда изменит её жизнь, прошла для Гермионы в тревожной, рваной полудрёме, больше похожей на лихорадочный бред, чем на настоящий сон. Она лежала на кровати, на своей половине, вжавшись в самый край матраса, и смотрела в потолок широко открытыми, сухими глазами. Квартира в Ислингтоне, которую она когда-то так старательно обустраивала, превратилась в склеп. Тишина стояла такая густая, что её можно было резать ножом, и в этой тишине каждый скрип половиц, каждый шорох ветра за окном отдавался у неё в висках оглушительным эхом. Рон так и не вернулся. Вечером, около десяти, в окно кухни постучалась маленькая, взъерошенная сова — одна из тех, которых близнецы использовали для доставки рекламных листовок. К её лапке была привязана короткая записка, написанная торопливым, кривым почерком Рона: «Остаюсь у Джорджа. Нам обоим нужно остыть. Не ищи меня. Р.». Ни «люблю», ни «прости», ни «надеюсь, у тебя всё хорошо». Просто «не ищи меня». Гермиона прочитала записку трижды, надеясь найти между строк какой-то скрытый смысл, какое-то указание на то, что ему не всё равно. Но там не было ничего. Она медленно, методично разорвала пергамент на мелкие кусочки и бросила их в камин, где ещё теплились остывающие угли. Клочки вспыхнули и исчезли, превратившись в серый пепел, и ей показалось, что вместе с ними сгорает ещё одна часть её души. Она не плакала. Слёзы закончились ещё в родительском доме, когда она рыдала в объятиях матери. С тех пор внутри неё что-то пересохло, затвердело, превратилось в ледяную корку, которая не позволяла ничему пробиться наружу. Осталась только глухая, ноющая пустота, которая заполняла каждую клетку её тела, каждую мысль, каждый вдох. Она чувствовала себя полым сосудом, из которого вылили всё содержимое, оставив лишь хрупкую, готовую треснуть в любой момент оболочку. Она поднялась с кровати около пяти утра, когда за окном ещё царила беспросветная, вязкая темнота, которую не могли разогнать даже уличные фонари. Их свет был тусклым, размытым, словно смотришь на мир сквозь грязное, запотевшее стекло. Ислингтон спал. Улицы были абсолютно пустынны — ни прохожих, ни машин, ни даже бродячих кошек, которые обычно шныряли в подворотнях. Где-то вдалеке, за несколько кварталов, одиноко и надрывно лаяла собака, и этот звук, пронзительный и тоскливый, казался ей единственным доказательством того, что мир за пределами этой квартиры ещё существует. Она прошла на кухню босиком, не чувствуя холода паркета. Включила кофе-машину — та заурчала, зашипела, наполняя кухню привычным, успокаивающим ароматом. Она налила себе чашку, села за стол и уставилась в одну точку на стене, где обои чуть-чуть отошли от стыка. Она смотрела на этот крошечный дефект и думала о том, как всё в её жизни пошло наперекосяк. Она, Гермиона Джин Грейнджер, самая умная ведьма своего поколения, лучшая ученица Хогвартса, героиня войны, — сидит в пустой квартире в пять утра, брошенная человеком, которого она любила семь лет, и ждёт, сама не зная чего. Может быть, чуда. Может быть, катастрофы. Может быть, и того, и другого одновременно. Кофе остыл, пока она сидела, погружённая в свои мысли. Она сделала глоток и поморщилась — он был горьким и холодным, как и всё в её жизни. Она встала и подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как оно вытягивает тепло из её кожи. Небо на востоке начало медленно, нехотя сереть, обещая скорый, но такой же серый и безрадостный рассвет. Она смотрела на пустынную улицу, на мокрый асфальт, блестящий в свете фонарей, на голые ветви деревьев, которые качались на ветру, и чувствовала, как внутри неё разрастается странное, ледяное спокойствие. Это не было умиротворением. Это не было принятием. Это была та особая, звенящая тишина перед бурей, когда сама природа замирает, чувствуя приближение катастрофы. Тишина, в которой слышно только биение собственного сердца. Она медленно, как автомат, оделась. Она выбирала одежду не глядя, не думая о стиле или впечатлении, которое