Утёс
11 июля 2026 г., 18:28
В первый раз, когда я увидел Утёс Кастерли, я понял, почему Ланнистеры думают, что владеют миром.
Мы путешествовали три недели — королевский кортеж, который на деле был просто Серсеей, её детьми и достаточным количеством стражников и слуг, чтобы населить небольшой городок, — пробираясь через Речные Земли в Западные Земли. Мне было шесть лет, Томмену — четыре, а Мирцелле — три, и она в основном интересовалась тем, как разобрать вещи на части и посмотреть, как они работают. Серсея пребывала в приподнятом настроении всю дорогу, предвкушая реакцию Тайвина на своих внуков так, как другие люди предвкушают священные праздники.
Утёс объявил о себе за много миль.
Это был не замок в том смысле, в каком замком был Красный Замок — каменные стены и башни, расположенные с оборонительной целью. Кастерли Утёс был горой, на которую кто-то посмотрел и решил вырезать из неё физическое воплощение богатства и власти. Он был втрое выше Стены, как гласила молва, вздымаясь из Закатного моря, словно кулак бога, пробивший землю. Сквозь камень проступало золото — настоящее золото, не позолота и не краска, — ловящее послеполуденное солнце и заставляющее всю эту махину мерцать.
В другой жизни я видел вещи, которые в Вестеросе не могли себе даже представить. Я жил в Нью-Йорке. Я бродил по коридорам Версаля и видел фотографии Запретного города. Я видел самые вызывающие проявления богатства, на которые только было способно человечество.
Утёс Кастерли заставлял их всех выглядеть так, будто они слишком старались. Здесь не было стараний. Это было бытие. Вот что случалось, когда у семьи была тысяча лет, неограниченное количество золота и монументальная неспособность мыслить мелкими категориями.
— Закрой рот, Джоффри, — прошептала Серсея рядом в карете. — Ты таращишься как торговка рыбой.
Я закрыл рот.
— Это…
— Я знаю, — сказала она, и в её голосе прозвучало то, что я редко от неё слышал: искренняя, бесхитростная гордость. — Это наш дом.
***
Подъём занял ещё час — мы петляли по прибрежной дороге к главным воротам. Сами ворота были высотой в пятьдесят футов, из цельного дуба, окованного золотом — настоящими золотыми полосами, а не железом, потому что почему бы и нет, — и по бокам их охраняли львы, вырезанные из живой скалы, каждый размером с дом. Внутренний двор за ними был больше, чем тренировочный двор Красного Замка, вымощенный белым мрамором, который должен был стоить больше, чем годовой доход некоторых королевств. Слуги в алых и золотых ливреях выстроились вдоль подхода. В дальнем конце, у подножия огромной лестницы, уходящей вверх, в саму гору, стоял Тайвин Ланнистер. Я видел его однажды раньше, когда мне было два. Но не помнил этого. Я помнил портрет в кабинете Серсеи — золотые волосы, почти полностью поседевшие, лицо холодное, словно кто-то вырезал льва из гранита и забыл добавить тепла. Портрет не передавал его присутствия. Тайвин Ланнистер стоял абсолютно неподвижно, заложив руки за спину, и каким-то образом умудрялся делать так, чтобы огромный двор казался устроенным вокруг него, а не наоборот. На нём был камзол глубокого алого цвета с золотым львом на груди и хоть у него не было короны, но на его лице читалась абсолютная уверенность в том, что он был самым важным человеком в любой комнате, куда бы он ни вошёл. Серсея вышла из кареты первой, и я стал свидетелем того, чего никогда раньше не видел: мгновенной, полной трансформации. Королева, которая терроризировала слуг Красного Замка, стала меньше, осторожнее, она исполняла роль дочери так, как актёр исполняет сложную роль. — Отец, — сказала она и опустилась в безупречный реверанс. — Серсея. — Голос Тайвина был именно таким, как я ожидал: размеренным, холодным и убийственно точным. — Ты хорошо выглядишь. — Благодарю вас, отец. Могу ли я представить вам ваших внуков? — Она жестом пригласила их, и я спустился из кареты, держа Томмена за руку. Мирцеллу несла её нянька, потому что она уснула час назад и не собиралась просыпаться ни для чего, что не не являлось как минимум войной. Я посмотрел на Тайвина Ланнистера снизу вверх, он посмотрел на меня сверху вниз, и я сразу понял, что это испытание, которое я не могу провалить. — Дедушка, — сказал я и поклонился так, как научил меня