Плющ и лоскут

      Весь следующий день Ариэль провёл словно в лихорадочном бреду. Руки совсем не слушались, всё его тело отказывалось принимать новые обязанности личного слуги молодого хозяина. Ноги сами носили его по бесконечным коридорам особняка, но мысли были далеко. В ушах не переставая звенел хлёсткий звук отцовской пощёчины, а перед глазами стоял бледный, тоскующий профиль Энзали перед портретом матери. Его дыхание и слова, его уставшие глаза и ссадина на щеке.       «Зачем я думаю об этом? — Ариэль со злостью впечатал в поднос фарфоровую пиалу с десертом для хозяина. — Кто он, а кто я? Он — будущий граф, наследник одного из богатейших родов Англии. Избалованный, пьянствующий аристократ, который меняет девиц как перчатки. А я — просто челядь. Моё дело — вовремя подавать кофе и не отсвечивать».       Юноша судорожно выдохнул, чувствуя, как к горлу подступает странная, пугающая дрожь. Это было отрицание? Чистое, отчаянное, судорожное отрицание того, что произошло внутри него самого в той комнате. Сердце Ариэля, всегда такое спокойное и рассудительное, предательски ёкало каждый раз, когда сверху доносились шаги молодого господина. Это был страх. Страх перед той необъяснимой силой, которой обладал этот сломленный, но всё ещё пугающе красивый человек. Но так нельзя, это порок.       — Ариэль! — хлопнул кто-то сзади по плечу и парень подскочил на месте, вырванный из плена мыслей.       Но это оказался всего-лишь Арни.       — Ты чего застыл, словно привидение увидел? Мистер Пресли ищет тебя. Живее, он просил отнести графу и его гостю чай. Они в западном кабинете.       Лишних вопросов не возникло, пусть даже это не входило в его новые обязанности.       В коридорах западного крыла снова было пугающе пусто, и Ариэль несознательно находил в этом схожесть с прошлым днём. Нет, он ни за что не хотел стать снова свидетелем семейной драмы. Но если верить Арни, у графа пребывал гость, а не сын. И всё же Ариэль прислушался к голосам внутри, прежде чем постучать.       Голоса внутри на миг стихли, потому юноша вздрогнул, когда голос графа дал дозволение войти. Прядка тёмных волос своевольно упала на лоб.       — Ваша светлость, — поклонился Ариэль, но предложить услугу не успел, граф распорядился:       — Оставь на столике и оставь нас, — сказал так, будто вместо любезности хотел прорычать «убирайся».       Ариэль сделал как просили. Искоса оценил гостя. Это был невысокий мужчина с заметной проседью и закрученными так сильно усами, что на них можно было вешать рождественские украшения. Почему-то это было первым, что представил Ариэль, и чтобы не засмеяться, он поспешил удалиться, пряча лицо.        Ещё шаг за дверью и он бы был свободен, он бы забыл об этом моменте так же, как забывал о всех своих делах за день. Его работа заключалась в том, чтобы быть невидимым, и он охотно делал невидимыми господ каждый раз, когда подносил им что-то, или сообщал. Но в этот раз случилось то, чего он боялся. Он боялся стать свидетелем чего-то, что забыть будет невмоготу.       — Вы уверены в своём решении, ваша светлость?       — Уверен. Зачитай мне, как это будет звучать?       — «В случае, если наследник титула до наступления двадцати пяти лет выкажет признаки душевной немощи, порочного безумия или откажется от заключения одобренного союзом брака, — монотонно читал нотариус, — глава рода имеет право инициировать процедуру лишения наследника права голоса, подписи и управления поместьем Вест-Холл . Права управления переходят к назначенному регенту…»       Ариэль едва не выронил поднос. Спохватился, и пока не поздно, бросился прочь.       Руки тряслись так сильно, что на звук упавшего на стол в кухне подноса сбежались слуги. Неужели всё так плохо? То что делал молодой наследник... его пьянства и бунт — были не защитой. Они были верёвкой, которую он сам затягивал на своей шее, подыгрывая отцовскому гневу.

