Black&White

Большое помещение, уставленное камерами и осветительными приборами, встретило лёгкой прохладой. «Слишком атмосферно», — отметил я про себя, оглядев всё вокруг. Впрочем, меня не удивил выбор места. В конце концов, я сам предложил его. Удивило то, как его «разукрасили» к моменту съёмок. Старое, полуразрушенное здание с обшарпанными стенами, торчащими трубами и довольно броско сооружённым в центре комнаты подобием бассейна. И это ещё ничего. Совершенно непонятно зачем, там стоял стол, на котором громоздились какие-то инструменты. А ещё тут присутствовало подобие дивана из жёсткой, давно потёртой и местами потрескавшейся кожи. Я прибыл сюда работать. Как известный фотохудожник, я был приглашён модным домом «КillLion» для съёмок новой коллекции нижнего белья. «КillLion» — относительно новое, но уже ставшее ультравостребованным веяние в мире моды. Это как знаменитые «Victоria's Secret», только для мужчин. У них тоже есть Ангелы — модельные лица бренда. И вся их стратегия в создании коллекции направлена на то, чтобы показать красоту мужчины в истинно мужском проявлении. Их креативный директор — довольно странное создание по имени Лурдис — абсолютно точно прочитал новые веяния. В моде брутальная красота. Сильный, статный мужчина с рельефным торсом, кубиками пресса и такими бицепсами, что скрывать эту красоту под одеждой просто кощунство. А ещё Лурдис любит выбирать для съёмок самые незаурядные места. Но, разумеется, обсуждает концепцию со мной, так как его креативность порой зашкаливает. Однажды, например, ему взбрело в голову провести съёмки прямо на стройплощадке. Почему-то он решил, что модели будут шикарно смотреться вымазанными в цементе и с касками на головах. Я не стал спорить и на пробу сделал несколько кадров Джошуа — одного из ведущих Ангелов. Получилось неплохо. У меня по-иному не бывает, так как я могу и из неудачного объекта сделать кадр. Как говорил известный фотограф Ирвин Пенн: «Съёмка пирожного тоже может быть искусством». Но место было явно неудачным. И Лурдис вскоре в этом убедился, предоставив мне выбор, но поставив условие. — Кас, только давай обойдёмся без пафоса. Видеть не желаю дорогие интерьеры, вычурное великолепие и напускную роскошь. Хочу живое естество. Истинную мужскую природу в окружении не гламурных козеток, а настоящего инвентаря. К тому же, на этот раз ты будешь снимать такого мальчика! — Лурдис закатил глаза и невольно застонал. Будучи открытым геем, причём абсолютно разнообразным в смысле предпочтений, он буквально расплылся, видимо, представив, что бы он с этим мальчиком делал. — Я буквально выкрал это чудо в «О'mut». — Что ж там за чудо? — усмехнулся я. «О'mut» — главный конкурент «KillLion» — линия мужского белья, славящаяся исключительно открытым подходом к такому предмету гардероба. Их девиз на плакатах и рекламных постерах гласил: «В О'mut страстей». Иными словами, они создавали коллекцию по большей части для представителей нетрадиционных взглядов или богемы. Поэтому в ней преобладали, мягко говоря, необычные модели. «KillLion» же делал ставку на мужественность и брутальность. Видимо, главный кутюрье и по совместительству любовник Лурдиса, Жан-Мишель Леон, создавая коллекцию, реализовывал в ней свои тайные желания об идеальном доминанте. Поэтому мне было странно представить, что ж там за модель откопал Лурдис. Однажды я проводил съёмки для «O'mut». Все мальчики, как на подбор, нежнейшие создания. Совершено не в духе брэнда. — Ты не думай, — сверкнул глазами Лурдис, видимо поняв ход моих мыслей. — Это не такой типаж. Я вообще не понимаю, зачем он пришёл на съёмки к ним. Ясен красен, Хистер моментально положил на него глаз. Красив, как античный бог. Вот только абсолютно не жеманный цветочек. Я перехватил его мгновенно, после показа, просто пообещав такой контракт, что парень и думать не стал. — Ок, — хмыкнул я. По большому счёту, мне без разницы, кого снимать, когда речь идёт лишь о работе. Это когда я снимаю для себя, для своих выставок, я выбираю тщательно. И дело не в красоте. Мне нужно видеть искру. Моими моделями не раз становились абсолютно обычные, с точки зрения индустрии красоты, люди. Но в них было нечто такое, что я и старался передать в кадре. — Тогда есть мысль. Давно хотел опробовать это помещение. Знаешь, недавно путешествуя по заброшенному посёлку недалеко от города, я обнаружил совершенно дивные катакомбы. Да, катакомбы были мрачными и по-своему «брутальными». Но я вообще не ожидал, что Лурдис решит их «слегка» переделать. И вот теперь я с удивлением осматривал «плацдарм для работы». Бассейн? Серьёзно? Этакое нелепое сооружение из кирпичей и цемента, выстланное внутри мелкой голубой, отколотой местами плиткой? Да уж, шедевр хаоса. Как яркое пятно якобы былой цивилизации в мире постапокалипсиса. Эдакая разбитая роскошь эндверс. Причём