Бремя Пустых Стульев
16 июля 2026 г., 11:48
Мятеж Грейджоев начался, как и начинаются большинство бедствий, с человека, который перепутал амбиции с судьбой. Ближе к концу моего седьмого года Бейлон Грейджой объявил себя Королём Железных Островов. В зале малого совета утром, когда прибыли вороны, было тихо и серьёзно. Роберт был великолепен в этой ситуации, а это значит, что он был мгновенно, лучезарно счастлив.
— Наконец-то, — сказал он, примерно вдвое громче, чем уместно в помещении. — Наконец-то что-то, ради чего стоит жить.
Он уехал в течение двух недель, забрав с собой Станниса, большую часть королевского флота, бесчисленное множество других лордов и рыцарей и — что более важно для моих целей — бóльшую часть действующего состава малого совета. В Королевской Гавани остались администраторы, второстепенные лица и те, кого сочли слишком старыми, слишком осторожными или слишком необходимыми столице, чтобы отправлять на войну.
И один семилетний виночерпий, который был очень терпелив и собирался стать значительно менее терпеливым.
***
На следующее утро после того, как войско Роберта выступило в сторону Ланниспорта, я встал до рассвета и отправился в кабинет Джона Аррена. Он уже был там, как всегда. Но комната казалась иной — больше, тяжелее. Десница Короля остался присматривать за королевством, окружённый воронами и бухгалтерскими книгами. — Дедушка, — сказал я из дверного проёма. Он поднял взгляд. Часть тяжести на его лице чуть отпустила. — Входи, — сказал он. — Закрой дверь. Я сделал и то и другое и сел на своё обычное место. У меня теперь было обычное место — меньше других, придвинутое достаточно близко к его столу, чтобы читать документы, если он захочет ими поделиться. А в последнее время он делился ими всё чаще. — Отчёт казначейства, — сказал он без предисловий, поворачивая ко мне документ. — Скажи, что ты видишь. Это был тест, как и большинство вещей в общении с ним. Я посмотрел на цифры. Они были, как всегда, хуже, чем казались на первый взгляд. Вернее, они выглядели настолько плохо, насколько плохими и были на самом деле, — у Бейлиша был талант это маскировать, пока не знаешь, на что смотреть. — Таможенные доходы выросли, — сказал я. — Но расходы на оснащение флота съедят бóльшую их часть, и это ещё без учёта расходов на саму войну. — Я провёл пальцем по столбцу. — Лорд Бейлиш оценил расходы на кампанию консервативно, я думаю. Он часто так делает. — О, да? — Голос Джона Аррена был осторожно нейтральным. — Как ты думаешь, почему он может так поступать? — Потому что разницу между консервативной оценкой и реальными расходами нужно откуда-то брать. И тот, кто её берёт, вынужден приходить к нему. Это делает его... — я поискал нужное слово. — Незаменимым. Джон Аррен с минуту смотрел на меня. — Это довольно нелестное предположение. — Возможно, я неправ, — позволил я. — Но это соответствует картине, — я отложил отчёт. — Дедушка, я хотел поговорить с вами кое о чём. Пока других нет рядом. Он откинулся на спинку стула, сложил руки и посмотрел на меня тем взглядом, который означал: я слушаю, но ничего не обещаю. — Совет оголён, — сказал я. — Те, кто остались, — администраторы. Они хороши в поддержании того, что уже есть. Они хуже справляются с... созданием нового. — Сейчас военное время, — мягко сказал Джон Аррен. — Создание нового — не самый главный приоритет. — Войны заканчиваются. И когда эта закончится, у нас будет долг за неё вдобавок к тому, что уже есть. Нам будет хуже, чем раньше, если только... — я позволил паузе сделать свою работу. — Если только военное время не использовать также для создания доходов. Наступило долгое молчание. — Продолжай, — сказал он.***