Джон Аррен, — достаточно низко, чтобы выразить уважение, но не настолько, чтобы показать страх. — Благодарю вас за то, что пригласили нас в Утёс Кастерли. Глаза Тайвина были очень зелёными и очень холодными. Он изучал меня так, будто искал изъяны. — Джоффри, — сказал он. — Ты вырос. — Да, милорд. — Сколько тебе лет? — Шесть, милорд. Почти семь. — И чему же ты научился в Королевской Гавани? Вот оно. Истинный вопрос под вопросом. Ты стоишь моего времени? Ты что-то большее, чем очередной избалованный принц? Ты Ланнистер или просто очередной щенок Баратеона? Я встретил его взгляд и не отвёл глаз. — Лорд Аррен учит меня управлению. Тому, как работает малый совет. Как собираются доходы и управляются долги. Я присутствую на заседаниях совета как его виночерпий. — Я сделал паузу. — А мастер Сантагар заставляет меня тренироваться каждое утро. Я пока не очень хорош, но я быстро учусь. — Хм. — Это было не одобрение, но и не отказ. — Посмотрим. Он перевёл внимание на Томмена, а потом остановился. Джейме спустился с лошади в конце колонны, без шлема, его белый плащ Королевской Гвардии развевался на морском ветру. Он подошёл вперёд своей легкой, бессознательно грациозной походкой и встал у плеча Серсеи. — Отец, — сказал он. Его голос был тёплым, беззащитным. Я недостаточно хорошо знал Джейме, чтобы сказать, притворяется ли он или нет. Это меня огорчало. Внутренний двор затих. Тайвин Ланнистер посмотрел на своего сына. Это длилось, наверное, четыре секунды. Но ощущалось гораздо дольше. На лице Тайвина не было ничего — ни тепла, ни гнева, ничего, что можно было бы опознать и назвать. Он сохранял ту абсолютную, выжидательную неподвижность, тот же взгляд, что и на меня. Только, если на меня он смотрел и находил что-то для оценки, на Джейме он смотрел и находил то, что уже оценил давным-давно, и счёл недостаточным. — Джейме, — сказал он. Только имя. Не больше. Улыбка Джейме не дрогнула. Он был слишком сдержан для этого, слишком натренирован на лёгкость. Но что-то в его позе изменилось, едва заметно. — Рад вас видеть, — сказал Джейме. — Да. — Тайвин отвернулся к Томмену, отмахнувшись от старшего сына и наследника одним слогом и движением глаз. Я наблюдал за всем этим с подножки кареты, сжимая руку Томмена, и думал сразу о нескольких вещах. Я подумал: так вот как это работает. Я подумал: у Тайвина Ланнистера было двое детей, которые его любили, и третий, которого он списал со счетов, но последний, по любой мерке, был самым выдающимся из троих. Я подумал: этот взгляд. Я должен сделать всё, чтобы этот взгляд никогда не был направлен на меня. И под всеми этими мыслями, тихо и сложно: Джейме стоял рядом со своей сестрой во дворе своего отца в белых доспехах, и Тайвин Ланнистер смотрел сквозь него, как сквозь призрака. И Джейме Ланнистер всё ещё стоял там и улыбался. Это было либо самое храброе, что я когда-либо видел, либо самое печальное.***
Внутри Утёс Кастерли не поддавался описанию. Я думал, что внешний вид был впечатляющим. Внешний вид был ничем. Мы вошли через двери высотой футов в сорок, дуб, окованный золотом, который двигался на петлях, сбалансированных так хорошо, что они раскачивались бесшумно. Большой зал был вырезан прямо из горы. Потолок терялся в тени где-то высоко наверху. Колонны из живой скалы, каждая футов двадцать в поперечнике, держали вес горы. Между ними висели гобелены размером со здания, изображающие победы Ланнистеров за тысячи лет. И повсюду — повсюду — золото. Это была не изящная позолота и не сдержанные акценты. Золотая фольга покрывала каждую поверхность, которая могла её удержать. С потолков свисали золотые люстры размером с небольшие дома. Золотые статуи львов обрамляли каждый дверной проём. Золотые нити были вплетены в ковры, которые, должно быть, ткали годами. Золото было настолько вездесущим, что через первые десять минут мои глаза перестали воспринимать его как нечто примечательное и начали относиться к нему как к обычному строительному материалу, вроде камня или дерева. Это было не богатство. Это было богатство настолько огромное, что оно перестало что-либо значить. Это было богатство как оружие, как заявление: у нас так много золота, что мы не можем его даже потратить, поэтому мы начали покрывать им стены. В