хочет произвести. Её пальцы нащупали в шкафу старую, тёмно-серую мантию — самую простую и незаметную из всех, что у неё были. Она купила её сто лет назад, ещё когда работала стажёром в Отделе регулирования магических популяций, и с тех пор почти не носила. Сегодня эта мантия показалась ей единственно правильным выбором. Она не хотела привлекать внимания. Она хотела слиться со стенами, исчезнуть, стать невидимой. Волосы она собрала в тугой, низкий пучок, закрепив его парой шпилек, даже не взглянув в зеркало. Она боялась увидеть своё отражение. Боялась увидеть ту женщину, в которую она превратилась — измученную, затравленную, с потухшими глазами и заострившимися скулами. Перед выходом она на мгновение задержалась в прихожей. Её взгляд упал на ведёрко с летучим порохом, стоявшее на каминной полке. Она могла бы шагнуть в камин и через секунду оказаться в Министерстве, в тепле и привычной суете. Но она не сделала этого. Вместо этого она подошла к телефону — старому, магловскому телефону с дисковым набором, который она сама установила в этой квартире, потому что хотела, чтобы родители могли звонить ей в любое время. Она сняла трубку и набрала номер. Её пальцы дрожали, попадая мимо цифр, и ей пришлось начать заново. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом трубку сняли. — Алло? — голос матери был сонным и чуть встревоженным. Никто не звонит в такую рань с хорошими новостями. — Гермиона? Дочка, ты в порядке? Что-то случилось? Гермиона открыла рот, но слова застряли в горле. Она сжимала трубку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Ей хотелось рассказать матери всё — о Роне, о Флинте, о слежке, о документах, о том, что ей страшно, так страшно, как не было даже во время войны. Но она не могла. Она не имела права втягивать родителей в этот кошмар. Они были магглами, они были беззащитны перед магическим миром, и единственное, чем она могла их защитить, — это держать их как можно дальше от всего этого. — Мама, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но ровно. — Я просто хотела сказать, что люблю вас. И папу. Очень сильно. Вы ведь знаете это, правда? — Конечно, знаем, милая, — в голосе матери послышалась тревога, усиливающаяся с каждой секундой. — Но почему ты звонишь в такую рань? Твой голос какой-то странный. Ты плачешь? — Нет, мам, — Гермиона улыбнулась, хотя в глазах её уже стояли слёзы, и эта улыбка, кривая и вымученная, была самой фальшивой улыбкой в её жизни. — Я просто... просто хотела услышать твой голос. Мне нужно идти на работу. Сегодня очень важный день. Голосование по моему законопроекту. Всё будет хорошо. — Гермиона, — голос матери стал строже, — ты меня пугаешь. Что-то случилось? У тебя проблемы? Это опять из-за Рона? — Нет, мама, всё в порядке. Правда. Просто... просто помните, что я всегда вас любила. И что бы ни случилось, чтобы вы ни услышали обо мне... знайте, что я невиновна. Я никогда не сделала бы ничего плохого. Никогда. — Гермиона! — воскликнула мать, но она уже повесила трубку. Она стояла в прихожей, прижав руку ко рту, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Она знала, что если бы услышала голос матери ещё хоть секунду, то рухнула бы на пол и больше никогда не смогла бы подняться. А она должна была идти. Сегодня был день голосования по её законопроекту, и она не могла пропустить его. Она не могла позволить себе сломаться. Она вытерла слёзы рукавом мантии, глубоко вздохнула и вышла из квартиры. Путь до Министерства был привычным, но сегодня он казался ей бесконечным, как дорога на эшафот. Она шла по мокрым, серым улицам Лондона, сжимая в руках сумку с документами, и чувствовала на себе чьи-то взгляды. Она не оборачивалась. Она боялась того, что может увидеть. Может быть, ту самую чёрную машину, которая преследовала её вчера. Может быть, того самого человека с Чёрной Меткой на запястье. А может быть, просто пустоту, которая скажет ей, что она окончательно сошла с ума. Она ускорила шаг, а потом