я точно знаю, что его в этом помещении не было. А значит, бассейн построили намеренно, искусственно состарив до состояния развалюхи пятидесятилетней давности. Впрочем, потрудились и над общей концепцией некогда вполне себе нормально сохранившейся развалины. Серые, покрытые граффити и опалинами стены, белый потолок со следами пробоин, очевидно, от выстрелов и пучками висящие оборванные провода. Про остальную атрибутику я вообще молчу. Но работа есть работа. Я быстро расчехлил кофр, доставая любимую камеру. Кому-то может быть это покажется смешным в эпоху цифровизации, ИИ и современных технологий. Но я предпочитаю в работе старую добрую классику. Плёночный фотоаппарат, правда профессиональный и жутко дорогой Саnon. Нет, разумеется, у меня есть и цифровая камера. И с ней я работаю на съёмках довольно часто, когда нужен большой объём отснятого материала. Но в основном работаю плёнкой. И этому есть разумное объяснение. Я, как и мой кумир, известный нидерландский фотограф Антон Корбейн, выбираю то, что создаст атмосферу и поймает момент. Жизнь, игра свето-тени. Вот, что мне нужно. А не красивая, яркая, но не живая фотография. Да, я учился у лучшего. Антон — легендарная личность. Именно он является главным рок-фотографом для таких известных исполнителей как Metallica, Джонни Кэш, Брайан Адамс, Roxette, Coldplay, The Killers и других исполнителей. Также он оформлял обложки альбомов для Depeche Mode и U2. Но дело не в этом. Антон Корбейн — лучший благодаря его особому стилю. Использование чёрно-белой палитры. Корбейн способен передать эмоциональное состояние объекта съёмки через игру света и тени. Акцент на текстуре и зерне. Фотограф любит плёнку за её физическую глубину и непредсказуемость. Строгая, иногда жёсткая композиция. Кадр кажется немного хаотичным, но при этом максимально живым: в нём есть импровизация, движение и ощущение реального момента, а не натянутой постановки. Акцент на форме, тени и характере человека. Часто Корбейн выбирает минимализм в цвете, акцентируя внимание на чём-то случайном. Использование ландшафтов. Фотограф помещает своих героев в безлюдные пустыни, заброшки, бездушные мегаполисы, индустриальные районы, оставляя огромные пространства, чтобы подчеркнуть одиночество и оторванность персонажа от остального мира. Именно эти постулаты и стали в своё время моей «энциклопедией». Я шёл по стопам лучшего, учась, собирая свои знания и множа их на его опыт. Как следует осмотрев камеру, я огляделся, мысленно представив, где и как лучше подобрать позиции для съёмок. Но это были лишь намётки. Сложно это делать, когда не видишь модели. А обещанное Лурдисом «чудо» почему-то ещё не прибыло. Но не успел я осмотреть то, что тут играло роль бассейна, как раздались глухие шаги, и в помещение вошёл Лурдис. — Новак, как тебе такой интерьерчик? — он расплылся в улыбке. — По-моему, шикарно. Эндверс в классическом восприятии. — Не уверен, — процедил я. — Особенно этот типа бассейн. Знаешь, если тебе нужны водные съёмки, то либо их лучше провести в нормальном бассейне, либо вот это убожище довести до ума, хотя бы покрасив. — Ты чего! Сама фишка в этом, ощетинившемся осколками старого кафеля, бассейне! Ты ж только представь себе картинку… — он уже настроился нарисовать мне то, что видит его неуёмно-креативное воображение, но я перебил его. — Не могу. Представить не могу. Потому что модели не вижу. Где он? — Я уже было собрался продолжить свою пламенную речь, как вдруг замер с открытым ртом. Нет, поверьте, будучи прочно в профессии, я видел множество красивых типажей. Потрясающие мужчины обнажались передо мной, чтобы я сделал нужные кадры. А многие из них позже обнажались для меня уже в моей постели. Но тот, кого я увидел сейчас… Ступая босыми ногами по грязному цементному полу, в помещение вошёл… Боже, я мгновенно растерял не только свой запал, но и словарный запас. А он у меня обширный. Стройное, загорелое тело, литые мышцы, чёткий рельеф грудных мышц, кубики пресса, гладкая бронзовая кожа и такие анатомические подробности, спрятанные в классические чёрные боксеры, от вида которых я чуть не выронил камеру. Это было совершенство с одним маленьким изъяном в виде слегка кривых ног, который я честно послал лесом, потому что, как чистый кретин, завис, обозревая его лицо. Правильные, модельные черты, чёткие скулы, ярко-зелёные глаза в обрамлении пушистых ресниц и такие губы… Я нервно заткнулся на полуслове. А точнее — на полумысли, которая вытекала сама из моего взгляда. Всё тело как будто застыло в очаровании. И лишь одна маленькая, но стремительно становящаяся очень даже не маленькой деталь, подала мне знак, что я ещё жив. Да потому что при взгляде на эти губы эта самая деталь, до этого мирно дремавшая в темноте одежды, внезапно дёрнулась и начала довольно быстро проявлять интерес с явным желанием