***

       Нести десерт вместе с грузом услышанного оказалось слишком тяжко. Серебряный поднос казался Ариэлю неподъёмным, словно был отлит из чёртового свинца. На тончайшем лиможском фарфоре покоилось суфле — воздушное, присыпанное сахарной пудрой, украшенное веточкой свежей мяты. Миссис Поттс исходила криком на кухне, требуя, чтобы десерт подали молодому милорду немедленно, пока горячий пар не опал, превратив кулинарный шедевр в безвкусную лепёшку. И в этом требовании было куда больше любви и заботы, нежели в том, что было услышано Ариэлем часами ранее.       Шаг. Ещё шаг по парадной лестнице. Белый гравий в саду, сухие нотации Пресли, хлёсткий звук в малой зале и, наконец, этот монотонный тон нотариуса за закрытой дверью кабинета… Всё смешалось в густую смесь где-то на задворках разума.       Граф не был хладнокровным заговорщиком, нет. Ариэль успел разглядеть его за дни в поместье — это был человек, ослеплённый многолетним гневом. Гордый, деспотичный отец, просто исчерпавший лимиты терпения. Его ярость на бесчинства, пьянство и глупые выходки сына достигла той точки, когда любящий отец превращается в безжалостного судью. Граф Эверард не плёл интриг — он просто рубил сплеча, готовый уничтожить собственную кровь, запереть Энзали в глуши под замком и признать безумцем, лишь бы спасти фамильное имя от окончательного позора. И что же тогда делает с этим сам Энзали? Ариэль не имел опыта знакомства с ним ранее, чтобы сравнит. Но столь порочное поведение не обрадовало бы отца, даже не имеющего за плечами ценного наследия.       «А что, если он не знает?» — вдруг закралось в мысли.       «Какое мне до этого дело? — Ариэль остановился перед поворотом в галерею, уставившись на поднос. Пальцы на закругленных краях заметно дрожали. — Зачем я вообще об этом думаю? Я здесь и недели не пробыл. Моя задача — носить тарелки, подавать пальто и вовремя кланяться. Пусть они перегрызут друг другу глотки, это дела господ. Энзали — высокомерный, пьяный эгоист. Он сам напросился. Он делает всё, чтобы взбесить отца, так почему я должен…»       Он попытался разозлиться, попытался возвести собственную границу, которая полагалась любому хорошему слуге. Но перед глазами упрямо вставал тот момент у картины леди Шарлотт. Тихий, надломленный голос молодого графа: «Единственный человек, который любил меня просто за то, что я есть…».       Дьявол!       Жалость. Мерзкая, непрошеная, опасная жалость закралась в самую глубь души, отравляя его здравый смысл сомнениями. Энзали не был чудовищем. Он был запертым в золотую клетку, отчаявшимся зверем, который кусал собственную лапу, заключённую в цепь, и думал, что таким образом борется за свободу. А его отец уже заносил над его головой секиру. И самое страшное — Энзали даже не подозревал, насколько близко финал.       Ариэль сглотнул подступивший к горлу ком, расправил плечи и постучал — негромко, но уверенно. Изнутри не донеслось ни звука. Ариэль подождал несколько секунд, постучал ещё. Когда и на это не послышалось привычного «войди», перехватил поднос одной рукой и аккуратно толкнул тяжёлую створку.       В комнате царил густой сумрак, хотя солнце ещё не зашло за горизонт. Шторы были задёрнуты наполовину. Энзали сидел в глубоком кресле у камина, в котором лениво догорали угли. Тёмный шёлковый халат был распахнут на груди, одна нога закинута на подлокотник. Он не пил — стакан на небольшом столике рядом был полон, и в воздухе витал тонкий шлейф бренди. Молодой граф просто смотрел в пустоту перед собой, погружённый во что-то глубже, чем просто мысли.       — Я принёс вам десерт, милорд. Суфле от миссис Поттс, — тихо, стараясь придать голосу бесстрастность, произнёс Ариэль.       Энзали не шевельнулся. Лишь его ресницы едва заметно дрогнули.       — Унеси, — хрипло бросил он в пустоту. — Я не голоден.       