Дедушка
30 июня 2026 г., 18:49
Десница Короля работал до рассвета.
Я обнаружил это случайно, в первый раз, когда ускользнул от надзора Марты в сером предрассветном сумраке. Я пробирался по коридорам Красного Замка, повинуясь какому-то неясному беспокойству, которое не мог назвать. Мне было четыре года, почти пять, и замок в этот час был другим — тише. Золотые плащи на постах дремали, а слуги, сновавшие по коридорам, были сосредоточены только на своих делах. Это означало, что маленький мальчик в ночной рубашке был почти невидим.
Я проверял это. Невидимость была полезна.
Я нашёл лорда Аррена в его рабочем кабинете — уже одетого, уже читающего. У локтя дымилась чашка чая, у правой руки догорала свеча. Он поднял взгляд, когда я появился в дверях. Мы посмотрели друг на друга.
— Ваша Милость, — осторожно сказал он. — Вы проснулись очень рано.
— И вы тоже, милорд.
Пауза. Что-то в его выражении лица слегка изменилось. У Джона Аррена было лицо человека, который провёл целую жизнь, практикуя дипломатическую нейтральность, и достиг в этом большого мастерства, но даже в нём были свои знаки, если уметь их читать.
— У меня работа, — сказал он. — Могу ли я спросить, что привело вас в эту часть замка?
Я задумался над ложью. Я уже хорошо это умел, но я решил с самого начала, что фундамент, который мне нужно построить с Джоном Арреном, требует чего-то более близкого к честности, чем я обычно предлагал. Или, по крайней мере, он требовал видимости честности.
— Я не мог уснуть, — сказал я. — Я думал о том, что вы вчера сказали.
Он отложил перо:
— О?
— За ужином. О словах дома Арренов, — я подстроил тот разговор намеренно, упомянув что-то о гербах в пределах слышимости мейстера Пицеля. Я знал, что это в конечном счёте приведёт к обсуждению за ужином. — «Так высоко, как честь». Вы сказали, что это означает, что единственное, что стоит иметь, — это то, что ты заслужил.
— Да, я сказал что-то в этом роде, — признал он.
— Я думал о том, чего я не заслужил. — Я выдержал паузу. — А это почти всё.
Джон Аррен с минуту смотрел на меня. Я увидел на его лице ту самую перемену, которая означала, что что-то привлекло его внимание и удержало.
— Вам четыре года, Ваша Милость, — медленно сказал он.
— Почти пять. И когда-нибудь я стану королём. — Я сказал это так, как репетировал, — не надменно, а серьёзно. — Думаю, я должен знать, что это значит, прежде чем это случится. И примера моего отца, по-моему, недостаточно.
Тишина затянулась. Свеча догорала.
А потом Джон Аррен сделал нечто, чего я ещё не видел в его исполнении ни в одном социальном контексте, который наблюдал. Он засмеялся. Едва громче вздоха, но искренне э т было видно по глазам. На мгновение он стал похож не на своего обычно сурового, усталого Десницу, а на кого-то другого.
— Нет, — сказал он. — Полагаю, что недостаточно. — Он изучал меня. — Садитесь, Ваша Милость. У меня есть чай, если хотите. Предупреждаю, он простой; я считаю, что сладкий чай замутняет мысли.
Я сел. Стул был мне слишком велик, и я знал, что выгляжу нелепо — маленький ребёнок с болтающимися ногами, — но я держался с максимальным достоинством, которое позволяла ситуация.
— Расскажите мне, — сказал Джон Аррен, — что, по-вашему, делает король.
Это был тест. Я узнал его сразу. Вопрос был задуман не столько для получения информации, сколько для выявления формы мышления. Я подумал о том, что должен был бы сказать четырёхлетний принц: что-то об армиях, коронах или справедливости широкими и простыми мазками. Затем я подумал о том, что на самом деле могло бы заинтересовать Джона Аррена.
— Я думаю, — медленно сказал я, — что король по большей части решает проблемы, которые никто другой не может решить. Или не хочет решить. И что самое трудное — это не само решение, а знание, какие проблемы стоит решать и в каком порядке.