почти побежала, и её каблуки звонко застучали по брусчатке. Атриум Министерства встретил её привычным шумом и суетой, которые сегодня показались ей невыносимо громкими, почти агрессивными. Сотни волшебников и ведьм в деловых мантиях сновали туда-сюда, их голоса, смех, обрывки разговоров сливались в единый, давящий на барабанные перепонки гул, который отскакивал от высокого, расписанного сценами из истории магии потолка и падал на неё всей своей тяжестью. Фонтан Магического Братства искрился в центре зала, золотые снитчи порхали над водой, а на лицах каменных волшебников и ведьм застыло выражение вечного, надменного спокойствия. Гермиона быстрым шагом пересекла Атриум, не глядя по сторонам, не отвечая на приветствия. Она заметила Невилла, который стоял у фонтана с каким-то свитком в руках и махал ей, пытаясь привлечь внимание. Она сделала вид, что не заметила. Она заметила Эрика Муна, своего начальника, который, увидев её, вдруг резко свернул в боковой коридор, словно не желая с ней встречаться. Это было странно, но она не придала этому значения. Она заметила Перси Уизли, который стоял у лифтов с каменным, ничего не выражающим лицом, и провожал её взглядом, в котором она не могла прочитать ничего, кроме холодной, отстранённой неприязни. Всё это было странно, неправильно, как в дурном сне, но она гнала от себя эти мысли. «Просто паранойя, — говорила она себе. — Просто усталость. После голосования всё пройдёт». Лифт, гремя и скрежеща, поднял её на нужный этаж. Она вышла в знакомый коридор с тусклым освещением и направилась к своему кабинету. Дверь была приоткрыта. Это было первым звоночком. Она всегда закрывала дверь. Всегда. Она была педантична до маниакальности, и это знали все. Она толкнула дверь и вошла внутрь. Кабинет был в идеальном порядке. Ничто не было сдвинуто с места. Стопки пергаментов на столе лежали ровно, перо стояло в чернильнице, книги на полках выстроились по алфавиту. Её папка с законопроектом лежала на столе, и когда она открыла её, все страницы были на своих местах, в правильном порядке. Она вздохнула с облегчением. По крайней мере, это не было подстроено. По крайней мере, её работа была в безопасности. Она закрыла папку, поправила мантию, бросила взгляд на серебряную брошь в виде выдры, приколотую к лацкану, и направилась к двери, чтобы идти в зал заседаний. До начала голосования оставалось двадцать минут. Ей нужно было собраться с мыслями, выпить воды, ещё раз прокрутить в голове ключевые аргументы. Но она не дошла до зала. Когда она проходила по коридору, ведущему к лифтам, дверь одного из боковых кабинетов внезапно, без предупреждения, распахнулась, и из неё, словно тени, выступили три фигуры в тёмно-красных мантиях. Авроры. Полное боевое обмундирование. Их лица были каменными, лишёнными каких-либо эмоций, а руки сжимали волшебные палочки, направленные прямо ей в грудь. Сердце Гермионы ухнуло вниз и замерло где-то в желудке. — Гермиона Джин Грейнджер? — произнёс тот, что стоял впереди. Он был высоким, широкоплечим, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и коротко стриженными, с проседью, тёмными волосами. Его голос был низким, безжизненным, как скрежет металла. Она не знала его имени, но узнала знак различия на его воротнике — он был старшим аврором, командиром отряда. — Вы арестованы по обвинению в государственной измене, саботаже и передаче секретной информации третьим лицам. Окажите содействие правосудию и не оказывайте сопротивления. Слова ударили её, словно кулаком в живот. Она смотрела на авроров, и мир вокруг неё начал терять чёткость, расплываться, словно она смотрела сквозь толщу воды. — Что? — выдохнула она, и её голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом. — Это какая-то ошибка. Это невозможно. Я ничего не делала. Я… — У нас есть приказ, мисс Грейнджер, — перебил её аврор, делая шаг вперёд. Он протянул руку и вырвал из её ослабевших пальцев сумку, в которой лежали документы и её волшебная