Ариэль пошёл ближе, мягко ступая по ковру, и осторожно опустил поднос на столик, прямо рядом со стаканом бренди. Воздушное суфле источало сладкий, ванильный аромат, который сейчас казался абсолютно чужеродным в этой удушливой, пропитанной невысказанным горем комнате.       — Она очень старалась, милорд. Вам нужно что-то съесть, — Ариэль заставил себя отступить на шаг, заложив руки за спину. Он изо всех сил старался смотреть в пол, на носки своих начищенных туфель, но взгляд предательски, словно против его воли, поднимался выше.       Энзали медленно повернул голову. Его глаза, обычно полные циничного, колючего блеска, выглядели абсолютно мёртвыми, подёрнутыми дымкой чего-то схожего с отчаяньем. Он заметил, куда смотрит слуга, и на его губах появилась кривая усмешка. Он лениво коснулся пальцами раненой щеки.       — Что, Ариэль? Жалеешь меня? — жёлчь полилась раньше, чем Ариэль успел ущипнуть себя за своеволие.       — Что вы, милорд, я... — он закусил губу. Почему он вообще всё ещё стоит тут?       — Что? — переспросил наследник, и в глазах его загорелся азартный огонёк. — Я знаю этот взгляд. Что ты скрываешь?       — Не скрываю, милорд! — выпалил Ариэль, но не успел он опомниться, как наследный граф подскочил на ноги и прижал его к камину. Не руками, одним своим властным движением.       Ему хотелось закричать, сорваться с места, упасть перед ним на колени и вывалить всё, что он услышал в кабинете графа. Сказать: «Гнев вашего отца сильнее, чем вы думаете! Он подписывает бумаги об отречении! Он уничтожит вас, если вы не остановитесь!» Сомнения разрывали Ариэля на части. Спасти его, нарушив все границы, или промолчать, сохранив свою шкуру?       — Я никому ничего не скажу, милорд, — тихо, но с такой искренней, звенящей тяжестью в голосе произнёс Ариэль, что Энзали невольно замер.       Молодой граф внимательно, прищурившись, всмотрелся в бледное лицо. В этой тишине спальни, посреди угасающих углей... Ариэль стоял перед ним, сжав кулаки, и в его широко раскрытых глазах Энзали впервые в жизни увидел не страх перед господином, не рабскую покорность и не злорадство челяди.       Там была чистая, искренняя боль за него. То, чего не хватало ему в полной мере даже в глазах Пресли и миссис Поттс, которые вырастили его.       Энзали сглотнул и пошатнулся.       — Чего не скажешь?       Ариэлю вдруг показалось, что ещё немного и это тело повалиться на него. Согнувшись в пояснице, он отстранился чуть назад.       — Милорд...       Губы наследника вдруг догнали отстранившегося юношу и остановились в паре сантиметров от его. Угрожающе, опасно.       — Что ты не скажешь, Ариэль?       Вязкий ком протолкнула в горле своя же густая слюна. Ариэль прищурился, в уголке левого глаза проступила слеза. Из уст господина не пахло алкоголем, он был трезв, и это было страшнее, чем пьяный порыв.       — Ваш отец... Его светлость... Простите, милорд...       — Да говори уже!       Ариэль пискнул:       — ...хотят лишить вас прав!       Наследник мягко отстранился. Короткая пауза прервалась его искренним смешком. Ариэль даже не уловил оскала, это был такой лёгкий, детский смешок, что самому захотелось улыбнуться, только он не посмел. Лишь с непониманием уставился на господина, расслабившись. На всякий случай отошёл от камину, вдруг заметив как горячо было его ногам.       — Ты думаешь, я не знаю? — вдруг спросил он.       — Я...       — Мой отец грозит мне этим не первый год.       — Почему же вы ничего не предпримете?       Сказать больше, чем он уже сказал, было не страшно. Он уже переступил границу, и раз так, то лучше уже сказать всё, что знал. И это вдруг сработало. Энзали сглотнул, глаза его снова помутнели, и он резко отвернулся, пряча лицо в тени портьеры. Вряд ли он не догадывался, вряд ли не знал. Он просто не был готов услышать это своими ушами. Не как угрозу, не как вердикт... как заботу, беспокойство за его будущее. И всё это от человека, которого он толком даже не знает. Не безразличность к нему, которой он так давно не знал.       — Уходи, Ариэль, — тихо, почти умоляюще произнёс он. — Просто уйди.