Белые ночи, серые дни

Чайник на плите выдал последний сиплый вздох и замолк. Юра поднялся, заставив половицы в коридоре коротко пискнуть, и потянулся так, что под серой майкой рельефно перекатились мышцы. Матвей, всё ещё укутанный в свой шерстяной плед, послушно поплёлся следом в комнату. Хоть солнце в Питере летом и было понятием относительным, утренний воздух за окном заметно посвежел, смешиваясь с запахом моря. — Ты только это... куртку какую накинь, — Матвей завозился у шкафа, выуживая оттуда лёгкую ветровку. — У залива всегда дует. Город у моря, как-никак. Простудишься еще. — Не учи учёного, рыжий, — Юра хмыкнул, но спорить не стал. Вместо куртки он просто достал из сумки выцветшую толстовку с капюшоном. Они вышли на улицу, когда город только-только начинал лениво подавать признаки жизни. На часах не было и шести утра, но жемчужный свет уже вовсю заливал просторные дворы Приморской. Матвей шёл чуть впереди, его яркий хвост аккуратно покачивался в такт шагам, изредка задевая Юрино бедро. Волк вышагивал рядом — массивный, сосредоточенный, руки в карманах. Он то и дело косился на проезжающие мимо автобусы и высоченные коробки новостроек. — Н-да… размах, — негромко цыкнул Юра, кивнув головой. — У нас в отделе за три квартала всех местных наперечёт знали. А тут... в одном подъезде, небось, целая рота живёт, и никто друг друга в лицо не помнит. — В этом и прелесть, Юр, — тихо отозвался Матвей, оборачиваясь. На его бледных щеках от быстрой ходьбы проступил едва заметный румянец. — Никто не смотрит. Никто не спрашивает, почему к тебе по ночам бывшие милиционеры в гости приезжают. Юра ничего не ответил, лишь слегка кивнул. Едва заметно нахмурился, будто вспоминая что-то. Матвей мягко перехватил его за локоть. — Пришли. Смотри. Они вышли к широкой песчаной полосе. Перед ними, докуда хватало глаз, раскинулась иссиня-стальная гладь Финского залива. Вода казалась тяжёлой, почти неподвижной, и лишь у самого берега лениво пережёвывала мелкую гальку. Слегка пощипывало нос от морской соли. Пахло мокрым гранитом и той самой свободой, о которой Матвей столько рассказывал в своих редких письмах. Юра остановился у кромки, шумно втянул носом воздух и задрал голову, разглядывая блёклый горизонт, где вода сходилась с небом без единого шва. — Ух... — выдохнул волк, и в его голосе прорезалось что-то похожее на пацанячий восторг. — Масштаб. Ничего не сказать, красиво. — Я же говорил, — Матвей довольно зажмурился, подставляя мордочку резкому, холодному ветру. Хвост за спиной вильнул. Он присел прямо на крупный валун, поджав под себя лапы, и похлопал ладонью рядом с собой. — Садись. Тут хорошо. Время будто останавливается. Юра тяжело опустился рядом, так что валун, казалось, даже немного просел. Молчали они долго. Юра достал из кармана помятую пачку, щёлкнул зажигалкой и затянулся, пуская дым по ветру. Матвей не стал ворчать: здесь, на прибрежном просторе, табачный дым мгновенно уносило в сторону залива. — Юр... — Лис осторожно повернул голову, разглядывая резкий профиль волка и шрамы на его широкой ладони. — Ты как, вообще, к гражданской жизни... Привыкаешь? Юра выпустил плотную струю дыма, проводив её взглядом. — А куда деваться, Матюш? — Юра повернулся, и его взгляд стал чуть мягче. У Матвея в такие моменты внутри всегда что-то сладко замирало. — Первое время выть хотелось, конечно. Каждый день снилось, что на вызов еду, мигалки эти синие мельтешили… Но ничего. Главное, что живой. И что к тебе вот вырвался. Матвей протянул руку и накрыл его пальцы своими — прохладными, моментально обжигаясь о тёплые ладони волка. Решил созорничать. — Ну так что, — промурлыкал лис и соскользнул своей ладонью на колено волка. — Не зря приехал? Юра скосил взгляд вниз — на узкую ладонь, устроившуюся на его колене, а затем перевёл тяжёлый, но теперь совершенно лишенный прежней хмурости взгляд на лиса. В уголках его губ промелькнула едва заметная, хитрая ухмылка. — Поёрничай мне ещё тут, рыжий, — негромко, с той самой тихой хрипотцой, от которой у Матвея по спине пробежали приятные мурашки, проговорил Юра. Волк не стал убирать ладонь лиса со своего колена — вместо этого он накрыл её своей огромной, тёплой, мозолистой лапой, ощутимо прижимая пальцы Матвея к плотной ткани спортивных штанов. Будто фиксировал, чтобы этот наглец никуда не вздумал сбежать. — Ишь, осмелел как, — Юра сделал последнюю затяжку, аккуратно затушил сигарету о край валуна и спрятал фильтр обратно в помятую пачку — старая привычка. Юра развернулся к Матвею всем своим массивным корпусом, практически полностью заслоняя хрупкого лиса от резкого, колючего ветра, дующего со стальной глади залива. Он протянул свободную руку и аккуратно, но крепко приобнял лиса за талию, увлекая ближе к себе. — К тебе — значит, не зря, — уже совсем тихо, без капли напускной строгости добавил Юра, утыкаясь подбородком в рыжую макушку. Матвей почувствовал, как грудь волка под толстовкой учащённо вздрагивает от стука сердца. Лис довольно зажмурился, его уши, до этого напряжённо прижатые, расслабились, а рыжий хвост за спиной счастливо и размашисто завилял, шурша по мелкой прибрежной гальке. — Ну вот, а говорил — романтики