Я готовил этот аргумент два года. Не в той форме, которой мог бы поделиться, — это очевидно. Пятилетний ребёнок с подробным предложением о свободной торговле вызвал бы вопросы, на которые у меня не было ответов. Но я закладывал основу. Я задавал вопросы о торговых путях. Я выражал детское любопытство о том, как собираются портовые пошлины, почему они установлены именно на таком уровне и всегда ли так было. Я заставил Джона Аррена объяснить мне — терпеливо и обстоятельно — механику королевских доходов. Всё это означало, что когда я перешёл к предложению, в его восприятии это было естественным продолжением того, чему он сам меня научил. Это, как я подозревал, было глубоко манипулятивно. Но это был единственный доступный вариант для семилетнего ребёнка без формальной власти и без возможности объяснить, откуда на самом деле берутся его идеи. Я в какой-то степени примирился с этим когнитивным диссонансом. — Мирр, — сказал я. — Я о нём читал. — Да? — В историях о нём упоминают в основном из-за кружев и линз. Это их главный экспорт. Но материалы для этих товаров они не производят на месте. Им нужно импортировать известняк для стекла — в основном из Вестероса, морем. Их кружева часто используют вестероскую шерсть или шёлк из Йи Ти. Кружева они делают из хлопка, который выращивают на своих спорных территориях, но эти территории по своей природе нестабильны. Мирр зарабатывает богатство на экспорте готовых товаров, для чего им нужен импорт определённых необходимых материалов. Он зависит от торговли, особенно морской, больше, чем любой другой Вольный Город. Это делает его... — я поискал слово, которое использовал бы ребёнок, до которого доходит концепция. — Гибким. В вопросах условий. Джон Аррен помолчал. — Какого рода условия ты представляешь? — осторожно спросил он. — Преференциальное соглашение. Мы снижаем таможенные пошлины на товары из Мирра — кружева, стёкла, линзы, всё такое, — а они делают то же самое для наших. Но ключевая часть будет в эксклюзивности. — Я достал маленький кусок пергамента, который приготовил, покрытый моим ужасающе ещё детским почерком. — Они соглашаются не заключать такое же соглашение с Даркендейлом, Галлтауном или Белой Гаванью. Мы соглашаемся не заключать его с Лисом или Тирошем. Я смотрел, как он читает. — Результат, — продолжил я, потому что он не сказал мне остановиться, — в том, что миррские товары и товары из Эссоса, которые идут через Мирр, попадают в Вестерос самым дешёвым путём… которым становится Королевская Гавань. А вестероский экспорт попадает на восток самым дешёвым путём — тоже через Королевскую Гавань. Торговля сужается в воронку. Вестероские товары идут на восток через Королевскую Гавань, а эссоские — на запад через неё же. Мы не зарабатываем так много на каждой единице товара в виде пошлин. Но объём — я указал на нижнюю часть страницы, где трижды перепроверил арифметику. — Объём более чем компенсирует это. И одних только портовых сборов с увеличившегося трафика будет достаточно. Джон Аррен отложил пергамент. Он посмотрел на меня с выражением, которое я привык называть «перекалибровка». Это был взгляд, который появлялся, когда он что-то пересматривал — тихо, тщательно, без каких-либо внешних признаков того, насколько значительна была эта пересмотрка. — Где, — осторожно сказал он, — ты узнал о соглашениях о торговой эксклюзивности? — В библиотеке есть история торговых соглашений между Древней Гис и Валирийской Империей, — сказал я. — Её пришлось долго искать, — это было правдой. — Мне показалось это интересным, — это тоже было правдой. — И нудным немного, но я подумал, что это может быть полезно, — я добавил это, потому что так звучал бы ребёнок, который действительно наткнулся на что-то случайно, а не искал специально. Джон Аррен снова взял пергамент. Он перечитал его. — Цифры, — сказал