познакомиться с ними. Да, чёрт возьми! Они вызывали только два желания. Только два. Впиться в них губами и целовать до одурения и позволить им показать, что они умеют делать, если им предоставить в полное пользование член. — Привет, — довольно дерзко улыбнулся парень, осматривая помещение. — Куда можно положить одежду? — Да вот на диван кидай, — Лурдис причмокнул, осмотрев его с ног до головы. — Ок, — парень прошёл к дивану и, отряхнув пыль, бросил сверху свою одежду. — С чего начнём? Судя по всему, его вообще не смущало ничего. Ни довольно прохладный воздух в помещении, которое, хоть и оснастили для съёмок, но совершено не позаботились об обогреве. Ни холодный и грязный пол, на котором он стоял босыми ногами. Ни даже то, что он, почти обнажённый, стоял сейчас под пристальными взглядами, которыми мы с Лурдисом бесцеремонно его ощупывали. Видимо, парень привык к такому вниманию к собственной персоне. Или просто похуистически спокойно относился ко всем особенностям работы в модельном бизнесе. — Э… — Я заставил себя оторвать взгляд от его губ и вырвать собственное воображение, вдруг понёсшееся по просторам фантазий. — Наверное, с бассейна. Чёрт! Я же сам минуту назад обругал это идиотское сооружение. А сейчас предлагаю с него и начать? — Ок, — он подошёл к этому объекту съёмок и, наклонившись, провёл рукой по абсолютно сухой и обшарпанной плитке. — Сухо. Без воды будем снимать? — Что? — я не слышал ровным счётом ничего, из того, что он сказал. Просто потому, что, едва очухавшись от созерцания его порочно-сногсшибательных губ, ушёл ещё глубже в дебри фантазии, увидев открывшиеся моему взору, совершенно потрясающие и затянутые в тёмный трикотаж, округлости ягодиц. — Воды, говорю, нет, — он повернулся и посмотрел на меня. — Впрочем, если ты предпочитаешь съёмки в сухом бассейне… — А почему, кстати, нет воды? — отмер я, посмотрев на Лурдиса. — Действительно, — креативщик тоже отлепил взгляд от созерцания прекрасного зада. — Я же велел привезти. Должна быть тёплая вода. Он быстро выхватил телефон и вошёл в привычную для него стихию изящно-матюкового лексикона, вмиг решив вопрос. — Сейчас всё будет, — Лурдис ещё раз плотоядно осмотрел парня. — Оденься пока. Можем съёмки провести в одежде. В конце концов, новая коллекция выводит в этом году ещё и футболки. Кстати, — он повернулся ко мне, — вы бы хоть познакомились. Вам ещё работать. Или вы собрались общаться на «эй, ты»? — Дин Винчестер, — улыбнулся парень и, спокойно подойдя ко мне, протянул руку. — Можно просто Дин. Я решил начать издалека. Поэтому указал рукой на, стоящего позади и явно сфокусировавшего взгляд на аппетитной заднице парня, креативщика. — Это Лурдис, наш кретинный директор, — ляпнул я и захлопнул рот. Похоже, Лур сейчас ответит мне благим матом за такое искажение его «титула». — Ты хотел сказать, креативный, — тот нахмурил брови, но сам не удержался от смеха. — Так меня ещё не называли. Впрочем, неважно. Мы знакомы уже. Сам представься. — Кастиэль Новак, — я сжал руку парня, зависнув на неожиданно обнаруженных и совершенно очаровательных веснушках, рассыпавшихся на лице и загорелых плечах. Мой взгляд, осмотрев это рыжее великолепие, снова пополз вниз, намеренно обошёл преступно-порочные губы и, спустившись ветром по груди, замер на широкой резинке фирменных боксеров из коллекции. Я машинально сглотнул, поймав в прицел взволнованного взгляда приличный бугорок, обтянутый мягким трикотажем. И, одёрнув себя, насильно потянул взгляд вверх. Но он, как каретка печатной машинки, на автомате вернулся обратно, заставив меня совершенно по-идиотски затрясти руку Дина в рукопожатии, пока взгляд с вожделением обрисовывал лакомые изгибы. — Кастиэль Новак? — его голос выдернул из созерцания его же прелестей. — М, бывал на твоей выставке. Приятно. Ты — профи. — Что? — я поднял глаза, всеми силами пытаясь выглядеть максимально спокойно. Но на лбу предательски выступили капельки пота, а губы задрожали. И эта реакция поразила. Особенно если учесть, что я вообще не пасую перед красивыми мужчинами, чаще заставляя их пасовать передо мной, то это было максимально тупо. — Мне очень понравилась работа «Солнце в волосах», — Дин внимательно посмотрел в мои глаза и, уловив панику, снова дерзко усмехнулся. — Там красивый мужчина. — Э, да, — я вспомнил свою же работу. Помнится, в Риме, я случайно увидел юношу, смотрящего с восторгом на Колизей. В его волосах так ярко и красиво играло солнце, что я не удержался и схватил камеру. Кстати, эта работа заслужила один из призов там же, в Риме. — Кадр был удачным. Может начнём? — Да, вы уже работайте. Воду подвезут с минуты на минуту. А мне пора. Дела, знаете ли, — Лурдис сердито взглянул на телефон и, чертыхнувшись, выскочил из помещения. Вскоре рёв мотора его Феррари оповестил, что он удачно отбыл. — Без проблем, — Дин аккуратно