своей прошлой жизни я считал показное потребление вульгарным. Утёс Кастерли заставил меня передумать. В нём было что-то, какое-то ужасное величие, величие силы природы, как цунами или извержение вулкана. Его нельзя было назвать изящным. Можно было только стоять в нём, чувствовать себя очень маленьким и понимать с абсолютной ясностью, что вы находитесь в присутствии силы, с которой нельзя договориться, которую нельзя подкупить или одолеть хитростью. — Для тебя подготовлены старые комнаты твоей матери, — сказал Тайвин, ведя нас по коридорам, которые, казалось, тянулись на мили. — Джоффри, ты будешь в соседней. Томмен — через коридор. Твоя сестра останется в детской со своей няней. Мы поднимались по лестницам — бесчисленным лестницам, вырезанным в скале, достаточно широким, чтобы шестеро мужчин могли идти рядом. В окнах, прорубленных в скале, я видел море сотнями футов ниже — синее и огромное, но каким-то образом казавшееся маленьким из-за общего масштаба самого Утёса. — Это была резиденция Ланнистеров ещё до прихода андалов, — сказал Тайвин. Его голос легко разносился в каменных коридорах. — До Первых Людей, по некоторым данным. Утёс никогда не падал. Ни разу за десять тысяч лет. Каждая армия, которая пыталась – разбивалась о него. Он сказал это так, как другие люди говорят «доброе утро». Это было просто утверждение факта, не требующее особого акцента. Мои покои были больше, чем всё моё крыло в Красном Замке. Кровать могла бы с комфортом вместить человек шесть. Окна выходили на море и на гавань внизу, где я мог видеть корабли — десятки, алые и золотые корабли Ланнистеров. Ковры были такими толстыми, что в них утопали ноги, письменный стол из тёмного дерева с золотой инкрустацией и гардероб, в котором могла бы жить с комфортом семья из четырёх человек. — Сегодня вечером вы будете ужинать в большом зале, — сказал Тайвин из дверного проёма. — Оденьтесь соответственно. — Да, дедушка. Он изучал меня ещё мгновение. — Твоя мать говорит, что ты умён. — Я стараюсь таким быть, милорд. — Ум полезен. Но королевство полно умных людей, которые умерли бедными и забытыми, потому что они приняли ум за мудрость. — Он помолчал. — Ты знаешь разницу? Я подумал об этом. Это чувствовалось как очередной тест. — Ум — это видеть то, что перед тобой. Мудрость — это знать, что это значит. Выражение лица Тайвина не изменилось, но что-то дрогнуло в его глазах. — Этого хватит. На данный момент. Он ушёл, а я остался стоять в своей великолепной комнате и выдохать воздух, которвй не осознанон задерживал. Это, — подумал я, — будет изнурительно.***
Обед в тот вечер был в большом зале, за столом, который вмещал сорок персон и, несмотря на это, казался интимным. Тайвин председательствовал во главе стола. Серсея сидела по правую руку от него, исполняя свою роль идеальной дочери. Я сидел рядом с ней, а Томмен — рядом со мной. Дальше по столу сидели разные кузены Ланнистеров и знаменосцы, несколько слуг и… Я посмотрел ещё раз. В дальнем конце стола, на высоком стуле, явно переделанном под его комплекцию, сидел молодой человек с чертами Ланнистеров и разноцветными глазами. Ему было около двадцати, и он наблюдал за происходящим с выражением сардонического веселья, которое говорило о том, что он видел это представление много раз и находил его неизменно забавным. Тирион. Я знал, что он существует, очевидно. Серсея постоянно жаловалась на него, своего «монстра» — младшего брата, карлика, позор семьи. Но она никогда не говорила о нём подробно, и в приличном обществе его никогда не упоминали, так что я начал подозревать, что его держат запертым в какой-нибудь башне, как в сказке. По-видимому, нет. На стол подавалось одно блюдо за другим, каждое более изысканное, чем предыдущее, еда, такая красиво поданная, что казалось преступлением её есть. У нас был жареный лебедь в золотой фольге, затем пирог с миногами. В середине мясных блюд подали сладкое — лимонные пирожные, представляющие собой крошечные архитектурные копии Утёса Кастерли, выполненные из сахара и марципана. Я ел механически и наблюдал за динамикой стола. Тайвин говорил редко, но когда он открывал рот, все слушали. Серсея пыталась вовлечь его в разговор о политике Королевской Гавани и получала в основном односложные