он. — Могут быть неверными, — признал я. — Я работал с записями порта за последние три года — мейстер Пицель дал мне посмотреть, когда я сказал, что это для урока истории. Я мог ошибиться. Я лучше понимаю концепции, чем арифметику. — Это была ложь. Я, вероятно, разбирался в арифметике лучше, чем большинство мейстеров в этом мире. — Концепции не ошибочны, — медленно сказал Джон Аррен. Он отложил пергамент и некоторое время смотрел в стену. Я видел, как он думал — по-настоящему думал, прослеживая идею до её последствий так, как это делает осторожный человек, когда принимает что-то всерьёз. — Долг, — сказал он наконец. — Ты думаешь о долге. — Война увеличит его, — ответил я. — Когда она закончится, мы будем должны больше Утёсу Кастерли и больше Железному Банку. Я подумал... — я впустил в голос немного искренней неуверенности, потому что в чём-то она была настоящей. — Я подумал, что если мы сможем показать Железному Банку, что наши доходы растут, и не только из одного источника, они, возможно, согласятся на лучшие условия. В исторических книгах так иногда бывает. С королевствами, которые выглядят хорошими инвестициями. Джон Аррен долго молчал. — Джоффри, — сказал он наконец. — Если я внесу это на совет — и я не говорю, что внесу, — потребуется серьёзная работа. Нынешние члены не... вдохновлённые люди. Их придётся убеждать, и у них будут вопросы, на которые нужно ответить. — Я знаю, — сказал я. — Но совет будет малым, пока не кончится война. Меньше людей, которых нужно убеждать. — Я сохранил выражение лица невинным, потому что эта часть действительно была отчасти невинной. Это было просто правдой. Что-то изменилось в лице Джона Аррена. Совсем чуть-чуть, и это был, как мне показалось, момент, когда всё изменилось между нами: не слово «дедушка», не ранние утренние визиты, а вот это. Он был человеком, который годами наблюдал, как королевство, которое он построил, медленно растрачивается, и смотрел на ребёнка, который пытался отстроить его заново. — Посиди со мной сегодня утром, — сказал он. — Я хочу сам перепроверить эти цифры. Я придвинул свой стул ближе к столу.***
Мы вынесли это на совет шесть недель спустя. Джон Аррен представил предложение — очевидно, что оно должно было исходить от него, — но он позволил мне стоять у его плеча. В зале малого совета это было само по себе заявление. Пицель посмотрел на предложение с осторожной нейтральностью человека, который научился никогда не выражать энтузиазма ни по какому поводу, пока не узнает, кто его поддержит. Лорд Гайлс Росби — дряхлый, но баснословно богатый старый лорд, исполняющий обязанности мастера над законами, пока настоящий был на войне, — прочитал его дважды и задал три дельных вопроса о пропускной способности порта. Чиновники по доходам зашелестели бумагами. — Есть вопрос прецедента, — сказал наконец Пицель. — Такое соглашение с одним Вольным Городом может создать ожидания у других. — Новый прецедент — это то, как делается прогресс, мейстер, — сказал я со своего места рядом с лордом Арреном. Каждая голова в комнате повернулась. Я очень редко говорил на совете. Я разливал вино и воду почти два года. За это время я слушал, сохранял выражение лица, подобающее ребёнку, который прилежно прислуживает, и говорил как можно меньше. Тишина, последовавшая за моими словами, была такой, какая бывает после неожиданного хода на доске, которую все считали понятной. Джон Аррен посмотрел на меня с лёгким поднятием брови, которое означало: ну давай, раз уж начал. — У Империи были преференциальные соглашения с половиной городов известного мира, — сказал я, стараясь говорить ровно и неторопливо. — Эти прецеденты не создали проблем. Они создали Валирию. — Я позволил этим словам повиснуть в воздухе. — Проблема не в