в тебе ни на грош, старший лейтенант, — промурлыкал Матвей, удобнее устраиваясь в кольце сильных волчьих рук и утыкаясь носом в воротник его толстовки. — Бывший, — лениво отозвался Юра, но объятия сжал чуть крепче, пряча своего лиса от серого питерского утра. Они просидели на берегу ещё с полчаса, пока колючий ветер не начал пробираться даже сквозь плотную ткань Юриной толстовки. На заливе окончательно рассвело, стальная вода окрасилась в блёклый, но чистый перламутр, а на набережной появились первые редкие прохожие — собачники и бегуны. — Ладно, пошли, романтик, — Юра энергично поднялся, потянув Матвея за собой за руку. — А то у тебя нос уже синий. Надо подкрепиться. Они двинулись обратно в глубь серых дворов Приморской. Город уже проснулся: зашуршали шинами первые расторопные легковушки, у парадных дворники лениво шоркали мётлами по асфальту. На одной из улиц обнаружился небольшой металлический ларёк с покосившейся вывеской «Продукты 24». Из приоткрытого окошка аппетитно пахло свежим хлебом и сладкими булочками. — Здрасьте. Квас есть из холодильника? — прогудел Юра, наклоняясь к окошку, из которого на него уважительно уставилась заспанная продавщица-куница. — Есть, молодой человек. Очаковский, — пискнула она, шустро выставляя на прилавок запотевшую литровую бутылку. Матвей втиснулся и ткнул Юре на пирожок с капустой, который аппетитно красовался на соседней витрине. — И пирожок еще давайте, — добавил Юра, покосившись на лисий нос, который чуть ли не упирался в стекло витрины. Куница согласно угукнула, подцепила щипцами пухлый, ещё тёплый пирожок и упаковала его в шуршащий целлофановый пакет. Юра расплатился, забрал улов и, отойдя на пару шагов от ларька, всучил пакет Матвею. Сам он сорвал пластиковое кольцо с крышки кваса, сделал пару крупных глотков прямо из горлышка и с удовольствием зажмурился. Бьющие в нос пузырьки приятно освежали. — Не обляпайся своим пайком, — усмехнулся волк, вытирая губы тыльной стороной ладони. Матвей с готовностью перехватил пакет, блаженно втянул носом аромат печёного теста и только собрался откусить румяный бок пирожка, как вдруг замер. Лапа с зажатым в ней угощением так и осталась висеть в воздухе. Его уши резко встали торчком, а рыжий хвост под ветровкой испуганно замер. — Юра… — сиплым от внезапного озарения голосом выдохнул лис. — Какое сегодня число? — Двадцать девятое июня, — недоумённо буркнул волк, разглядывая его моментально округлившиеся глаза. — А что? — У Ромки же сегодня день рождения! — Матвей едва не подпрыгнул на месте, чудом не выронив пирожок. — У Ромы Рекса! Господи, Юра, у меня из-за твоего приезда совсем календарь в голове перепутался! Ромка — молодой, вечно взъерошенный пёс, бывший помощник Катерины Петровны, с которой они так тепло сблизились после тех сумасшедших новогодних праздников, — был парнем золотым, хоть и жутко рассеянным. Матвей ещё неделю назад завязал мысленный узелок: поздравить Рекса с днем рождения. — Так, сколько там? Без пяти семь? — Матвей судорожно полез свободной лапой в карман ветровки, выуживая старенькую «Нокию». — В Сибири уже полдень. Юра лишь снисходительно хмыкнул, прислонившись широкой спиной к прохладной стене. На его лице заиграла улыбка. Очень уж ему нравилось видеть Матвея таким — суетливым, живым. Да и в целом, просто видеть его снова. Лис быстро отыскал в телефонной книге нужный контакт и нажал на вызов. В динамике раздались долгие, ленивые гудки. Один, второй, третий… На четвёртом трубка наконец отозвалась тяжёлым, хриплым и совершенно дезориентированным во времени и пространстве рыком: — Ал-ё-о… Кто умирает?.. Матвей Львович, если это новые описи фонда, то я уволюсь, честное слово… — Рома! С днём рождения! — громко, на всю улицу, так что пара примостившихся рядом голубей испуганно взмыла в небо, выкрикнул Матвей в трубку. На том конце провода послышался глухой, объёмный стук — судя по всему, именинник от неожиданности либо выронил телефон на паркет, либо запутался в одеяле и грохнулся с кровати. На заднем плане раздалось обиженное собачье кряхтение и возня. — Желаю тебе, чтобы папки сами оцифровывались! Катя меньше ворчала! А в буфете всегда были сосиски в тесте! Расти большой, Рома, и не будь лапшой. Всё, спи давай. Не дожидаясь сонного ответа, Матвей счастливо нажал на красную кнопку и победно выдохнул. — Ну что, товарищ бывший старший лейтенант, — лис обернулся к Юре, на его бледных щеках горел румянец. — Куда вас дальше сопроводить? Юра отлепился от стены, подошёл ближе и крепко, по-хозяйски приобнял лиса за плечо, увлекая в сторону дома. — Домой пока не командуй, — прогудел Юра, увлекая лиса совсем не к их дворам, а в сторону Наличной улицы, — Погулять охота… Договорить он не успел. В кармане Матвея снова истошно, на высокой пронзительной ноте залилась старая «Нокия». Лис удивлённо моргнул, выуживая аппарат. На монохромном экранчике высветился совсем другой номер, при виде которого уши Матвея мгновенно прижались к голове, а лапа с зажатым пирожком заметно дрогнула. Это была Катерина Петровна. И судя по тому, что она звонила на личный сотовый в семь утра своего законного выходного, произошло нечто из ряда вон выходящее.