освободил руку из моего захвата и прошёл к сумке с реквизитом, что привезли для съёмок. Достав тонкую светло-серую футболку с логотипом модного дома и изображением ревущего льва — символа «KillLion», которая, как главный принт всех вещей, была вышита тонкими шёлковыми нитями прямо под логотипом, он быстро натянул её на себя. И поразительным образом стал ещё более притягательным и сексуальным. Представив, как эта самая футболка, намокнув, красиво обнимет все изгибы его тела и чётко обрисует острые карамельно-коричневые соски, я вдруг машинально схватил фотоаппарат — именно цифру — и, привстав на одно колено, взял ракурс снизу и щёлкнул. — Какую декорацию брать? — он не заметил моего жеста и, поправив футболку, посмотрел по сторонам. — Иди к столу, — мой голос внезапно охрип. Я откашлялся и подошёл ближе. — Вот сюда. Возьми любой инструмент. Наверное, пилу. Так. Чуть согни её кончик. Зависнув, я наблюдаю, как играют его мышцы при попытках согнуть явно жёсткий металл, и у меня нервно дёргается глаз. — Так. Давай, представь, что ты работаешь инструментом. Не обращай на меня внимания. Просто делай, — я щёлкаю затвором, обходя его со всех сторон, ловя лучшие ракурсы. — Отлично. А теперь вытри щёку футболкой. Он послушно выполняет мои указания, влившись в роль плотника или механика, а после — тянет за край футболки, задрав её, и вытирает лицо. Кубики пресса чётко выделяются, а широкая резинка фирменного белья рисует границу. Границу недозволенного. Но он тоже профи. И ему не нужны указания, что и как делать. Задача поставлена. Его дело — выполнять. В его руках меняются инструменты. Он меняет позы, взгляды, создавая иллюзию работы. И его красивые мышцы переливаются под тонким серым трикотажем футболки. Я обычно довольно сильно погружаюсь в работу. Так быстрее приходит понимание, чего именно я хочу от модели и от кадра. Так в моей голове вырисовывается чёткая картинка, эталонный кадр. Но сейчас я не просто погрузился, я стал незаметной тенью рядом с ним, стараясь только поймать момент и лучший ракурс. И в такие периоды я вообще не замечаю, что делаю. Я сажусь рядом на корточки, подстраиваюсь всем телом, чтобы найти выгодное положение и свет. Я двигаюсь вместе с ним и вокруг него, выхватывая нажатием кнопки ценнейшие моменты. Он абсолютно естественный и живой. Он не играет, действительно найдя в стороне какую-то непонятную штуку, видимо, запчасть от авто, и как будто погружается в её починку. В один момент я вижу, как он ставит ногу на небольшой ящик, что располагается рядом со столом, и понимаю, что мне нужен другой ракурс. Буквально подползя к нему, я устраиваюсь у ног, ловя его кадр за кадром снизу. И я сейчас совсем сойду с ума от такого зрелища. Тонкий трикотаж подстраивается под движения тела, чётко рисуя контуры того, что я сейчас выхватываю не только взглядом, но и объективом. Кадр за кадром. Я приподнимаюсь на коленях, совсем рядом с ним, и теперь в прицеле камеры чуть влажные кубики пресса и логотип на белье. Вот это правильно. На этом мне и надо заострить внимание. Это же рекламная съёмка, а не порно. Но меня будто магнитом тянет ниже. Мой взгляд снова фокусируется на подробностях, и я вдруг резко сглатываю, потому что вижу довольно сильный толчок под тканью. Так, стоп. Это меня глючит? Ещё щелчок затвором. Похоже, нет. Явно серьёзные изменения происходят сейчас там, под скрывающим его тело фирменным бельём. Ещё небольшой толчок и тонкий, едва уловимый блеск на абсолютно непроницаемой ткани. Боже, вот это форма! А блеск. В моём воображении рисуется маленькая перламутровая капелька, сползающая по розовому бархату кожи и окропляющая ткань белья. Я, яростно прикусывая губу, вновь сглатываю обилие слюны, непонятно откуда взявшейся во рту в таком количестве. И, кажется, ещё минута, и я просто стяну с него это чёртово фирменное бельё, чтобы… Он опускает ногу на пол, чуть повернувшись ко мне полубоком, скрывая. Отползти чуть назад. Поймать в прицел камеры потрясающие ягодицы и нервно вздрогнуть, почувствовав, как член уже яростно бьёт, требуя освободить его из уз одежды. — Дин, — резко закашливаюсь, глотнув пыли, поднятой мной облаком с грязного пола. — Чуть левее, пожалуйста. Да. Великолепно. Да, детка, — я даже не замечаю, какими выражениями и тоном говорю ему это. Голос срывается в очередной раз, когда он, чуть наклонившись, проводит испачканными пальцами по манящей округлости. — Прекрасен. Малыш, ты великолепен… Он поворачивается, присаживается передо мной, намеренно широко разведя ноги, и смотрит хитро, чуть с прищуром, сжимая грязными пальцами кусок толстой и ржавой трубы. И он, чёрт бы его побрал, держит её так, поглаживая по всей длине, что я жму затвор, вдавив его в корпус. — Я бы не сказал, — коварная улыбка ложится на пухлые губы. — Что малыш… И я не знаю, что бы я делал дальше, если