Наступило другое молчание, на этот раз более долгое.
— Это, — сказал Джон Аррен, — более сложный ответ, чем я ожидал.
— Он неправильный?
— Нет, — сказал он. — Он не неправильный. — Он сложил руки на столе — обдуманно и осторожно. — Где вы научились так мыслить?
Из жизни, о которой вы никогда не узнаете, — не сказал я.
— Я слушаю, — сказал я вместо этого. — Много чего можно услышать, если обращать внимание.
Джон Аррен медленно кивнул.
— Приходите завтра, — сказал он. — В тот же час, если сможете так, чтобы ваша няня не подняла тревогу. Мы поговорим ещё.
— Да, милорд, — сказал я.
И затем, поскольку момент казался подходящим и я ждал возможности, которая не выглядела бы притянутой за уши:
— Милорд, я надеюсь, это не будет дерзостью, но… мой отец часто говорит о вас. Так, как говорят о семье. — Я сделал голос немного тише. — Кажется, у меня никогда не было дедушки. Мне стало интересно, как это, когда он есть.
Джон Аррен замер.
Я встретил его взгляд и позволил словам упасть. Я не настаивал. Смысл людей вроде Джона Аррена в том, что они чуяли манипуляцию на расстоянии, так что нельзя было настаивать. Можно было только посеять семя, полить его и отступить.
— Идите спать, Ваша Милость, — сказал он наконец. Его голос был слегка хриплым. — Ещё рано.
Я соскользнул со стула и оправил рубашку.
— Спокойной ночи, милорд, — сказал я и направился к двери. Затем, уже на пороге, как будто это только что пришло мне в голову: — Или доброе утро. Наверное, зависит от точки зрения.
Он всё ещё смотрел мне вслед, когда я уходил.
***
Эти визиты вошли в привычку через две недели. Я ходил не каждое утро. Я был осторожен. Ни один маленький мальчик не был настолько дисциплинирован. Мне нужно было, чтобы меня видели как вундеркинда, но не настолько одарённого, чтобы это пугало людей. Итак, три или четыре раза в неделю я ускользал в предрассветной тишине, пробирался в кабинет Аррена, где он ждал меня с чаем, и мы разговаривали. Он постоянно меня испытывал. Я это понимал и даже получал удовольствие. Вопросы никогда не были тем, чем казались на поверхности, и было приятно распутывать, что он на самом деле спрашивает, исходя из того, что он говорит вслух. Он спрашивал о запасах зерна, и я понимал, что он спрашивает, знаю ли я, что власть — это прежде всего логистика, а потом уже армии. Он спрашивал об истории вторжения андалов, и я понимал, что он спрашивает, считаю ли я завоевание законным и на каких условиях. Я был осторожен в своих ответах, но не лжив. Я решил, что откровенная ложь Джону Аррену была одновременно и практически нецелесообразна, и, в некотором смысле, который мне трудно было сформулировать, просто неправильна. Он заслуживал большего. Но я калибровал то, что раскрывал, и когда, добавляя немного больше сложности каждую неделю, чтобы он пришёл к выводу, что я умён, через серию маленьких открытий, а не через одно тревожное откровение. Он также, не говоря этого прямо, начал меня учить. Это была та часть, на которую я надеялся, и она превзошла мои ожидания. Джон Аррен был Десницей уже полдесятилетия. А Верховным Лордом — намного дольше. Он знал каждый уголок механизма управления. У него был практический, выстраданный опыт. Он знал, каких лордов нужно умасливать, а каких — осаживать. Он знал, как работает сбор налогов на местном уровне и почему разрыв между отчётностью и реальностью всегда больше, чем кто-либо признаёт. Он знал, как цены на зерно в Просторе влияют на стабильность в Клоачном квартале. Он был, другими словами, именно тем, кто мне был нужен: мастером в реальном осуществлении власти, у которого не было личной повестки, искажающей уроки. И, казалось, он находил такое же удовлетворение в преподавании, какое я находил в учёбе. «У