ответы. Знаменосцы смеялись в нужные моменты и держали своё мнение при себе. А Тирион на дальнем конце стола постоянно пил и ничего не говорил. Когда я прикинул, что мы прошли примерно половину, я встал. — Могу я выйти, дедушка? Я хотел бы посмотреть библиотеку перед сном. Серсея резко посмотрела на меня. Тайвин поднял бровь. — Библиотеку, — сказал он. — Если разрешите. Матушка говорила, что в Утёсе Кастерли одна из лучших библиотек Вестероса. Я читал историю Западных Земель и подумал… — Я позволил себе замолчать, изобразив надлежащую неуверенность. Тайвин изучал меня. — Ты читаешь. — Да, милорд. Сколько могу. — Истории? — Истории. Управление. Немного экономики, — я помолчал. — В основном то, что рекомендует лорд Аррен. Что-то изменилось в выражении лица Тайвина, перекалибровка оценки. — Библиотека на третьем уровне, восточное крыло. Мейстер Крейлен покажет тебе дорогу, если заблудишься. — Благодарю вас, дедушка. Я слегка поклонился ему и вышел из зала, очень хорошо чувствуя взгляд Серсеи на своей спине.***
Библиотека была великолепна, естественно. Три этажа книг стояли на полках, вырезанных в живой скале, вместе с балконами, винтовыми лестницами и читальными нишами, освещёнными окнами, выходящими на море. Она пахла старинным пергаментом, кожаными переплётами и затхлостью места, где знания копились веками. Я нашёл мейстера Крейлена, пожилого человека с добрыми глазами и покрытыми старческими пятнами руками, и спросил его об истории торговли Ланнистеров с Вольными Городами. Он проводил меня в нужный раздел с энтузиазмом человека, который редко мог обсудить свою область знаний с кем-либо. Я читал с искреннем удовольствием — это было действительно интересно и потенциально полезно, — когда услышал шаги по камню за спиной. — Умный мальчик, — прозвучал приятный, у нас и ироничный голос с нотками чего-то более острого. Я обернулся. Тирион Ланнистер стоял у подножия винтовой лестницы, с кубком вина в руке и смотрел на меня своими разноцветными глазами. — Милорд, — сказал я. — Дядя, — поправил он. — Или Тирион, если предпочитаешь. Я никогда не был большим поклонником формальностей. — Он взобрался по лестнице с небольшим трудом из-за своего телосложения и устроился на скамейке напротив меня. — Итак. Ты сбежал с ужина, чтобы читать о торговых соглашениях. Ты либо действительно странный, либо хотел уйти из-за стола настолько сильно, что использовал книги как предлог. Я подумал о том, чтобы солгать. Затем подумал о том, что Тирион Ланнистер из моих воспоминаний не очень хорошо реагировал на ложь. — Наверное, и то, и другое, — сказал я. Тирион рассмеялся — настоящим смехом, удивлённым и довольным. — Честный ответ. Ты мне уже нравишься, хотя мы только что встретились. — Спасибо, дядя. — Не благодари меня пока. Подожди, увидишь, принесёт ли знакомство со мной больше пользы, чем вреда. — Он отпил глоток. — Твоя мать была бы в ярости, если бы узнала, что ты со мной разговариваешь. — Я знаю. — И тем не менее, ты здесь. — И тем не менее, я здесь. Он изучал меня мгновение. — Сколько тебе лет? — Шесть. Почти семь. — Шесть. — Он покачал головой. — Когда мне было шесть, я думал, что мир — абсолютно справедливое место, которое вознаграждает добродетель и наказывает зло. Мне понадобилось ещё десятилетие, чтобы понять, что я ошибался. — Он жестом указал на книги вокруг нас. — А ты уже читаешь об экономике и торговой политике. Я предполагаю, что ты понял это быстрее. — Мир не справедлив, — сказал я. — Но у него есть правила. Если выучишь правила, сможешь с ними работать. — Или обходить их, — сказал Тирион. — Иногда обходить их проще. — Иногда, — согласился я. Мы сидели в комфортном молчании. Библиотека была тихой, если не считать отдалённого шума моря и изредка доносившиеся шаги мейстера Крейлена между стеллажами. — Зачем тебе торговая политика? — спросил Тирион в конце концов. — Это не то, о чём обычно беспокоятся шестилетние принцы. — Я хочу понять, как движутся деньги. Как королевства остаются богатыми или становятся бедными, — я помолчал. — Когда-нибудь я стану королём. Кажется, это то, что я должен знать. — Это так, — сказал Тирион. — И это то, что очень немногие короли изучают. Они предполагают, что деньги появляются, когда они нужны, и