бы в этот момент в помещение не вошли двое дюжих парней. — Эй, есть тут кто? — рявкнул один и с грохотом поставил на пол тяжеленную пластиковую канистру. — Мистер Кёртис просил доставить воды. — Да, — Дин поднимается из-за стола, осматривая молодцов. — Её нужно залить в этот бассейн, — выползаю и я, машинально отряхивая когда-то бывшие синими, а сейчас пыльно-серые джинсы. — Надеюсь, она тёплая? — Нормальная, — парень осматривает нас так, что я вдруг читаю его мысли. Ну да, а что тут можно подумать? Дин в нижнем белье, и я, выскочивший из-под стола, грязный и взъерошенный. А после ухмыляется и, легко подняв канистру, опустошает её в бассейн. То же делает и другой. Не проходит и двадцати минут, как на потолке начинают плясать блики от воды, которая переливается в свете прожекторов, заполняя собой бассейн. Парень быстро набирает номер. — Лурдис, воду доставили и залили. Разумеется, фильтрованную. Да, чёрт возьми, и таблетки добавили. Всё, как положено. Фирма веников не вяжет. Ок, оплату переведёшь. Не забудь докинуть за дальность поездки. Да, мой дорогой. Это пригород. Так что тариф другой. Всё, всё понял. Сваливаем. Не сорвём мы тебе съёмки, — он прячет телефон в карман и, козырнув нам, быстро испаряется с глаз долой, как и его абсолютно молчаливый напарник. Дин молча подходит к бассейну и, зачерпнув пригоршней воду, ухмыляется. — Нормальная, это, очевидно, в его понимании градусов пятнадцать, не более. — Но она же холодная, — я тоже подхожу, поплескав воду рукой. — Это безобразие! Тут и так довольно прохладно, так ещё и вода… Сейчас позвоню Лурдису, пусть разбирается. — Не надо. Я не боюсь холодной воды, — он предостерегающе берёт меня за запястье. — К тому же, тут не настолько холодно. Я привык. Да, определённо, он профи. Может сниматься в любых условиях. Но это же просто издевательство — заставлять человека лезть в холодную воду. — Дин, ты не понимаешь! Это холодно, — я застываю, удерживаемый его рукой. — Это плохо отразится на конечном итоге. Ты же просто будешь дрожать, покроешься мурашками. Да и синюшность губ не добавит тебе сексуальности. Нет, я, конечно, могу потом всё убрать в фоторедакторе… — А я-то было подумал, что ты о моём здоровье переживаешь, — он отпустил руку, перешагивая бортик бассейна. — И это тоже. Разумеется, — спешу оправдаться я. — Я бы не хотел, чтобы ты заболел. — Мило с твоей стороны. Но, возможно, я тебя огорчу. Я привык и сниматься на морозе, и плавать в проруби. Так что такой температурой воды вряд ли получится вызвать у меня эффекты, которые тебе придётся потом удалять в фотошопе. А сейчас говори, что тебе нужно? — Нужно? — я как-то странно затыкаюсь, пытаясь сообразить, чего бы я хотел от него. Для съёмок, конечно. Но в голове колоколом бьётся мысль. Что мне нужно? Сейчас я бы вытащил его из бассейна, усадил на этот дурацкий стол или этот старый диван, пофиг куда, содрал бы с него эти замечательно-красивые боксеры и футболку и… Я одёргиваю сам себя и утыкаюсь в экран камеры. — Сейчас я просмотрю, что отснял. А ты пока хотя бы полотенце накинь. А лучше, вылезай из этого холода. Кстати, там есть термос с горячим кофе. Ну скажите, зачем я полез отсматривать кадры? Чёртова цифра. Снимал бы на плёнку — не получилось бы. А я ведь всего лишь хотел чуть свернуть свои мысли с дороги безоглядной похоти, что тянула меня. Кадры замелькали перед глазами. Он работает с инструментом. Сильные руки, красивая игра мышц под футболкой. А дальше… Последние кадры, снятые мной с нижнего ракурса. Такие явные формы. Не спокойные. Это точно. Господи, скрытое от моих глаз лёгкое возбуждение, которое я мог бы легко сделать явным, стоит только… — Потрясающе, — шепчу я себе, слайднув ещё пару раз. — Детка, это великолепно. — Может, покажешь, что ты там наснимал? — он подходит ближе, сжимая в руке крышку от термоса, наполенную горячим кофе. — Э, ничего особенного. Я после на компьютере разберусь, — я быстро отключаю экран. Ну конечно, если он увидит эти кадры, то точно подумает, что я извращенец-фетишист. — Если ты готов продолжить… — Я, как скаут, всегда в полной боевой, — смеётся он и, отставив кофе на стол, снова заходит в бассейн и сбрасывает футболку прямо на пол. — Так что я должен делать? — Честно, я не знаю, — отвечаю я. И это чистая правда. Пожалуй, в первый раз я вообще не понимаю, что собираюсь снимать. — Прояви фантазию. — Я, конечно, могу. Но есть рамки. Насколько откровенной может быть моя фантазия? — он медленно опускается на колени, зачерпывает воды и плещет ей на себя. Холодные брызги оседают на медовой коже, сползая искрящимися в свете прожекторов капельками. А когда они достигают сосков, и те, почувствовав резкий холод, вдруг сжимаются, я как-то нелепо падаю на стоящий рядом стул и выдыхаю. — Без ограничений, — вообще-то это неправда. Мы снимаем коллекцию белья. Соответственно, весь