него никогда не было своих детей, которые бы этим занялись», — размышлял я однажды утром, пока он разбирал со мной отчёты по торговому спору между двумя лордами Королевских земель. Роберт когда-то был его воспитанником — тот смеющийся, золотой, любимый мальчик, которого он превратил в короля. Но у Роберта не было терпения к самой работе королевской власти, и весь опыт Джона Аррена оказался невостребованным. До сих пор. Я старался не думать об этом слишком прямо, чтобы вина не отразилась на моём лице. То, что я делал, было реальным. Привязанность была реальной, уважение реальным, жажда знаний реальной. То, что это было ещё и стратегически необходимо, ничего из этого не отменяло. Это просто делало всё сложнее, чем мне хотелось бы.***
Идея с виночерпием была его собственной. Это было важно. Я подбрасывал семена намёками несколько недель. Я упомянул, что никогда не видел заседания малого совета. Я задавал вопросы о его функциях, которые подразумевали, что мне любопытно не только само учреждение, но и физическое пространство. Я позволил ему соединить точки. — Интересно, — сказал он однажды утром, когда в кабинете было так холодно, что мы сидели ближе к очагу, чем обычно, — не будет ли вам полезно посетить заседание совета. В качестве наблюдателя. — Это разрешено? — спросил я. — Я — Десница. Это я даю разрешения. — Он задумался. — Хотя вам понадобилась бы роль. Было бы не совсем правильно просто сидеть. Я промолчал. Позволил тишине сделать свою работу. — Виночерпий, — медленно сказал он. — Это займёт вас и сделает незаметным. И вы сможете наблюдать. — Мне бы это очень понравилось, — сказал я. Я выдержал паузу — размеренную, искреннюю на вид. — Дедушка. Слово прозвучало тихо. Я работал над этим месяцами и выбрал момент с расчётом — приватный, не наигранный, слово, обронённое в пространство между нами, а не возвещённое ему. Джон Аррен смотрел на меня долгое время. — Мне тоже, — сказал он наконец. Его голос был спокойным и ровным, но что-то в глубине глаз — нет.***
Роберт вернулся из Королевского леса с вепрем. И это был не просто вепрь. Это была огромная чёрная зверюга, которая, по рассказам, выдержала три копья и всё равно продолжала атаку, и серьёзно ранила одного из егерей, так что его пришлось нести на носилках. Роберт рассказывал эту историю за ужином. Его голос наполнил зал так, как он это делал всегда — громко и звонко, полный той радости, которую он, казалось, испытывал только тогда, когда говорил об убийстве. Я сидел за высоким столом между Серсеей и пустым стулом Мирцеллы — она была слишком мала для официальных ужинов. Я наблюдал за представлением своего отца. В своём роде он был в этом великолепен. Лорды смеялись его шуткам. Служанки краснели, когда он им улыбался. Даже старые рыцари, видавшие битвы, подавались вперёд, когда он говорил, пойманные притяжением его присутствия. Таким Роберт Баратеон был хорош: быть любимым в комнатах, полных людей, которые хотели его любить. Проблема была в том, что я был не комнатой, полной людей. Я был одним маленьким мальчиком, которому нужно было, чтобы он видел во мне не просто мебель. Когда история о вепре закончилась под одобрительный смех и слуги принесли следующее блюдо, я слегка наклонился в сторону Роберта. — Отец, — сказал я, достаточно громко, чтобы перекрыть фоновый шум, но не настолько, чтобы привлечь внимание всего стола. — Это правда, что сказал сир Барристан? Что вы держали копьё, даже когда оно сломалось? Роберт посмотрел на меня — действительно посмотрел, а не просто бросил взгляд в мою сторону, как обычно. — Ага. Клянусь богами, оно переломилось пополам, но я уже держал его руками к тому времени. Не собирался отпускать. — Как вы знали, за что ухватиться, чтобы