исчезают, когда они их тратят, а в промежутке всем управляют маленькие люди вроде меня, о которых им не нужно думать, — он покрутил бутылку вина. — Твой дед понимает это. Наверное, лучший экономический ум в Вестеросе. Но он никогда не утруждал себя тем, чтобы учить кого-либо, потому что предполагает, что все остальные слишком глупы, чтобы учиться. — Это так? — Некоторые. Не все, — он посмотрел на меня задумчиво. — Ты мог бы выучить это, я думаю. Если бы захотел. Если бы у тебя был кто-то, кто мог бы тебя научить. Вот оно. Открытие, на которое я надеялся, но не ожидал, что оно появится так быстро. — Вы бы научили меня? — спросил я. — Я знаю, вы заняты, и вам, наверное, не хочется проводить время с ребёнком, но… — Я не занят, — сказал Тирион. — В этом-то и проблема. У меня нет никаких обязанностей, и от меня ожидают, что я буду занимать себя сам где-нибудь подальше от глаз, пока остальная семья притворяется, что меня не существует, — он улыбнулся, и улыбка его была острой. — Так что да, племянник. Я научу тебя. Пока ты здесь, по крайней мере. А если ты захочешь писать мне после того, как уедешь… — он пожал плечами. — Я удивительно прилежный корреспондент. Это одно из немногих преимуществ отсутствия других дел. — Мне бы этого хотелось, — сказал я. И я имел это в виду. Не только стратегически — хотя это была блестящая стратегия, — а по-настоящему. Тирион Ланнистер был проницательным, остроумным и озлобленным таким, какими бывают люди, когда мир был систематически несправедлив к ним, и что-то в нём было таким, откликалось во мне узнаванием. Мы оба были чужаки. Неправильные. Мы должны были быть вдвое умнее людей, которые были намного сильнее нас. — Хорошо, — сказал Тирион. Он поднял свой кубок. — За маловероятный союз. У меня не было кубка, поэтому я поднял свою книгу: — За учение. — За учение, — согласился он.***
На следующее утро я проснулся рано, как всегда, и отправился искать тренировочный двор. В каждом замке он был. Обычно это было лучшее место, чтобы понять, как в этом месте устроен быт. Это говорило о том, кто тренируется, как усердно, какова культура места. Двор Утёса Кастерли был огромен, естественно, вырезан в скале на восточном фасаде, с видом на море и пространством, достаточным для того, чтобы двадцать человек тренировались одновременно. В этот час там был только один. Я стоял у входа и смотрел, как сир Джейме Ланнистер тренируется, и впервые понял, почему люди называют его лучшим мечником в мире. Дело было не в скорости, хотя он был очень быстр. Не в силе, хотя он был явно силён. Дело было в лёгкости, с которой он выполнял комбинации, от которых мой учитель остался бы без сил. Он делал это так, как другие люди дышат — без видимых усилий и мыслей. Меч был просто продолжением его руки. Его рука была просто продолжением его воли. Весь механизм работал безупречно. Это было самое продолжительное время, которое я когда-либо проводила в его присутствии. Мой дядя… мой отец. В Королевской Гавани он был для меня словно призрак. Серсея тщательно держала нас на расстоянии, никогда не показывая этого. Причина была очевидна, и я изо всех сил старался облегчить ей задачу. И всё же я не мог не испытывать к нему любопытства. Здесь, в самом сердце власти Ланнистеров, вдали от Красного Замка и Роберта Баратеона… это, возможно, единственное место в мире, где мне было безопасно с ним поговорить. Я простоял там, наверное, минут десять, прежде чем он меня заметил. Он опустил тренировочный меч и повернулся, и лёгкая улыбка, скользнувшая по его лицу, была самой ланнистерской вещью, которую я когда-либо видел: золотой, тёплой и слегка самоироничной. — Принц, — сказал он. — Вы рано встали. — И вы тоже, сир Джейме. — Привычка Королевской Гвардии. Жизнь короля должна охраняться с самого утра. — Он слегка наклонил голову, изучая меня зелёными глазами, которые были — я заметил это с нежеланным осознанием, — моими глазами, но на другом лице. — Хочешь посмотреть или хочешь попробовать? Я знал ответ, который должен был дать. Посмотреть, спасибо, сир Джейме, я оставлю вас тренироваться. Безопасно. Уместно. Именно то, чего хотела Серсея. — Попробовать, — сказал я. Он протянул мне тренировочный меч, слишком тяжёлый для меня, предназначенный для