акцент должен быть на нём. А я… Я своим заявлением фактически даю ему карт-бланш, разрешение на убийство. Меня. Потому что, судя по тому, что я успел понять о его характере, парня точно не испугает полная откровенность. И это, хоть и профессионально, но совершенно не нужно. А для меня так просто смертельно. «Чёрт, Кас! Да кого ты обманываешь? Ты же этого хочешь. Превратить работу — съёмки рекламного ролика — в истинное порно. Хочешь, чтобы он снял всё. Вообще всё, открыв себя и дав тебе наконец увидеть то, что от твоего взгляда скрывал этот кусок ткани. Но ведь тогда ты не устоишь. И это будет самым идиотским поступком за всю карьеру». — Хорошо. Тогда готовь камеру. Поехали, — он медленно ложится в воду и резко выдыхает, потому что и правда холодно. Закинув руки назад, он сжимает пальцы в замок, чуть прогнувшись в воде, и запрокидывает голову, приоткрыв губы и прикрыв глаза. Несколько секунд для кадра, и он начинает плавный танец руками по телу. Скользя под водой, гладя себя, сжимая широкую резинку промокших боксеров. Вода, сверкая бликами под ярким светом прожекторов, играет на гладкости кожи. Он погружается с головой, чтобы через несколько секунд вынырнуть. Вода струится по волосам, стекая на лицо. Капли дрожат на ресницах. Он откидывается на бортик. Пальцы, проворные, как дельфины, скользят в воде и успокаиваются, ложась на область паха. Я подхожу всё ближе, не выпуская цифровик и щёлкая беспрестанно. А по телу уже несутся хороводы мурашек, холодя кожу и сердце. — Да, умница, — шепчу я, следя за его руками. Они сжимают края боксеров, стягивая их до предела. До той самой линии, что обрисовывает границу. Открывая обильную поросль волосков на лобке. Он медленно поднимается из воды на колени. Мокрый, с торчащими сосками, он откидывается назад, опираясь рукой на бортик. Его пальцы ведут свою игру. Умело дразня. Пробегаются по груди, замерев на соске и сжав его. Скользят вниз, вновь потянув резинку боксеров до предела. А потом вдруг обхватывают… И я вижу, как по его телу прокатывается дрожь, мурашки делают гладкую кожу шершавой. Мой палец уже онемел от постоянного нажатия на кнопку. Но я щёлкаю, не переставая, заворожённый его движениями. Сам не замечая, я присаживаюсь на бортик рядом с ним и направляю камеру прямо туда, где его рука сжимает мокрую ткань, и ловлю в фокус капли, падающие с неё. — Хороший мальчик, — срываюсь на рык, потому что уже реально схожу с ума. Он слишком близко, стоит только протянуть руку. — Дай мне огня. Дай мне больше страсти. — Насколько больше? — он наклоняется ко мне, смотря призывно и провокационно. А потом легко касается горячим дыханием щеки. — I'm unlimited. — Максимально, — выбиваю я этим словом воздух из лёгких. — Сколько ты готов мне дать. — Как скажешь, — он ухмыляется коварно и убийственно. И встаёт передо мной в полный рост, разворачиваясь задом. Его рука тянет боксеры, обнажая ягодицы. Я сползаю на колени, упревшись локтями в бортик. Господи, вот это ракурс. Вот это кадр! Приспущенные мокрые боксеры открывают полностью влажную округлость ягодиц, светотень переливами играет на маленьких ямочках, а чёткая ложбинка так и манит провести по ней пальцем. Я знаю, что она прячет, и от этой мысли внезапно кружится голова. Подскакиваю, как ужаленный, беря верхний ракурс. Чёрт! Так не легче. Мышцы спины, крепкие и упругие, сильные руки, что стекают по бокам, подбираясь к бёдрам, чтобы в следующую секунду, резко дёрнув резинку, стянуть боксеры вниз и сбросить совсем. И сейчас он, обнажённый полностью, стоит ко мне задом, положив руки на шершавую стену и опустив голову чуть вбок и вниз. Я делаю шаг назад, чтобы взять в кадр его всего, и чуть не падаю. Его пальцы с силой впиваются в мягкую, свежую и влажную штукатурку, оставляя следы, и скользят вниз, полосуя царапинами. И я странным образом чувствую резкую жгучую боль на своей спине. Как будто его ногти проезжаются по коже. Наверное, вот имено так он бы и сделал, находясь подо мной. И пусть моя спина потом напоминала бы вспаханное поле с полосами алых царапин, я бы получил их, как награду. За его такой экстаз. Он поднимает голову, прикрыв глаза, и тихо выпускает в потолок стон. Его бёдра, дёрнувшись, чуть отклоняются. Небольшой наклон. Нога поднимается на бортик, и он уже слишком сильно отставляет задницу. Сейчас это выглядит так, будто он ползёт по стене. И в этой атмосфере это выглядит мистически и дико завораживающе. Мой взгляд мелькает не хуже фотовспышек камеры, фиксируя в голове каждое движение, каждый кадр. А камера беспристрастно повторяет за мной. Перед его лицом граффити. Оно ярко выделяется на светло-серой стене красным. Буквы, чуть изогнутые, как будто горят в языках пламени. Fuck me. Блять, какому идиоту пришло в голову сделать такую надпись именно тут? — Дин, ты можешь отойти от этой надписи? — честное