прецеденте. Проблема в том, насколько хорошо мы договоримся, чтобы соглашение работало на нас. А это решаемая проблема, милорды. Это просто работа. Наступила другая тишина, более долгая. — Слова мальчика имеют смысл, — сказал лорд Росби. Это было очень интересно, потому что я не рассчитывал на его поддержку. Питер Бейлиш издал звук, который нельзя было назвать ни согласием, ни возражением, — я уже знал, что это его позиция по умолчанию в отношении всего, в чём он ещё не решил, как нажиться. — Я предлагаю написать запрос в Конклав Мирра, — сказал Джон Аррен. Его голос нёс авторитет человека, который принял решение, и чьи решения обычно становились реальностью. — Никаких обязательств. Изучение заинтересованности с обеих сторон. Если их ответ заслуживает дальнейшего обсуждения, мы его рассмотрим. Голосование было не единогласным, но достаточным.***
Когда мы шли обратно по коридору, Джон Аррен почти минуту ничего не говорил. Я шёл с ним в ногу и ждал, как я уже понял: почти всегда с ним это было правильным. — Ты спланировал это, — сказал он наконец. Это было не обвинение, а скорее подтверждение измерения, которое он уже сделал. — Время — да, — сказал я. — Не результат. Я не знаю, каким будет результат. — Ты знал, что, заговорив на заседании, изменишь то, как они тебя видят. — Я думал, что это возможно. — я задумался. — Это было неправильно? Он помолчал. — Нет, — сказал он. — Но тебе следует быть осторожным, Джоффри. Осторожным с тем, насколько очевидным становится твоё мышление и для кого. — он помолчал. — Некоторые мужчины чувствуют угрозу от умного в том, кто ещё не должен быть умным. Я знаю, — подумал я. — Поэтому я так долго разливал вино. — Я буду осторожнее, — сказал я. Он кивнул, удовлетворённый, а затем сделал нечто, чего раньше не делал. Он положил руку мне на макушку, как это сделал бы дедушка, — жест такой естественный и неподготовленный, что, думаю, он сам удивился. Он ничего не сказал об этом. И я тоже. Мы прошли остаток пути до его кабинета, где, как всегда, ждала работа. Я сел на свое маленькое кресло и читал портовые записи, пока он писал письмо в Мирр. Утренний свет проникал сквозь высокие окна и ложился полосами на пол, на некоторое время королевство показалось — невероятно — чем-то, что можно спасти.***
Миррская делегация прибыла семь месяцев спустя, через три недели после того, как флот Роберта разбил войско Грейджоев у Доброго Острова и война закончилась, едва мир успел заметить её начало. Торговое соглашение было подписано ещё до того, как закончился пир в честь победы. Джон Аррен, который тихо провёл его через три раунда правок и два раунда встречных требований Мирра, представил его полному совету со своей обычной краткостью. Он не упомянул, чьей идеей это было. Ему и не нужно было. Некоторые из них уже начали подозревать.***
Флот Роберта вернулся в Королевскую Гавань за три дня до того, как это сделал он сам. Корабли подходили к Черноводной один за другим, развевая знамёна, везя раненых, сокровища и весть о том, что Мятеж Грейджоев окончен. Я узнал об этом от Станниса. Он пришёл в зал малого совета, пока мы заседали, всё ещё в своей походной одежде, пропахший солью и дымом. Он доложил с отрывистой эффективностью человека, который только что выиграл морскую войну и хотел за это примерно ноль признания. — Добрый Остров, — сказал он. — Мы разбили их у Доброго Острова. Сожгли половину их флота. Остальные разбежались. Бейлон Грейджой преклонил колено и отдал заложников. — он помолчал. — Король прибудет через три дня. Он едет верхом из порта Ланниспорта с небольшим отрядом. Совет встретил эту новость с соответствующей смесью облегчения и ликования. Пицель произнёс речь о славе Короны. Лорд Росби говорил о цифрах потерь. Джон Аррен