взрослого, но я схватил его обеими руками и справился. Он потратил несколько минут, показывая мне базовую комбинацию, и я мог сказать по тому, как он выполнял её, что он калибрует её под мой уровень, сильно замедляясь, упрощая. — Ещё, — сказал он. Я сделал это снова. — Твоя работа ног, — сказал он. — Ты уже начал тренироваться. — Мастер Сантагар. Мы начали в начале этого года. — Сантагар. — Он издал звук, который не был пренебрежительным в полном смысле этого слова, но указывал на определённые соображения. — Он надёжный. Традиционный. Он обеспечит тебе безопасность. — Он обошёл меня, поправляя мой хват с непринужденной уверенностью человека, который делал это тысячи раз. — Безопасность — это хорошо для принца. Тебе не нужно быть великим. Тебе просто нужно быть способным защитить себя. — Все мне это говорят, — сказал я. — Потому что это правда. — Он отступил назад, оценивая меня. — Ты лучше, чем я ожидал. Для шести. — Почти семи. — Почти семи, — лёгкая улыбка снова появилась. — В тебе есть упорство твоей матери. Она могла спорить с учителем арифметики час, только чтобы не признать, что чего-то не поняла. Я посмотрел на него. Он не знал, что я знаю, кто он для меня. Он, вероятно, думал обо мне как о надоедливой обузе, если вообще когда-либо думал. Этот человек, чьи глаза я унаследовал и чьё лицо иногда видел в своём отражении. — Ты учил её чему-то? — спросил я. — Когда вы были маленькими? Что-то мелькнуло в выражении его лица, мимолётное, слишком быстрое, чтобы назвать. — Иногда. Мы учили друг друга, — он подобрал тренировочный меч. — Идите завтракать, Ваша Милость. Вы слишком малы, чтобы нормально тренироваться на пустой желудок. Он вернулся обратно к своим упражнениям, и я постоял там, глядя на него, а потом просто ушёл. Я не оглядывался.***
Позже я узнал, что Серсея смотрела с верхней галереи. Она ничего не сказала об этом в тот день или после. Но тем вечером за ужином она усадила меня между собой и Тайвином, как можно дальше от Джейме, насколько позволял стол. И когда она позже коснулась моих волос — в таком редкогом, искреннем жесте, — в этом было что-то, похожее на облегчение. Я понял. Я был осторожен и больше не искал Джейме. Некоторые расстояния соблюдаются не зря.***
Следующие три недели в Кастерли Утёсе установили распорядок. По утрам я тренировался с ланнистерским мастером над оруженосцами, человеком по имени сир Аддам, который был даже менее снисходителен, чем Сантагар. Тайвин иногда наблюдал, стоя на краю двора, скрестив руки и ничего не говоря. Однажды, после того как я чисто выполнил особенно сложное упражнение, он едва заметно кивнул. Серсея рассказала мне позже, задыхаясь от гордости, что Тайвин никогда никому не кивает. Днём я следовал за Тайвином, наблюдая за его административной работой. Я не участвовал активно — мне было шесть, и у него не было терпения учить. Но я смотрел. Я наблюдал, как он общается со своими управляющими, как разрешает споры между знаменосцами, как просматривает бухгалтерские книги с тем ужасающим вниманием к деталям, которое заставляло взрослых мужчин нервничать. Он ничего не объяснял. Но он и не выгонял меня, что, как я узнал, было высшим комплиментом, который Тайвин Ланнистер вообще давал. По вечерам я находил поводы быть в библиотеке, где Тирион появлялся со своим кубком вина и острыми наблюдениями. Он учил меня вещам, которые никогда не появились бы на уроках Джона Аррена. Тирион показывал, как обнаружить казнокрадство в бухгалтерских книгах — с точки зрения того, кто пытается украсть. Он учил меня, как читать политическую динамику комнаты и использовать её, чтобы оставаться маленьким и тихим, а не большим и главным. Он показал, как изображать хитрость, как лучше всего определять, кто действительно умён, а кто просто умеет притворяться. — Твой дед думает, что я пустая трата хорошей ланнистерской крови, — сказал Тирион, развалившись на трёх стульях с книгой по истории Эссоса. — Он не совсем неправ. Но у меня было много времени, чтобы наблюдать за людьми, и я стал в этом довольно хорош. Это полезный навык для того, кому никогда не позволят иметь власть. — Почему? — спросил я. — Потому что мой отец смотрит на меня и видит всё, чем Ланнистеры не должны быть — маленькими, слабыми, смешными. — он отпил вина. — Поэтому я сделал себя полезным другими способами. Я читаю. Я учусь. Я собираю информацию. И жду дня, когда кто-то оценит эти навыки выше, чем длину моих ног. — Я их ценю, — сказал я. Тирион посмотрел на меня долгое мгновение. — Знаешь что? Думаю, ты и правда ценишь.***