он не распорол вас клыками? Что-то изменилось в выражении лица Роберта. Это был интерес — подлинный, такой, какой он проявлял к историям об охоте, о войне и почти ни к чему больше. — Смотри на плечи. Вепрь атакует головой, но сила идёт от плеч. Переносишь вес на плечо — он не сможет повернуть клыки в тебя. — Как в битве на мечах, — сказал я. — Если контролируешь плечи противника, контролируешь его меч. Роберт моргнул. — Ага. Вроде того, — он отпил вина, изучая меня. — Ты тренируешься с Сантагаром? — Каждое утро, — сказал я. — Я пока не очень хорош. Но учусь. — Тебе пять. — Почти шесть. Сир Барристан начал тренироваться в шесть. А вы, кажется, в пять. Роберт рассмеялся — по-настоящему, удивлённо и довольно. — Ага, так и было. Сломал свой первый учебный меч на первой же неделе, так сильно ударил по чурбану, что дерево треснуло. Отец был в ярости. — Он оскалился в улыбке при воспоминании. — Сказал, я сражался так, будто пытался его убить. — А вы пытались? — Конечно пытался. Какой смысл в полумерах? — он наполнил свой кубок — щедро, как и всё остальное. — Хочешь стать бойцом, мальчик? Хочешь по-настоящему? — Я хочу быть хорошим в этом, — сказал я, что было правдой. — Не знаю, стану ли великим. Но хочу быть достаточно хорошим, чтобы люди не боялись, что я умру в первой же настоящей битве. Роберт с минуту смотрел на меня. Что-то сложное промелькнуло на его лице — не совсем одобрение, не совсем разочарование, что-то среднее. — Это разумная цель, — сказал он наконец. — Умная, даже, — он сказал «умная» так, как некоторые люди говорят «хитрая» — с ноткой смутного недоверия. — Я лучше буду умным, чем мёртвым, — сказал я и позволил себе чуть заметную улыбку. Роберт рассмеялся — короче, резче, чем раньше, и нотка недоверия исчезла. — Ага. Справедливо, — сказал он. Он хлопнул меня по плечу так сильно, что мне пришлось упереться ногами — и я упёрся, устояв там, где другой мальчик мог бы и покачнуться, и посмотрел на него снизу вверх с оттенком дерзкой независимости, который я не мог до конца подавить. Что-то изменилось в его лице. Он посмотрел на меня с выражением, которого раньше не замечал, — открытым и слегка неуверенным, словно он заметил что-то, что узнавал, но не мог назвать. На одну странную секунду мне показалось, он сейчас попытается, что какая-то дверь, перед которой я простоял всю жизнь, наконец-то откроется. Но потом рыцарь с другой стороны начал рассказывать очередную историю об охоте, и Роберт повернулся к нему, как компас на север, и момент был упущен. Я откинулся на спинку стула и вернулся к своей еде. Я всё ещё думал о выражении его лица, когда Серсея наклонилась ко мне. — Ты очень стараешься, — сказала она тихо и с подтекстом. Серсея ненавидела, когда я пытался привлечь внимание Роберта. Она хотела, чтобы я ненавидел его так же сильно, как и она. Думаю, какая-то часть её знала, что мне нужна любовь Роберта больше, чем её собственная, и она ненавидела этот факт так же сильно, как боялась его. Я понимал это в ней, и иногда использовал в своих интересах. Но в основном это просто делало мою жизнь досадно сложной. — Я разговариваю с отцом, — тихо сказал я. — Ты выступаешь перед ним. Как дрессированный медведь. — Её глаза были остры. — Он этого не замечает, знаешь ли. Ты ему нравишься, пока ты перед ним, но как только ты уходишь, он забывает о твоём существовании. — Я знаю, — сказал я. Честно говоря, я не был в этом так уж уверен, но это было то, что ей нужно было услышать. Мои мысли вернулись к тому моменту, к выражению лица Роберта, которое было почти настоящим. — Тогда зачем стараться? Я посмотрел на неё. Она искренне не понимала, не могла понять, зачем вкладывать усилия в кого-то, кто не отвечает тебе