задавал осторожные вопросы об условиях сдачи Грейджоя. Я сидел в своём углу и думал о том, чего Роберт захочет, когда приедет. Три дня спустя я был на тренировочном дворе, когда отряд короля въехал в ворота Красного Замка. Я спланировал это. Я рассчитал время тренировки так, чтобы быть на виду, активным и заниматься тем, что Роберт уважал, когда он прибудет. Сантагар, мастер над оруженосцами, странно посмотрел на меня, когда я попросил перенести утреннюю тренировку на послеобеденное время, но согласился. И вот я был во дворе с учебным мечом, когда протрубили рога и ворота открылись. Я не остановился сразу. Это было бы слишком очевидно. Вместо этого я закончил упражнение — простую комбинацию, которую я мог выполнить довольно неплохо, — затем отступил, тяжело дыша, и повернулся к воротам, словно только что заметил суматоху. Роберт ехал впереди колонны, огромный на своей лошади, всё ещё в дорожной одежде, ухмыляясь как человек, который только что выиграл что-то важное. За ним ехали дюжина рыцарей и солдат — все со следами недавнего похода: пыльные ноги, потёртые доспехи, приподнятое настроение. Отряд спешился в главном дворе. Роберт уже орал, требуя вина, прежде чем его ноги коснулись земли, и слуги замка разбежались выполнять приказ. Я положил учебный меч и пошёл к нему. Я не побежал; принц не бегает по своему замку. Я пошёл достаточно быстро, чтобы показать нетерпение. — Отец, — сказал я. Роберт повернулся, увидел меня, и его ухмылка стала шире. — Джоффри! Посмотри на себя, весь в поту и пыли. Тренировался? — Да, Ваше Величество. Каждый день, — я впустил в голос немного искреннего восторга. — Мы слышали о Добром Острове. Говорят, вы сожгли половину Железного флота. — Станнис сжёг половину Железного флота, — поправил Роберт с той непринуждённой щедростью человека, у которого так много славы, что он может ею делиться. — Я был слишком занят, чтобы разбивать железнорождённые черепа на Пайке, — он хлопнул меня по плечу — нежно для него, но всё равно чувствительно. — Ты растёшь. Сколько тебе теперь? — Восемь, отец. — Восемь! Боги, время летит. — Он оглядел меня оценивающим взглядом человека, проверяющего скот. — Хорошо выглядишь. Здоровый. Джон тебя занимает? — Очень, отец. Я присутствую на заседаниях малого совета. Учусь о... — Хорошо, хорошо, — внимание Роберта уже ускользало, он сканировал двор в поисках вина, которое потребовал. — Это то, чем ты должен заниматься. Учиться править и всё такое, — он заметил слугу, спешащего к нам с кувшином и чашами. — А! Вот и мы. Я шагнул чуть ближе, не желая терять его внимание полностью. — Как прошла битва? Было... — Жестоко. Железнорождённые дерутся как крысы загнанные в угол, — Роберт взял предложенную чашу и глубоко отпил. — Но теперь они побеждены. Бейлон преклонил колено. Его сын едет обратно с Недом в качестве заложника, — он неопределённо махнул рукой в сторону Севера. — Теон Грейджой. Нед забирает его в Винтерфелл как своего воспитанника. Умно, это. Нед сделает из него что-то приличное или, по крайней мере, будет держать его достаточно полезным, чтобы не доставлял проблем. — Лорд Старк не поехал с вами? — спросил я. — Ага. Нед не поехал в столицу. Отправился прямо в Белую Гавань. Наверное, уже там. — Голос Роберта заметно потеплел, когда он произнёс имя Неда, как всегда. — Умный человек. Знает, где он нужен. Север — его ответственность, а не Королевская Гавань. В том, как он это сказал — с какой-то тоской, или одобрением, — мне послышалось, что Роберт хотел бы тоже просто вернуться к своим обязанностям и игнорировать столицу. Я отложил это в памяти. — Хотел бы я с ним познакомиться, — сказал я. — Дедушка Джон часто о нём говорит. — Когда-нибудь познакомишься, — Роберт отмахнулся. — Когда станешь