палочка. Она попыталась вцепиться в неё, но он был сильнее. — Вы должны следовать за нами. Без сопротивления. Любое применение магии будет расценено как нападение на сотрудников Министерства и повлечёт за собой дополнительные обвинения. Второй аврор, моложе и коренастее, шагнул к ней и резким, отработанным движением завёл её руки за спину. Она почувствовала, как на её запястьях сомкнулись магические наручники — холодный, вибрирующий металл, который мгновенно блокировал любую связь с магией. Она почувствовала себя так, словно ей отрубили конечности. Ощущение магии, которое всегда было частью её, как дыхание, как биение сердца, внезапно исчезло, оставив после себя зияющую, чёрную пустоту. — Вы не понимаете! — закричала она, пытаясь вырваться, но авроры держали крепко. — Это провокация! Меня подставили! Флинт! Это Флинт! Он подделал документы! Я невиновна! — Вам будет предоставлена возможность изложить свою версию на суде, — бесстрастно ответил старший аврор. — А пока — следуйте за нами. И советую вам замолчать. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас. Они потащили её по коридору, и её крики эхом разносились под высокими сводами. Она упиралась, пыталась затормозить ногами, но её тащили, как тряпичную куклу. Её волосы выбились из пучка и рассыпались по плечам, мантия перекосилась, а каблуки стучали по каменному полу, оставляя царапины. И в этот момент дверь одного из кабинетов, мимо которых её вели, открылась, и на пороге появился он. Корнелиус Флинт. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и его тощее, крысиное лицо было озарено широчайшей, масляной улыбкой. Улыбкой человека, который только что выиграл джекпот. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его холодных, колючих глазах плясали искры злорадства. В одной руке он держал чашку с чаем, а другая была засунута в карман его безупречно отглаженной мантии. Он выглядел расслабленным, довольным, словно кот, объевшийся сметаны. — Мисс Грейнджер, — произнёс он, растягивая слова, смакуя каждый звук, как дорогое вино. — Какая неприятная, поистине трагическая сцена. Я всегда предупреждал, что амбиции до добра не доводят. Но кто бы мог подумать, что героиня войны падёт так низко? Государственная измена — это, знаете ли, очень серьёзное обвинение. Боюсь, одним штрафом вы не отделаетесь. Гермиона рванулась вперёд с такой силой, что авроры едва удержали её. Её лицо исказила гримаса чистой, незамутнённой ярости. Она смотрела на Флинта, и в этот момент она ненавидела его так сильно, как не ненавидела никого со времён войны. Даже Беллатрису Лестрейндж она не ненавидела так, как этого скользкого, лицемерного бюрократа, который разрушил её жизнь одним движением пера. — Это ты! — закричала она, и её голос, сорванный и хриплый, прозвучал как крик раненого зверя. — Ты! Ты подставил меня! Ты подделал документы! Ты купил свидетелей! Я знаю, что это ты! Ты хотел уничтожить мой законопроект, потому что ты — трусливый, грязный чистокровный фанатик, который боится, что такие, как я, отнимут у тебя твои жалкие привилегии! Ты — предатель! Не я — ты! Флинт даже бровью не повёл. Его улыбка стала ещё шире, ещё противнее. Он отхлебнул чай из своей чашки и пожал плечами с выражением деланного сочувствия, которое было более оскорбительным, чем любые слова. — Ваши истеричные обвинения, мисс Грейнджер, не имеют никакой ценности перед лицом неопровержимых улик, — сказал он спокойно, почти ласково. — У нас есть документы с вашей собственноручной подписью. Есть показания свидетелей, которые видели вас в Лютном переулке, где вы, предположительно, встречались с агентами враждебных государств. Есть финансовые записи, указывающие на получение вами крупных сумм из неизвестных источников. Всё это будет представлено суду. Так что, прошу вас, не усугубляйте своё и без того незавидное положение публичными оскорблениями в адрес сотрудников Министерства. Это может быть расценено как давление на свидетеля. — Какие