Серсея поймала меня в библиотеке с Тирионом ровно один раз. Она появилась в дверях как ангел-мститель — прекрасная и ужасная, и её голос мог заморозить море. — Джоффри. Иди сюда. Немедленно. Я пошёл. Тирион остался на месте, подняв кубок в сардоническом салюте. — Что, — прошипела Серсея, когда мы оказались в коридоре, — ты, думаешь, делаешь? — Читаю, — сказал я. — И разговариваю с дядей Тирионом. — Он тебе не дядя. Он позор этой семьи, и ему следовало бы иметь приличие умереть при рождении, — её руки тряслись. — Тебе запрещено с ним разговаривать. Ты понял? Запрещено. — Почему? — Потому что я твоя мать и я так сказала. — Это не причина. Это просто… — Не спорь со мной, — её глаза блестели от слёз, что означало, что она на пике ярости. — Это чудовище убило мою мать. Он позорит нас своим существованием. И если твой дед увидит, что ты с ним общаешься, он будет меньше о тебе думать. Ты этого хочешь? — Нет, — сказал я. — Я этого не хочу. — Тогда держись от него подальше. — Хорошо, — солгал я. Она смотрела на меня долгое мгновение, пытаясь понять, серьёзно ли я. Затем её выражение лица изменилось. Что-то за её глазами переключилось на другой регистр, стало тише и более сосредоточенным, и я узнал это слишком поздно. — Тебе он на самом деле нравится, — сказала она. Это было не обвинение. Это было наблюдение, и от этого было только хуже. — Это не как с Арреном. Ты сказал мне, что Аррен полезен. Но это... — Её взгляд на мгновение скользнул к библиотечной двери и вернулся ко мне. — Это другое. Я ничего не сказал. На полсекунды у меня не нашлось слов, защита ещё не пришла, и она это увидела. Я видел, как она осознаёт это. Её подбородок слегка поднялся. — Держись от него подальше, — снова тихо сказала она. — Я серьёзно, Джоффри. Она ушла, а я остался стоять в коридоре. Я нашёл свою защиту примерно на четыре секунды позже — полностью сформированную и бесполезную. Я слышал, как именно это должно было прозвучать, как бы я всё отрицал, что бы я сказал, чтобы перенаправить её. Это сработало бы. Это всегда срабатывало. Но я не был достаточно быстр, и она увидела моё лицо в те полсекунды, прежде чем я собрался, и она поняла. Она поняла и решила не давить. Это было тревожнее всего. Она увидела что-то настоящее и решила, что держись от него подальше достаточно. Её удовлетворила победа в этом моменте, возможность увидеть меня застигнутым врасплох. Что бы она ни заметила, она решила не рассматривать это слишком пристально, потому что рассматривать означало бы задавать вопросы, на которые она не хотела знать ответы. Я отложил это в памяти. Серсея была наиболее опасна, когда обращала внимание. Облегчение от того, что она перестала обращать внимание, было само по себе информацией. Я постоял в коридоре ещё немного, глубоко и осторожно дыша, чтобы восстановить самообладание. Затем я вернулся в библиотеку. Тирион был именно там, где я его оставил. — Она велела тебе держаться от меня подальше, — сказал он. Это не было вопросом. — Да. — И ты всё равно вернулся. — Я сказал, что буду держаться подальше. Я не сказал когда, — я вернулся в своё кресло. — Кроме того, она решит, что я послушался. Она всегда предполагает, что люди делают то, что она им говорит. Улыбка Тириона была острой, и грустной, и искренней одновременно. — О, племянник. Ты когда-нибудь станешь опасным человеком. — Надеюсь, — сказал я. — Королевству нужны опасные люди больше, чем добрые. — Говорит тот, кто никогда не видел, что на самом деле делают опасные люди, — он отпил глоток. — Но ты не ошибаешься.***