безоговорочной преданностью. Любовь Серсеи была либо абсолютной, либо никакой, и она давно решила, что Роберт — это «никакая». — Потому что он король, — сказал я. — И он мой отец. Обе эти вещи важны, замечает он это или нет. Она издала звук, который нельзя было назвать согласием, и обратила своё внимание на вино. Я наблюдал за Робертом до конца трапезы. Он рассказал ещё три истории, выпил ещё четыре кубка и постоянно громко смеялся. Когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде была смутная, общая привязанность. Так смотрят на собаку, которая сделала что-то умное, но ты уже не можешь вспомнить, что именно. Я улыбнулся в ответ и сказал себе, что это прогресс. Это был прогресс, едва-едва. Но «едва-едва» пока было быть достаточно.***
Я занял своё место у бокового столика с кувшинами вина и воды. Я протянул руку к первому кувшину с той осторожной неторопливостью, которую так долго репетировал, и немедленно расплескал вино на рукав. На мгновение я замер. Пятно расползалось по льняной ткани с неторопливой уверенностью всех маленьких катастроф. Никто не заметил — они уже углубились в первый пункт повестки. Я промокнул пятно тряпкой, нацепил на лицо выражение безобидного усердия, которое мне требовалось, и решил, что отныне буду наливать двумя руками. Вот в чём была проблема в пять лет. Я точно знал, как наливать вино. Знание было там — ясное и полное. Мои руки просто отказывались подчиняться. К счастью, для наблюдения мелкая моторика требовалась не такая уж тонкая, поэтому я просто наблюдал за всем. Пицель был старым и медлительным, но не настолько, насколько притворялся. То, как он преподносил информацию, было всегда технически точным и всегда как-то смещённым в сторону интересов Ланнистеров. Он мог быть полезным человеком, если его иметь, но опасным, если ему доверять. Голос Вариса был мягок, а улыбка — ещё мягче. У меня сложилось впечатление, что от его глаз почти ничего не ускользало. Он был единственным в комнате, кто заметил в течение первого моего часа, что я действительно внимательно слушаю, а не просто изображаю внимание. Он сделал крошечный кивок в мою сторону. Я не ответил ему ничем, и увидел, как его улыбка стала чуть глубже, словно я подтвердил что-то, что он подозревал. Станнис был тем, за кем я следил внимательнее всего. В тот год он ещё не был тем человеком, о котором я читал. Он ещё не казался полностью сформированным унижением в эту особую, жёсткую, праведную ярость. Он был моложе. Он всё ещё был способен, как мне казалось, на нечто. Он долго спорил о ремонте флота, излагая цифры с точностью человека, который посчитал всё трижды и ожидал возражений. Совет слушал с невнимательностью людей, которые ждали, когда оратор закончит, чтобы перейти к чему-то другому. Я смотрел, как напрягаются плечи Станниса, когда он замечает и впитывает их невнимание. Мне казалось, что я вижу, как рана наносится в реальном времени. И я знал, что в конце концов, она загноится. Но эту мысль пришлось отложить. Я строил карту — не замка, а людей в нём. То, что им нужно. То, что им необходимо. — Вина, милорд? — тихо произнёс я, появляясь у плеча Станниса в нужный момент. Он посмотрел на меня так же, как смотрел на всё, — ровно, оценивающе, смутно подозрительно из-за этого незваного вторжения. — Воды, — сказал он. — Конечно. — Я налил, осторожно, двумя руками. Меня даже слегка унижало то, как я горжусь тем, что не пролил ни капли. Затем сказал, едва слышно: — Ваши расчёты по ремонту гавани были весьма ясны, милорд. Даже я смог за ними уследить. Он моргнул и посмотрел на меня впервые полностью. Ребёнок пяти лет только что предложил ему единственное искреннее признание, которое он получил за последний час. Что-то в его выражении мелькнуло — быстрое и тщательно подавленное, но было. — Вы слушали, — сказал он. — Я здесь, чтобы служить, милорд. Служить хорошо означает быть внимательным. Он больше ничего не сказал. Но, когда я вернулся на своё место, я чувствовал, как его взгляд следит за мной мгновение, прежде чем он вернулся к обсуждению. Я знал, что, кем бы ни был Станнис, он был человеком, который помнит. Хорошо, — подумал я, наполняя кубок Пицеля с той тщательностью, которая заставляла стариков чувствовать себя окруженными вниманием. — Запомни.***