документы?! Какая подпись?! — она уже не кричала, она визжала, срывая голос. — Ты сам их нарисовал, ублюдок! Ты и твой пожирательский прихвостень с Чёрной Меткой на руке! Я вас обоих выведу на чистую воду! При упоминании Чёрной Метки в глазах Флинта на мгновение мелькнуло что-то тёмное, опасное. Улыбка на секунду дрогнула, но тут же вернулась на место. — Вы бредите, мисс Грейнджер, — холодно произнёс он. — Бредите от страха. Аврорам, вероятно, стоит проверить ваше психическое состояние. Возможно, тюремная камера — не единственное, что вам понадобится. Возможно, вам понадобится палата в больнице Святого Мунго. — Я убью тебя! — закричала она, дёргаясь в наручниках. — Я убью тебя, слышишь?! Ты за это ответишь! Но авроры уже тащили её дальше. Она обернулась через плечо и успела увидеть, как в конце коридора собирается толпа. Сотрудники Министерства, привлечённые криками, высовывались из кабинетов, шептались, указывали на неё пальцами. Среди них она заметила Перси Уизли — он стоял с каменным лицом, скрестив руки на груди, и в его взгляде она не увидела ни капли сочувствия. Только холодное, отстранённое удовлетворение. «Он знал, — пронеслось у неё в голове. — Он знал, что это случится. Возможно, он даже участвовал в этом». Она заметила Эрика Муна — её непосредственный начальник, который всего неделю назад хвалил её работу, теперь отвёл глаза и сделал вид, что поправляет манжету. И ещё много, много лиц — знакомых и незнакомых, — которые смотрели на неё с любопытством, со страхом, с брезгливостью, а иногда и с откровенным, неприкрытым злорадством. — Я невиновна! — крикнула она в толпу, уже теряя надежду, но всё ещё пытаясь достучаться хоть до кого-нибудь. — Вы все знаете, что я невиновна! Кто-то меня подставил! Гарри! Позовите Гарри! Он подтвердит! Но никто не двинулся с места. Толпа расступилась перед аврорами, образовав живой коридор, по которому её вели, как преступницу. Она видела их глаза — пустые, равнодушные, осуждающие. Её, Гермиону Грейнджер, героиню Второй магической войны, подругу Гарри Поттера, вели в наручниках по коридорам Министерства, и никто не заступился. Никто. Авроры втащили её в лифт. Двери с лязгом закрылись, отрезая её от мира. Она стояла в тёмной, душной кабине, зажатая между двумя аврорами, и чувствовала, как слёзы, горячие и солёные, текут по её щекам. Она не могла их вытереть — руки были скованы за спиной. Она просто стояла и плакала, молча, беззвучно, и это молчаливое отчаяние было хуже любых криков. Камера предварительного заключения находилась на десятом уровне Министерства, глубоко под землёй, в самом сердце Отдела магического правопорядка. Это было место, о существовании которого Гермиона знала, но в котором никогда не надеялась оказаться. Коридор, ведущий к камерам, был длинным, узким и тёмным. Стены здесь были выложены из грубого, неотёсанного камня, который, казалось, сочился сыростью. Факелы горели тусклым, чадящим пламенем, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени. Воздух был холодным, спёртым, пропитанным запахом плесени, отчаяния и застарелой магии, которая висела здесь, как невидимая паутина. Авроры остановились перед одной из дверей — массивной, железной, с крошечным зарешеченным окошком на уровне глаз. Старший аврор произнёс заклинание, и дверь с тяжёлым, гулким скрежетом отворилась. Гермиону грубо втолкнули внутрь, и она, споткнувшись о порог, упала на холодный каменный пол, больно ударившись коленями. Дверь за ней захлопнулась с оглушительным лязгом, и она услышала, как с той стороны задвинулся засов. Камера была крошечной — не больше трёх шагов в длину и двух в ширину. Настоящий каменный мешок. Здесь не было окон, не было кровати, не было даже скамьи — только голый, ледяной каменный пол и такие же голые, покрытые трещинами и пятнами плесени стены. Единственным источником света была тусклая, голая лампочка, свисавшая с потолка на ржавой цепи и раскачивавшаяся из стороны в сторону, отчего тени на стенах непрерывно