Плющ и лоскут

      По лбу полоснул луч утреннего солнца — кто-то снова посмел раздёрнуть портьеры. Энзали лениво спрятал лицо в тени балдахина. Голова разрывалась от адской боли, во рту пересохло, а воспоминания о вчерашнем бале... их было слишком мало. Он почти не помнил, как добрался до постели. Кто его привёл? Кто уложил? Быть может, Ариэль вернулся... о нет... Ариэль. Должно быть, он сильно его напугал. Но Энзали никогда не отказывал себе в удовольствии взять кого-то, кто ему нравится. И никогда ещё ему так дерзко не отказывали.       — Проваливай, Ариэль, не буду я пить твои отрезвляющие коктейли, — глухо пробормотал Энзали в подушку, сильнее зажмурившись от этого проклятого света. — Уходи, пока я не спустил тебя с лестницы.       — Боюсь, выпить тебе всё же придётся.       Ни капли юношеской мягкости в голосе, к которой Энзали привык за последние дни. Это был глубокий, хрипловатый баритон, умудрённый годами и привыкший отдавать приказы.       Энзали в испуге распахнул глаза. Похмелье мгновенно выветрилось из подкорки, сменившись паникой. Он резко дёрнулся, намереваясь подскочить на постели, но от резкого движения комната пошла пред глазами ходуном, а к горлу подступила тошнота. Он непременно рухнул бы обратно, если бы тяжёлая ладонь не легла ему на плечо.       Отец, севший рядышком на самый край кровати, мягко вернул его в исходное положение, слегка надавив между лопаток.       — Лежи, не вставай, — негромко произнёс граф.       Энзали замер, вжавшись щекой в подушку, тяжело дыша. На нём всё ещё были вчерашние брюки и измятая, расстёгнутая на груди рубашка. Он судорожно всматривался в лицо отца, ожидая немедленной вспышки гнева, крика, удара, или хотя бы брезгливости во взгляде. Энзали подобрался, готовясь парировать.       Но вместо этого граф показался... уставшим. На его бледном лице, исчерченном морщинами, не оказалось злости. В руке он держал не трость, не кнут и не документы. Просто стакан с отвратительной субстанцией, которую ему приносил Ариэль.       — На, выпей, — граф протянул ему стакан, аккуратно придерживая Энзали за затылок, помогая приподняться.       Энзали недоверчиво, но всё же подчинился. Искоса поглядывая на отца, сделал большой глоток. Пересохшее до боли горло смягчилось яичным желтком. Граф забрал стакан, поставил его на прикроватный столик и снова повернулся к сыну. Он тяжело вздохнул, и Энзали показался, что бояться ему нечего. Граф вдруг протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, коснулся взмокшей пряди волос на лбу сына. Затем опустил руку ему на подбородок и чуть повернул в сторону, разглядывая заживающую ссадину.       — Болит? — тихо спросил граф.       Энзали опешил. Бунт, злые слова, колкости — всё застряло у него в горле. Он лишь молча мотнул головой. Он почувствовал себя пойманным в ловушку внезапной родительской заботы.              — Думаешь, я ненавижу тебя, Энзали? — граф убрал руку и сцепил пальцы в замок. Взгляд его стал таким понимающим, честным. В его голосе закралась какая-то совсем непривычная, надломленная нежность, кою Энзали и знать забыл. — Думаешь, отец сошёл с ума и просто тешит своё самолюбие, калеча собственного сына? Нет, мальчик мой. Ты — всё, что у меня осталось.       — Не думаю, — сознался Энзали, тяжело выдохнув.       — Ты безумно похож на неё, знаешь? Когда не затуманиваешь свой разум этим ядом. Смотрю на тебя и вижу её глаза. Её подбородок, волосы...       Энзали сглотнул ком, подступивший к горлу. Упоминание матери из уст отца всегда было табу, а теперь оно лишало его последних сил.       — Вчера на балу... — граф сделал паузу, и его плечи едва заметно дрогнули. — Вчера мне было больно смотреть на тебя. Не из-за мнения света, чёрт бы с ним. Мне было страшно, что я теряю тебя. Так же, как потерял её. Этот дом пуст без тебя, Энзали. Но то, что ты творишь с собой... ты ведь убиваешь себя на моих глазах. Назло мне? Но страдаешь-то ты сам. Граф поднял глаза, и Энзали с ужасом узрел в них влажный блеск. Граф Эверард, железный человек, державший в страхе половину министерства, сейчас смотрел на него с мольбой, со страхом, с горечью.       — Отец, я...       — Пожалуйста, сын, давай остановим это. Я не желаю тебе зла. Позволь мне помочь тебе остепениться. Нам обоим нужен покой.       Отец мягко потрепал его по плечу, поднялся с кровати. Больше ничего не говоря, тихим, плывущим шагом направился к выходу.       — И ещё, — задержался он. — Тот мальчишка, Ариэль. Больше он тебе не служит. Мой личный слуга уволился на днях и мне нужен кто-то расторопный. Пресли порекомендовал его.       И вот оно... одной рукой дав что-то ценное, второй он так властно забрал то, что успело полюбиться. Ариэль не был просто слугой, которого вот так можно перевести, он был единственным за много лет человеком, который расщедрился на заботу.       Дверь за графом закрылась. Энзали остался лежать в тишине. Непробиваемая стена... юноша не мог себе представить, что она способна через столько лет дать трещину. И вот она с грохотом рассыпается в прах, погребая его под обломками. Против гнева отца у него было оружие. Против его любви и мягкости — не было. Ничего не было.