В тот вечер Джон Аррен сам проводил меня назад через замок — необычная честь, или, может быть, просто необычный момент тишины. — Что вы заметили? — спросил он. Я подумал об осторожном ответе. Затем подумал о том, как далеко мы продвинулись за шесть месяцев, и выдал ему нечто более близкое к правде. — Лорд Бейлиш формулирует свои отчёты так, чтобы они звучали как советы, а свои советы — как отчёты, — сказал я. — Так что если вы с ним не согласны, вы не соглашаетесь с его мнением, а с фактами. Джон Аррен остановился. Я тоже остановился, посмотрел вверх и сохранил выражение лица нейтральным. — Это, — осторожно сказал он, — очень проницательное наблюдение для мальчика пяти лет. — Я не прав? — Нет, — сказал он. — Вы правы, — он изучал меня долгое мгновение, и в его глазах был тот взгляд, который я уже научился узнавать. Это был взгляд, когда он переоценивал что-то, корректировал расчёты. — Джоффри. Я должен кое о чём тебя спросить, и мне нужно, чтобы ты ответил мне честно. — Я постараюсь, — сказал я, что само по себе было честно. — Как долго ты так думаешь? Вопрос повис в прохладном воздухе коридора. Я слышал отдалённые звуки замка, погружающегося в вечер. Всю свою жизнь, — подумал я. — Обе. — Сколько себя помню, — сказал я то, что тоже было правдой. — У меня было много времени думать. Когда я был маленьким, от меня многого не ждали, так что за мной не очень внимательно следили. Это полезно. Для размышлений. Джон Аррен помолчал. Когда он заговорил снова, его голос был более хриплым, чем обычно. — Ваша Милость, — сказал он. — Джоффри. Я хочу, чтобы ты кое-что знал. — Он помедлил и подобрал слова с той же тщательностью, которую привносил во всё. — Что бы ни говорил твой отец — или, возможно, о чего бы он не говорил. Чего бы ни хотела от тебя твоя мать, или твой дед Тайвин. То, что ты есть — то, что у тебя есть — это твоё. Ты сам это сделал. — Он на мгновение положил руку мне на плечо. — Я хочу, чтобы ты это знал. Я посмотрел на него, и то, что шевельнулось у меня в груди, не было наигранным. — Спасибо, дедушка, — сказал я. Он один раз кивнул, прочистил горло, и остаток пути мы прошли в уютном молчании.***
Серсея пришла в мои покои тем же вечером. Это было необычно. Обычно она вызывала меня к себе, чтобы поговорить, сохраняя формальную географию отношений родителя и ребёнка даже наедине. Её появление в моей комнате, после наступления темноты, только с Мартой в качестве соправождающей, говорило о том, что что-то изменилось. Марта бросила один взгляд на лицо королевы и нашла срочное дело в другом месте. — Матушка, — сказал я, откладывая книгу по истории вторжения андалов, которую одолжил мне Джон Аррен. — Что-то случилось? — Иди сюда, Джоффри, — сказала она, указывая на кровать. Я подошёл и сел на шёлковые одеяла. Она осталась стоять, что давало ей преимущество в росте и означало, что я должен смотреть на неё снизу вверх. Это было намеренно. Всё с Серсеей было намеренно. — Я кое-что слышала, — сказала она. Её голос был контролируем, но в нём чувствовался тот край, который появлялся, когда она чувствовала угрозу или обиду. Для Серсеи это было одно и то же. — От слуг. От Пицеля. От