двигались, создавая иллюзию того, что в камере есть кто-то ещё. Гермиона медленно, с трудом, поднялась на ноги. Колени ныли, запястья горели от наручников. Она доковыляла до стены и прижалась к ней спиной, сползая вниз, пока не села на корточки, обхватив колени руками. Холод камня проник сквозь мантию, сквозь блузку, сквозь кожу, казалось, до самых костей. Она дрожала. От холода? От страха? От унижения? Она не знала. Может быть, от всего сразу. Она не знала, сколько времени прошло. В этом каменном мешке время текло иначе, словно замедляясь, чтобы продлить её страдания. Она слышала, как где-то вдалеке капает вода — мерно, монотонно, кап-кап-кап, — и этот звук сводил её с ума. Она слышала, как скребутся крысы за стеной. Она слышала, как кто-то кричит в соседней камере — далёкий, приглушённый крик, полный боли и безумия. И она думала. Думала о своей жизни, о том, как она дошла до этого. Думала о родителях, о том, как они сейчас, наверное, сходят с ума от беспокойства. Думала о Роне — где он? Знает ли он? Ему всё равно? Думала о Гарри — сможет ли он помочь? Захочет ли? Или он, как и все, поверил в эти фальшивые улики? Она не знала ответов. Она знала только, что ей холодно, страшно и одиноко. Лязг засова за дверью заставил её вздрогнуть и поднять голову. Дверь со скрежетом отворилась, и в камеру вошёл он. Гарри. Он был один, без авроров, без охраны. Дверь за ним закрылась. Гермиона смотрела на него, и её сердце сжалось от боли. Он выглядел ужасно. Лицо его, обычно такое спокойное и уверенное, было бледным как полотно, под зелёными глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, а на подбородке темнела щетина — он явно не брился пару дней. Его аврорская мантия была небрежно расстёгнута, галстук сбился набок, и весь его вид говорил о том, что он не спал, не ел и, возможно, не переставал думать о ней с того самого момента, как узнал об аресте. — Гермиона, — сказал он, и его голос, обычно такой звучный и уверенный, прозвучал глухо, надтреснуто. — Боже мой, Гермиона. Он опустился на корточки рядом с ней, и она увидела в его глазах море боли, сочувствия и — что было хуже всего — сомнения. Он сомневался. Её лучший друг, человек, с которым она прошла через ад, сомневался в её невиновности. — Мне очень жаль, — прошептал он. — Мне безумно жаль, что так вышло. Я пытался помочь. Я пытался остановить их. Я кричал на Кингсли, я требовал объяснений. Но улики… они очень серьёзные, Гермиона. Очень. Она посмотрела на него, и её глаза, красные от слёз, сверкнули. — Какие улики, Гарри? — спросила она, и её голос прозвучал резко, требовательно, с оттенком той самой стали, которая всегда появлялась у неё в минуты крайней опасности. — Расскажи мне, какие у них улики. Я имею право знать, в чём меня обвиняют. Гарри вздохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, и сел на холодный пол напротив неё. — Они нашли документы, — сказал он. — Секретные документы из Отдела Тайн. Планы магической обороны Британии, схемы расположения аврорских патрулей, имена агентов под прикрытием. Все эти документы были найдены в Лютном переулке, в тайнике, который, по словам информатора, принадлежал тебе. И на каждом из них — твоя подпись. Эксперты… они подтвердили подлинность подписи, Гермиона. Я сам видел заключение. Гермиона смотрела на него, и внутри неё всё холодело. — Ты же знаешь, что это подделка, — сказала она, и в её голосе прозвучала мольба. — Ты же знаешь, что я никогда, никогда не предала бы магический мир. Я боролась за него! Я рисковала жизнью! Я стерла память своим родителям, чтобы защитить этот мир! Как ты можешь верить, что я способна на такое? — Я знаю, — Гарри опустил голову, и его голос был полон боли. — Я знаю тебя. Я знаю, кто ты. Но… — Что «но»? — она подалась вперёд. — Что, Гарри? — Есть свидетель, — сказал он, и эти слова упали, как камни. — Человек, который видел тебя в Лютном переулке. Видел, как ты встречалась с подозрительными людьми. Видел, как ты