В ночь перед отъездом Тайвин вызвал меня к себе в кабинет. Это была комната меньше, чем я ожидал: скорее функциональная, чем показательно богатая, с картами на стенах и бухгалтерскими книгами на каждой поверхности. Тайвин сидел за письменным столом из тёмного дерева, писал письма почерком таким точным, что казалось, будто он напечатан. — Садись, — сказал он, не поднимая глаз. Я сел. Он закончил письмо, посыпал песком, запечатал ланнистерским львом и только потом посмотрел на меня. — Ты проводил время с Тирионом, — сказал он. Ах. — Да, дедушка. — Зачем? Я мог бы солгать. Мог бы сказать, что не понимал, что это неуместно, сослаться на детскую наивность. Но Тайвин Ланнистер не уважал людей, которые лгут ему, когда правда доступна, а я провёл три недели, наблюдая за его работой. — Потому что он знает вещи, которые мне нужно знать, — сказал я. — И он готов меня учить. — Он позор имени Ланнистеров. — Он ещё и гениален, — сказал я. — И он одинок. А значит, если я буду к нему добр, он будет предан мне. Вероятно, даже больше, чем следовало бы, потому что никто другой в этой семье не относится к нему так, будто он чего-то стоит. Молчание. Тайвин смотрел на меня через стол, и я смотрел в ответ, и я знал, что всё, что я построил за последние три недели, балансировало на этом моменте. — Тебе шесть лет, — сказал он наконец. — А ты уже так думаешь. — Вы меня научили, — сказал я. — Своим примером. Вы, возможно, не намеревались меня учить, но я смотрел. Я обращал внимание. Вы находите преимущество в каждой ситуации, даже в тех, которые другие люди отвергают. Тирион — это ситуация, которую большинство людей отвергает. Другое молчание. Более долгое. — Твоей матери это не понравится, — сказал Тайвин. — Я знаю. Я буду осторожен. — А если станет политически неудобно быть с ним связанным? — Тогда я сделаю трудный выбор, — сказал я. — Но сейчас это не неудобно. Сейчас это просто полезно. Тайвин откинулся на спинку стула. Он посмотрел на меня так, как смотрел на бухгалтерские книги минуту назад — клинически оценивая их ценность. — Ты не тот, кого я ожидал, — сказал он. — Это хорошо или плохо, дедушка? — Ни то, ни другое. Это просто... примечательно. — Он взял другое письмо, давая понять, что разговор окончен. — Можешь писать Тириону, если хочешь. Но будь осторожен. И если мать спросит, скажешь, что ничего подобного не делал. — Да, дедушка. — И Джоффри. — Он поднял взгляд ещё раз. — Продолжай своё образование с Джоном Арреном. Он в некоторых вопросах мягок, но он компетентен. Были варианты и хуже, — он помолчал. — Когда вернёшься в Утёс — а ты будешь возвращаться, каждые несколько лет, — мы снова поговорим. О том, чему ты научился. — Мне бы этого хотелось, дедушка. — Иди.***
Мы покинули Утёс Кастерли в процессии из карет и стражников. Серсея была в приподнятом настроении. Тайвин, очевидно, сказал ей, что я подаю надежды. Она восприняла это как подтверждение всего своего существования, чем, в общем-то, для Серсеи и было, если это исходило от Тайвина Ланнистера. Томмену всё понравилось, и он плакал, когда мы уезжали. Мирцелла большую часть поездки пыталась залезть туда, куда не следовало, и не имела никакого мнения об отъезде. Я оглянулся на Утёс, когда мы спускались по прибрежной дороге, — эту невозможную гору золота, камня и власти, мерцающую в утреннем солнце. В моём кармане лежало письмо от Тириона, написанное его удивительно изящным почерком: Пиши мне о том, чему учишься в Королевской Гавани. Я буду писать в ответ о том, что наблюдаю здесь. Между твоим малым советом и моими семейными ужинами у нас будет достаточно материала для всестороннего образования о том, как сильные остаются сильными, а слабые остаются слабыми. Твой дядя, Т. Я никому его не показал и не собирался, и я хотел написать ответ, как только мы доберёмся до Королевской Гавани. — Ты улыбаешься, — сказала Серсея рядом в карете. — Я счастлив, — сказал я. — Дедушка сказал, что я подаю надежды. — Сказал. — Она коснулась моих волос с чем-то, напоминающим нежность. — Я знала, что так и будет. Ты Ланнистер. Мы не проигрываем. Я улыбнулся ей и ничего не сказал, и я думал о Тирионе Ланнистере. Для своей семьи он был карликом, позором, но для меня он был гениальным человеком, который провёл свою жизнь, учась выживать в семье, которая хотела его смерти. Я думал о союзе, который только что заключил. Если мне очень повезёт и я буду очень осторожен, это может изменить всю расстановку сил. Я был счастлив, что Тайвин считает, что я подаю надежды. Я был ещё более счастлив, что моя главная цель в организации этой поездки увенчалась успехом. Переписка с дядей Тирионом обещала быть крайне интересной.