слово, у меня уже руки дрожат. И, по-моему, самое время ставить камеру на штатив, иначе получатся не снимки, а хрен знает что. — Что-то не так, Новак? — он разворачивается, прижимаясь к стене ягодицами и спиной. А рука прикрывает то, что прикрыть уже не в состоянии. — Тебя смущают такие надписи? — Меня, нет. Но это же съёмки для рекламы. Я не думаю, что в журнале одобрят такой формат фото. В конце концов, есть цензура. Нет, ну а что? Объяснение логичное и вполне разумное. Ну не могу же я ему сказать, что эта надпись рядом с ним, когда он, чёрт бы его побрал, в такой позе прижимается к стене, звучит для меня практически призывом к действию. — Да, цензура. Она, безусловно, не пропустит, — он усмехается, убирая руку и открывая моему взору себя полностью. И я, кажется, сейчас сдохну, потому что сердце стучит молотками где-то в висках, а в штанах творится «Восстание машин». И если так пойдёт и дальше, то случится апокалипсис. Для меня. — А ты не заметил, что мы вышли за рамки съёмок белья? Значит, это явно не для журнала, — он облокачивается плотно на стену. Руки расслаблены, в отличие от его… Боже… Нет, я честно пытаюсь снимать его в ракурсах повыше. Но взгляд притягивают, как магнитом, крепкие очертания почти восставшей плоти. Влажная кожа, капельки воды и нервное подрагивание. Как будто дразня и призывая. — Ну, наверное, да. Ты же снял всю рекламную продукцию, — я кидаю взгляд на валяющиеся на полу боксеры и майку. Вроде звучит с лёгким укором. На самом деле это сожаление. Сожаление о том, что я могу всё это видеть и не имею возможности прикоснуться. О, что бы я сделал с ним, если бы… — Я не думаю, что ты сожалеешь об этом, — он плавно опускается на колени. В воде. Холодные всплески искрят брызгами. Его руки вновь захватывают воду, выливая её на тело. Он смотрит в камеру, будто говоря: — Посмотри, как красиво стекает вода по коже. Как капельки блестят, отражаясь бликами во вспышках. — Да, — выдыхаю я, а взгляд следит за каплей, что скользит по торсу и исчезает в волосках на лобке. И я сейчас вообще не про его вопрос. Но он понимает это так. — Серьёзно? Сожалеешь о том, что съёмки перестают быть скучными, а вечер — обычным? — Дин, — резко выпрямляюсь. Потому что мне нужно просто оторвать от него взгляд и камеру. Последние кадры — сплошь фото его впечатляющего достоинства. И это уже порнография какая-то. — Чего ты добиваешься? Да, вопрос в лоб. Потому что я и правда не понимаю. Это у него такая манера поведения на съёмках или… — Ты сам сказал, что я должен быть максимально открытым, — он мягко проводит рукой по члену, и я резким нажатием впечатываю кнопку в корпус. Блять! Один этот кадр теперь будет сводить меня с ума. — Знаешь, я только начал. Хочешь увидеть, как я могу быть максимально открытым? Он поворачивается на коленях, прижавшись щекой к стене. Одна рука вновь сжимается на штукатурке, оставляя следы от ногтей. Другая прячется внизу, обхватывая ствол. Он прижимается грудью к стене, расставив ноги и чуть выставив зад. А рука перескакивает на ягодицы. Сначала легко поглаживая, а после — сжав кожу. — Ммм, — я снова падаю на стул, глухо застонав. И, бросив камеру, впиваюсь в его края похолодевшими пальцами, чтобы только не протянуть руку. Гладкая кожа ягодиц, чуть раскрывшихся от такой позы и… Я машинально обвожу губы языком, тут же опаляя их жаром собственного дыхания. — Дин. — Снимай, — его рука гладит ягодицы, чуть заметно проскальзывая пальцами меж округлостей. — Что? — хриплю я. Странная вещь — язык. Вроде одни слова, а обозначают две разные вещи. И я могу сейчас снимать камерой фото или… снимать с себя одежду. Потому что с него снимать совершенно точно нечего. — Что именно? — Всё зависит от того, что ты желаешь. Фото? Или одежду? — усмехается он, вмиг прекратив. И встаёт из воды, развернувшись к стене спиной. — У меня есть выбор? — я резко тяну за ремень на джинсах, явно давая понять, что именно я желаю снять. — Конечно. Что в тебе возьмёт верх, Новак? Профи или мужчина? — он протягивает руку и чуть касается пальцем моей рубашки. Внутри вспыхивает искра злости. Дерзкий. Значит, для него это нормально, вот так играть? Ведь он совершенно точно видит, что не оставил меня равнодушным. — Знаешь, я не люблю, когда меня заставляют выбирать, — рука действует быстро, осовождая от ремня и расстёгивая кнопку и молнию, и я принимаюсь за пуговицы на рубашке. Он слишком самоуверен. А я и правда не люблю находиться перед фактом выбора. — Особенно, когда я хочу всё! — Воу! Какой грозный! Мне нравится, — его пальцы вплетаются в узел галстука, мягко растягивая. — Я планировал лишь немного подразнить тебя. Чтобы кадры вышли более красивыми. — Красиво и правдоподобно — разные вещи, — я освобождаюсь от рубашки вместе с развязанным им галстуком и мягко тяну за край штанов. — А ещё есть правда. Когда не