передавала им какие-то бумаги. Он описал тебя в деталях — твою внешность, твою мантию, даже твою походку. И он готов дать показания под Веритасерумом. — Это ложь! — воскликнула она. — Кто этот свидетель? Как его имя? — Я не могу сказать тебе, — Гарри покачал головой. — Это засекречено. Но он существует. И его показания — это серьёзно. Очень серьёзно. Гермиона откинулась назад, ударившись затылком о каменную стену, но даже не почувствовала боли. Она смотрела в потолок, на тусклую, раскачивающуюся лампочку, и чувствовала, как её мир, её жизнь, её личность — всё, за что она боролась, — рассыпается в прах. — Гарри, — прошептала она, — ты веришь мне? Скажи честно. Ты веришь, что я невиновна? Повисла пауза. Долгая, мучительная пауза, в течение которой она слышала только стук своего сердца и капанье воды за стеной. Гарри молчал, и это молчание было ответом, страшнее которого она не могла себе представить. — Я хочу верить тебе, — сказал он наконец, и его голос был полон боли. — Больше всего на свете я хочу верить тебе. Но я — глава Аврората. Я должен быть объективным. Я должен следовать уликам. И улики… они против тебя, Гермиона. Если бы это был кто-то другой, я бы уже вынес обвинительное заключение. Но это ты. И я разрываюсь между тем, что я знаю сердцем, и тем, что я вижу глазами. Гермиона закрыла глаза, и по её щекам снова потекли слёзы. Она больше не кричала, не спорила. Она просто плакала, молча, беззвучно, оплакивая не только свою разрушенную карьеру, но и дружбу, которая, как ей казалось, была нерушимой. — Я не делала этого, Гарри, — сказала она тихо. — Я клянусь тебе памятью моих родителей. Я клянусь тебе всем, что у меня есть. Я невиновна. Флинт подставил меня. Он и его сообщники. У него в помощниках бывший Пожиратель Смерти. Я видела у него Чёрную Метку. Они сфабриковали улики, они запугали или купили свидетеля. Они хотят уничтожить меня, потому что я магглорождённая, которая осмелилась подняться выше их. — Чёрная Метка? — Гарри поднял голову, и в его глазах мелькнул проблеск — аврорский инстинкт, охотничий азарт. — Ты уверена? — Да. Полумна тоже видела. Его зовут… я не знаю его имени, но он молодой, бледный, с тёмными волосами. Он работает в Отделе Тайн, у Флинта. Он угрожал мне вчера в коридоре. Сказал, что «цена за амбиции слишком высока». Гарри задумался. Он потёр подбородок, и в его глазах, которые только что были полны сомнений, начал разгораться знакомый огонёк — огонёк решимости. — Я проверю это, — сказал он. — Я сам, лично, проверю этого человека. Если он действительно Пожиратель Смерти, и если он связан с Флинтом, у нас будет зацепка. Но это займёт время. А пока… — он запнулся, подбирая слова, — пока тебе придётся остаться здесь. Я ничего не могу сделать. Ордер на твой арест подписан самим Кингсли. Я пытался оспорить его, но… — Кингсли? — Гермиона не верила своим ушам. — Кингсли подписал ордер? Он знает меня! Он хвалил мою работу! — У него не было выбора, — Гарри покачал головой. — Флинт представил ему улики, и они были… убедительными. Кингсли не мог отказать, не подставившись сам. Ты же знаешь, как это работает. Политика. — Политика, — горько повторила она. — Значит, моя жизнь, моя честь, моё будущее — это просто вопрос политики. Гарри не ответил. Он поднялся с пола и направился к двери. У порога он остановился и обернулся. — Я сделаю всё, что смогу, — сказал он. — Я обещаю тебе. Я вытащу тебя отсюда, даже если для этого мне придётся перевернуть всё Министерство вверх дном. Но это займёт время. Просто… держись. Не сдавайся. Ты сильнее, чем они. Ты всегда была сильнее. Он постучал в дверь, и она открылась. Он вышел, и дверь снова закрылась, отрезая её от мира. Гермиона осталась одна. Она лежала на холодном полу, свернувшись калачиком, и смотрела в стену. Она не плакала. Слёзы закончились. Осталась только ледяная, гулкая пустота, которая поглощала её изнутри. Она думала о том, что сказал Гарри. О документах, о свидетелях, о Кингсли. Всё было