людей, которым, видимо, нужно докладывать мне о деятельности моего сына. Я ждал. На такой вступление не было хорошего ответа, кроме молчания. — Ты проводишь много времени с Десницей, — продолжила она. — Каждое утро, мне сказали. До рассвета. В его кабинете. Наедине. — Он учит меня, — сказал я. — Управлению. О… — Я знаю, чему он тебя учит. — Она приблизилась, и я смог разглядеть её лицо лучше в свете свечей. Оно было красивым, жёстким и злым, каким было всегда, когда ей казалось, что она теряет контроль. — Что я хочу знать, так это почему ты называешь его дедушкой. Ах. Вот оно что. — Это такой знак привязанности, — осторожно сказал я. — Он… — Твой дед — Тайвин Ланнистер, — сказала Серсея. Её голос стал очень тихим, что было опаснее, чем если бы она закричала. — Лорд Утёса Кастерли. Хранитель Запада. Человек, который создал нашу семью такой, какая она есть. Самый могущественный человек в Вестеросе после короля. — Она наклонилась, приблизив своё лицо к моему. — Не Джон Аррен. Не какой-то старик, который воспитал твоего отца и теперь считает, что имеет право и на тебя. — Я не пытаюсь заменить дедушку Тайвина, — сказал я. — Я просто… — Ты просто что? Забыл, кто ты? Забыл, откуда ты? — Её глаза блестели от чего-то, что могло быть слезами, а могло быть яростью. — Ты мой сын, Джоффри. Мой. Ты Ланнистер прежде всего остального. Льва не волнует мнение овец, а Джон Аррен — овца, какие бы титулы ни дал ему Роберт. Это была опасная территория. Я ясно видел её форму. Серсея чувствовала угрозу в моих отношениях с Джоном Арреном. Она чувствовала это как потерю контроля надо мной и реагировала так, как всегда реагировала на предполагаемую потерю контроля: более жёстко заявляя о своей собственности. Неправильный ответ здесь только подтвердил бы её страхи. Правильный — перенаправил бы их. — Матушка, — сказал я и впустил в голос немного искренних эмоций, что было не трудно, потому что искренние эмоции там были. Просто не те, что она думала. — Я не забываю, кто я. Я пытаюсь стать тем, кем мне нужно быть. Она слегка выпрямилась. — Что ты имеешь в виду? — Ты права. Я Ланнистер. Твой сын. Внук деда Тайвина. — Я встретил её взгляд. — И когда-нибудь я стану королём. Не просто королём — хорошим королём. Таким, который заставит имя Ланнистеров означать нечто большее, чем просто золото и армии. — Я сделал паузу. — Но я ещё не знаю, как это сделать. Мне ещё пять. Мне нужно научиться. — Ты можешь учиться у меня. У твоего деда. — Я хочу учиться у дедушки Тайвина, — сказал я, и это было правдой. — Хочу, чтобы он учил меня так же, как учил тебя. Как он построил Утёс Кастерли. Но его здесь нет. Он в Западных Землях, а я в Королевской Гавани. — Я выдержал паузу. — Поэтому я учусь у лорда Аррена. Потому что он здесь и знает, как на самом деле работает управление. Не потому, что я люблю его больше, чем тебя или дедушку Тайвина. А потому что он полезен. Серсея с минуту смотрела на меня. Я видел, как она это перерабатывает, переворачивает, ищет подвох. — Ты используешь его, — медленно сказала она. — Я учусь у него. И да, я позволяю ему думать, что я забочусь о нём больше, чем на самом деле, потому что это из-за этого он рассказывает мне то, что не рассказал бы если бы я так не делал, — Я лгал. Я действительно заботился о Джоне Аррене, очень сильно, но это была ложь, которую Серсея нуждалась услышать. — Это как то, что ты делаешь с лордами отца. Ты улыбаешься им, слушаешь их истории и позволяешь им думать, что ты ценишь их мнение, а потом используешь это, чтобы получить то, что тебе нужно. Что-то изменилось в её выражении — не одобрение, но узнавание. Это был язык, который она понимала. — А зачем называть его дедушкой? — спросила она. — Это заставляет его любить