нужно играть для лучшего кадра. Я хочу увидеть твою правду, при этом не нарушая съёмку. — Стоп, ковбой, — он следит взглядом, как я постепенно обнажаю себя. — Мы так не договаривались. — Нет, не договаривались. Но ты посмел играть со мной. Рисково играть, Дин, — штаны сползают к ногам. Мне остаётся лишь сбросить ботинки, встав ногами в носках прямо на грязный пол. И моё тело явно оповещает его о том, что эта рисковая игра завела слишком далеко. Я делаю несколько шагов назад, демонстрируя ему, что шутки кончились. А после беру камеру, закрепляю её на штативе и включаю режим постоянной съёмки. — Звучит угрожающе, — уголок губ вздрагивает. Он осматривает меня. И явно не выглядит испуганным. Скорее, провокационно-манящим. — Угрозы? О, нет, детка. Я не беру насильно, то что желаю. Но ещё никто не посмел отказать, — иду к нему, сбрасывая единственное, что на мне осталось — носки, и переступаю бортик. Мои руки упираются в стену, замкнув его в ловушку. — Я не выпущу тебя, Дин. Игры и правда кончились. Внутри поднимется яростное, уничтожающее пламя желания. Я слишком близко к нему. И мой член касается его, резким толчком отреагировав на это прикосновение. А он, кажется, доигрался. — Я хотел лишь немного прокатиться — он вскидывает голову. Зелёные глаза вспыхивают чёрными искрами под вспышками камер. — Порностайл видео, Новак? Ты не боишься испортить свою карьеру? Насколько я знаю, ты не снимаешь порно. — Сейчас я боюсь только одного, Винчестер, — прижимаю его собой к стене. Сильно, вжимая эти совершенные ягодицы в шершавость им же расцарапанной штукатурки. — Только одного. — Чего же? — он смотрит в глаза, не отводя взгляд. И обвивает мою талию. Одна нога приподнимается, чтобы обвиться вокруг моей ноги, прижимаясь ко мне плотнее. — Того, что ты будешь кричать слишком громко. Это может кто-то услышать и помешать мне доснять свой шедевр, — нависаю над его губами. Слишком близко. Ловя мелкие токи от его губ. — И чего же ты хочешь? — он тихо сглатывает, стараясь спрятать это действие. А в глазах горит дерзость. — Я хочу поцелуями обуздать в тебе бурю. Твой шторм. И смотреть. Смотреть, как тебе хорошо, — прижимаюсь к его губам. Резко. С напором. Захватывая их в плен. Не давая шансов на сопротивление. — Попробуй, — вырывается из поцелуя и тяжело дышит, смотря на меня в упор. Глаза тёмные, как ночь, что окутывает нас. — Тебе придётся сильно постараться, чтобы вырвать из меня хотя бы стон. А уж крик… Новак, ты слишком самоуверен. Заставить меня закричать сможет только особенный мужчина. — А ты в курсе, что я Ангел? — моя рука сжимает его шею. Несильно, но точно показывая, что я тут буду решать. Да, меня иногда так зовут. Не знаю, почему, но на моих выставках я слышал, работы окрестили «Глазами Ангела». Видимо, после выхода очередной статьи. Не скажу, что я такой уж прилежный по стилю поведения. Вежливый? Да. Культурный? Вполне. Но далеко не ангелочек. Особенно, если учесть мои предпочтения в постели. Но, как говорится, с лёгкой подачи прозвище прицепилось. — Это твой минус, Новак. Ангельское пернатое недоразумение не справится с моими внутренними демонами, — ухмыляется он, вскинув голову. Прямо вот так, зажатый мной. — А их у меня много. А ещё, когда я просыпаюсь по утрам, они дружно хватаются за головы со стоном: «О, боже! Только не снова!» — Ошибаешься, чёртово отродье. Меня не пугают твои демоны, — рычу я, и меня уже бесит его сопротивление. Да, он лишь играет, но так дерзко, что меня скоро трясти начнёт от этого. — Свет всегда побеждает тьму. — Тогда иди сюда, — он облизывается. — Покажи, на что способен. Надеюсь, у Ангела хватит выдержки не слететь с дистанции раньше, чем мои демоны капитулируют? Он поднимает руку, проводя по надписи, как будто озвучивая то, о чём не сказал прямо. Боже, наглый и порочный! И я, кажется, сейчас проведу ему обряд экзорцизма совсем не каноническим способом, а через жёсткий трах. Да, чёрт возьми! Это то самое, чего я сейчас хочу: укротить его, получить, низвергнуть с пьедестала дерзости и заставить закричать от восторга в экстазе. — Ты не отделаешься так просто, — прижимаю его к стене всем весом. Рука скользит по его ягодицам, притягивая к себе. Я накрываю его рот, вырвав тихий стон. — Ты закричишь для меня, детка. И ты кончишь для меня так, что все твои демоны в ужасе взмолятся о пощаде. — Докажи! — он прогибается мне навстречу, жёстко пройдясь по моему животу литым членом. — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas… Дальше не помню, — срываю упрямый поцелуй, заставив его вновь вырваться и зашипеть. — Но это неважно. — Нихрена не понимаю на латыни, но… — он резко целует мои губы и откидывает голову назад, отстраняясь. — Продолжай. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — притягиваю к себе за подбородок, чтобы снова прижаться к его губам. — Иди сюда…