старше, может, поедем на север вместе. Покажу тебе Стену, познакомлю со Старками. Хорошие люди, Старки. Честные, — он отпил ещё. — Не то что эти жеманные южные лорды, всегда ищущие выгоды. Я почувствовал присутствие Серсеи прежде, чем увидел её. Она вышла из замка и пересекала двор целенаправленной походкой, которая означала, что у неё назревает какой-то план. — Муж, — сказала она холодным голосом. — Добро пожаловать домой. — Серсея. — Энтузиазм Роберта испарился, как вода на горячем камне. — Ты хорошо выглядишь. — И вы тоже. — Слова были технически уместны, но в них не было ни тепла, ни даже намёка на него. Они смотрели друг на друга с взаимной терпимостью двух людей, которые давно перестали притворяться, что между ними есть что-то, напоминающее привязанность. Момент затянулся неловко. — Отец только что рассказывал мне о Пайке, — сказал я, пытаясь заполнить тишину. — Похоже, это была решительная победа. — Это было утомительной необходимостью, — сказала Серсея. — Железнорождённые — дикари, которые понимают только силу. Уверена, твой отец получил удовольствие, напоминая им об этом. Челюсть Роберта напряглась. — Кто-то должен был. Они восстали против Короны. Это обычно требует ответа. — А теперь всё кончено, и ты можешь вернуться к... — она изящно помедлила. — ...делам правления. — Дела правления — забота твоего отца и Джона Аррена, — ровно сказал Роберт. — Я сделал своё дело. Теперь я собираюсь пить и праздновать со своими людьми, которые действительно заслужили право праздновать, — Он отвернулся от неё, от нас обоих и заорал своим спутникам: — Давайте, парни! Найдём нормальный пир. Меня уже тошнит от походных пайков, хочу настоящей еды! Рыцари закричали и двинулись к замку шумной толпой, Роберт в центре, как солнце среди планет. Он уже забыл, что мы с Серсеей стояли там. Я смотрел, как он уходит, — эта огромная, жизнерадостная фигура — и чувствовал знакомую смесь разочарования и смирения. Голос Серсеи рядом со мной был полон кислоты: — Видишь? Он едва может смотреть на меня. На нас. Возвращается домой со своей маленькой войны и хочет только своих собутыльников. — Он меня признал, — сказал я. — Спросил о моих тренировках. — На тридцать секунд. А потом забыл о твоём существовании. — Она смотрела вслед удаляющейся фигуре Роберта с чем-то, что могло быть ненавистью, а могло быть болью. С Серсеей трудно было понять. Она умела превращать одно в другое прежде, чем одно успевало осесть. — Ты никогда не будешь тем, кого он хочет, Джоффри. Ты слишком умён. Слишком сдержан. Он хочет сына, который смеётся над его шутками, пьёт с ним и думает, что война — это высшая слава. Он хочет... — она остановилась. — Он хочет сына Неда Старка, а не моего. Я ничего не сказал. Нечего было говорить. Она была права. — Пойдём, — сказала Серсея, и её голос вернулся к своему обычному командному тону. — Пусть твой отец празднует со своими людьми. У нас есть дела поважнее, чем ждать крох его внимания. Она направилась обратно к замку, и я последовал за ней, потому что что ещё мне оставалось делать? Позади нас смех Роберта грохотал по двору — громкий, радостный и абсолютно довольный.***
Позже была устроена охота в честь возвращения короля. Благодаря упорству я умудрился в неё втереться. И теперь смотрел на мёртвого вепря. Он был маленьким, какими вепри бывают. Роберт сказал мне это несколько раз, с акцентом, как будто хотел убедиться, что я понимаю контекст. — Настоящий вепрь, — сказал он, приседая на корточки рядом с тушей с лёгкостью человека, который делал это тысячу раз, — вдвое больше этого. Клыки такие, — он раздвинул руки, — и злой как чёрт. Этот — поросёнок. Но для первой добычи это вполне достойно. — Спасибо, отец, — сказал я. — Нет, я серьёзно. Не благодари меня, будто я просто