меня. — Я сказал это прямо. — У него никогда не было детей, которые хотели бы у него учиться. Отец — точно нет. Неду Старку не нужно было; у него был свой отец. Но я здесь, и я старательный, и я называю его дедушкой, и он тает. — Я слегка подался вперёд. — Мне же это ничего не стоит, матушка. Просто слово. А взамен я получаю всё, что он знает. Серсея помолчала какое-то время. — Ты очень умён. — Я твой сын, — сказал я. — Ты научила меня быть внимательным. Видеть, чего люди хотят, и давать им это в обмен на то, что нужно мне. Это было частично правдой. Серсея кое-чему меня научила, хотя в основном на отрицательном примере. Она показывала мне, что происходит, когда ты хочешь чего-то слишком очевидно, когда не утруждаешь себя сокрытием своих расчётов, когда предполагаешь, что все вокруг глупее тебя. Но она услышала это как комплимент — в этом и был смысл. Она села на край моей кровати, и напряжение немного спало с её плеч. — Твой дед Тайвин гордился бы тобой, — сказала она. — Если бы мог видеть тебя сейчас. — Мне бы этого хотелось, — сказал я, и это тоже было правдой. — Я никогда толком не встречал его. По-настоящему. Я был слишком мал, когда мы в последний раз навещали Утёс Кастерли. — Тебе было два, — сказала Серсея. — Едва мог ходить, не падая. — Я бы хотел навестить его снова. Скоро. — Я посмотрел на её лицо. — Я хочу, чтобы дедушка Тайвин увидел, что ты из меня сделала. Я хочу, чтобы он знал, что ты растишь короля, который заставит имя Ланнистеров бояться и уважать их ещё многие поколения. Глаза Серсеи заблестели. Это было то, чего она хотела больше всего: одобрения Тайвина, признания Тайвином того, что она сделала нечто ценное. Она всю жизнь гналась за этим и никогда не могла догнать, и теперь я предлагал ей суррогат: покажи ему своего сына, и он увидит тебя. — Да, — сказала она, и её голос смягчился, в нём появилось что-то почти уязвимое. — Да, мы должны навестить его. Скоро. В этом году, после сбора урожая. — Она протянула руку и коснулась моего лица — нежно, как она делала очень редко. — Ты будешь великолепен, Джоффри. Ты будешь всем тем, чем не является твой отец. Всем тем, что Тайвин хотел бы видеть в наследнике. — Я постараюсь, — сказал я. Она поцеловала меня в лоб — редкий жест, искренняя нежность, прорывающаяся сквозь обычное представление, — и встала. — Мне пора дать тебе поспать. Джон Аррен, без сомнения, захочет видеть тебя до рассвета. — Наверняка, — сказал я. Она двинулась к двери, затем замерла и обернулась. — Джоффри. Можешь называть его дедушкой, если это полезно. Но помни, кто твой настоящий дед. Помни, кто ты есть. — Буду помнить, матушка. Обещаю. Она ушла, и я сидел на своей кровати при свете свечи долгое время, размышляя. Я перенаправил её — успешно. Превратил её ревность в гордость, её страх потерять меня — в ожидание возможности мной похвастаться. Это было правильным ходом, необходимым ходом. Но это было ещё и изнурительно. Управлять Серсеей всегда было изнурительно. Она требовала постоянного внимания, постоянной калибровки, постоянного осознания того, где уязвлено её эго и как его успокоить, никогда не показывая, что ты его успокаиваешь. Она была по-своему гениальна, по-настоящему гениальна, способна читать комнату и манипулировать ею с пугающей точностью, когда хотела. Но она была также нарциссична и параноидальна, и настолько глубоко неуверенна, что любое даже незначительное оскорбление могло перерасти в реальную угрозу. И она была моей матерью. И я, несмотря ни на что, действительно её любил. Это лишь делало всё сложнее. Я задул свечу и лёг в темноте, думая об Утёсе Кастерли, о Тайвине Ланнистере и о том, что мне предстоит выступать перед самой взыскательной аудиторией в Вестеросе.