продумано. Всё было подстроено так, чтобы у неё не было ни единого шанса. Флинт играл в шахматы, а она была просто пешкой, которую он смахнул с доски. Прошло ещё несколько часов. Или минут. Или дней. Она не знала. Время потеряло всякий смысл. Она то проваливалась в тяжёлое, лихорадочное забытьё, то просыпалась от холода и собственной дрожи. В какой-то момент дверь открылась, и вошёл человек, которого она не знала. Маленький, щуплый клерк с бегающими глазками и стопкой пергаментов под мышкой. Он бросил на неё брезгливый взгляд и положил на пол перед ней лист пергамента, чернильницу и перо. — Вам разрешено написать одно письмо, — произнёс он сухо, без единой эмоции. — Адресат должен быть указан чётко. Письмо будет проверено на предмет сокрытия информации и только после этого отправлено. Он вышел, и дверь снова захлопнулась. Гермиона села, взяла пергамент дрожащими, непослушными пальцами. Одно письмо. Только одно. Кому? Рону? Нет. Он не ответит. Он, наверное, даже не откроет его. Гарри? Он и так знает всё. Кингсли? Бесполезно. Оставались только родители. Её мама и папа, которые сейчас, наверное, сходят с ума от неизвестности. Она обмакнула перо в чернила и начала писать. Буквы выходили кривыми, дрожащими, совсем непохожими на её обычный, каллиграфический почерк.

«Мама и папа,

Я в беде. Меня арестовали по ложному обвинению в государственной измене. Я хочу, чтобы вы знали: я невиновна. Я никогда не делала того, в чём меня обвиняют. Кто-то очень могущественный хочет меня уничтожить, и я пока не знаю, смогу ли я доказать свою невиновность.

Простите меня за то, что я приношу вам столько боли. Простите, что я не могу быть рядом. Простите за всё.

Помните, что я всегда вас любила и всегда буду любить. Что бы ни случилось, чтобы вам ни говорили обо мне — не верьте. Я не предавала магический мир. Я не предавала вас. Я остаюсь собой.

Ваша дочь, Гермиона».

Она сложила пергамент, запечатала его сургучом — клерк оставил ей свечу, — и положила у двери. Потом снова легла на пол и закрыла глаза. В голове крутилась одна-единственная мысль, навязчивая, как заезженная пластинка: «Кто меня так ненавидит? За что? Почему я?» Она перебирала в уме всех, кому могла перейти дорогу. Флинт. Перси. Молли Уизли. Тот человек с Чёрной Меткой. Чистокровные, которые потеряли влияние после войны и теперь мечтают о реванше. Все они ненавидели её. Все они хотели её падения. Но чтобы вот так, сообща, организовать целый заговор, подделать документы, купить свидетелей, добиться её ареста по самому страшному обвинению, какое только существует в магическом мире… Это был не просто заговор. Это была казнь. Публичная, показательная казнь, которая должна была послужить уроком для всех магглорождённых, осмелившихся поднять голову. Она лежала на холодном каменном полу, прижав руки к груди, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Не надежда — надежда умерла ещё раньше. Умирала та часть её души, которая верила в справедливость. В то, что добро побеждает зло. В то, что правда всегда всплывает наружу. Всё это оказалось ложью. Детской сказкой, в которую она, глупая, идеалистичная Гермиона Грейнджер, верила слишком долго. Она закрыла глаза и попыталась представить себе лицо матери, отца, их уютную гостиную, запах свежеиспечённого хлеба, тепло камина. Она цеплялась за эти образы, как утопающий цепляется за соломинку. Они были единственным, что у неё осталось. Единственным, что ещё связывало её с миром, который, казалось, навсегда отвернулся от неё. «Я выживу, — прошептала она в темноту. — Я выживу. Я выберусь отсюда. И когда я выберусь, я заставлю их всех заплатить. За каждую слезу. За каждый синяк. За каждую секунду этого кошмара. Я заставлю их пожалеть о том дне, когда они решили, что могут уничтожить Гермиону Грейнджер». Но это было потом. А сейчас она лежала на ледяном полу в каменном мешке, в нескольких уровнях под землёй, и никто в целом мире не мог ей помочь. Она была одна. Совершенно одна.