вежлив. Я не вежлив. Ты хорошо ехал, правильно держал копьё, не дрогнул, когда он развернулся. — Он встал, отряхивая колено, и посмотрел на меня с полным вниманием. Я получал его так редко, что не знал, как реагировать. — Многие мужчины дрожат в первый раз. Взрослые мужчины. Рыцари. Они тренируются годами, а потом зверь разворачивается, и это реально, и они дрожат, — он покачал головой. — А ты нет. — Я почти дрогнул, — сказал я, и это было правдой. Роберт рассмеялся. Это был его настоящий смех — грудной, не тот, что он исполнял на пирах. — «Почти» не считается. «Почти» — это то, что происходит у тебя в голове. Снаружи считается то, что ты делаешь. — он хлопнул меня по плечу. — Ты его заколол. — Вы указали угол, — сказал я. — Я просто последовал. — Следовать верному указанию в верный момент — это половина боя. — Он снова посмотрел на меня, иначе. У меня возникло ощущение, которое иногда бывало с Джоном Арреном, когда тот смотрел чуть глубже моих тщательно построенных масок. — Ты быстрый. Ты смотришь, а потом двигаешься. Этому я не могу научить. Это либо есть, либо нет. Я понимал, отстранённо, что улыбаюсь во весь рот. Я пытался не улыбаться уже несколько минут, полагая, что это недостойно, но выражение лица Роберта сделало это невозможным. Он выглядел… гордым, по-настоящему и непосредственно. Я не думаю, что когда-либо видел, чтобы он гордился мной раньше. — Иди сюда, — сказал он. Прежде чем я успел осознать, он подхватил меня обеими руками под мышки и поднял прямо над головой, как будто я ничего не весил, как будто я всё ещё был маленьким ребёнком. Мне было уже восемь, я слишком взрослый для этого, но почему-то мне было всё равно. — Вот мой мальчик, — сказал Роберт, и в его голосе было что-то, чего я не мог назвать. — Вот он. Он опустил меня через мгновение, всё ещё ухмыляясь своей широкой ухмылкой, и повернулся сказать что-то сиру Барристану. Затем он поговорил с главным псарём о собаках, а после повернулся к одному из разведчиков, обсуждая вечерний лагерь. И вот его внимание ушло от меня так же, как уходит погода — полностью и без предупреждения, совершенно неконтролируемо. Я стоял на поляне рядом с маленьким вепрем, которого убил, и смотрел, как мой отец уходит, всё ещё смеясь, уже в середине другого разговора. Это было как солнце. Даже когда он ушёл, я всё ещё чувствовал угли его присутствия. Я никогда не чувствовал себя таким защищённым, таким достойным. В этот момент я понял, почему я продолжаю пытаться. Те десять минут были настоящими. Он имел в виду каждое слово. Он поднял меня над головой и сказал вот мой мальчик — и это тоже было правдой. Он всегда имел это в виду, и это никогда не длилось долго. В этом и была проблема. Если бы это было ложью, я мог бы перестать этого хотеть.***
Вечером был пир. Победы Роберта всегда порождали пиры, но на этот раз он был меньше, чем я ожидал. Многие великие лорды ещё не вернулись в свои земли, и Роберт, казалось, был больше заинтересован в том, чтобы пить со своими рыцарями, чем проводить торжество. Я сидел за высоким столом и смотрел, как мой отец завораживает зал. Он рассказывал историю Доброго Острова, хотя на самом деле это была история Станниса, и все это знали. Он рассказывал истории о штурме Пайка. Он боролся на руках с сиром Барристаном и проиграл с достоинством. Он пил — не до излишества, но направлялся к этому. Дважды он взглянул в мою сторону и улыбнулся. Это была смутная, общая улыбка, которой улыбаются предмету мебели, который забыли, что он свой, но рады видеть, что он всё ещё на месте. Я улыбался в ответ, смеялся в нужные моменты и старался не думать о том, что где-то далеко на севере Нед Старк прибывает в Винтерфелл с заложником, своей честью и абсолютным доверием и любовью Роберта.