***

      Прятаться в огромном особняке графов Эверард оказалось на удивление просто. Если точно знать расписание господ, секунда в секунду рассчитывать шаги и сливаться с серыми тенями служебных коридоров, можно было неделями оставаться невидимым. Именно этим Ариэль и занялся.       Он добровольно взвалил на себя самую грязную, тяжёлую работу на нижних этажах. Часами просиживал в подвальной мыльной, оттирая до кровавых мозолей скатерти после бала, таскал тяжёлые корзины с углём для кухонных плит, чистил подсвечники в дальних, заброшенных гостевых комнатах — делал всё, лишь бы не подниматься на второй этаж. Лишь бы снова не оказаться перед дверью покоев молодого милорда.       В служении графу удовольствия оказалось не много. Работа не для слабонервных. Услышать благодарность имел право лишь Пресли, и то, потому что служил семье не первое десятилетие. Ариэль об этом даже не мечтал и даже радовался, что графу он не нужен был. Он, по правде, уже начал поиски более опытного кандидата.       И всё же убежать от себя оказалось непосильной задачей. Разум бунтовал, яростно молоты по ту сторону черепа. Голова разрывалась, от мыслей хотелось вскрыть скальп.       «Он пьяное, распущенное чудовище, — в исступлении думал Ариэль, глядя в маленькое, загаженное мухами зеркало над своим умывальником. — Он дворянин, который привык брать всё, что хочет, не считаясь с чувствами других. Его объятия, поцелуи — просто пьяная прихоть, минутный каприз барчука, которому захотелось экзотики. Он использовал меня как безжизненную куклу, чтобы выплеснуть свой позор!»       Юноша со злостью всплескивал воду в лицо, пытаясь смыть, стереть с кожи призрачное ощущение чужих губ у самого подбородка. Он хотел ненавидеть Энзали. Хотел презирать его так же, как презирал всех ему подобных. Это было бы так правильно, так безопасно для сына пьянчуги из пригорода.       Но боль, ноющая, грызущая била его изнутри. Ариэль слишком хорошо помнил детали. Помнил, как дрожали руки Энзали, когда они впивались в его жилетку. Помнил надломленный, почти животный всхлип, сорвавшийся с губ наследника перед тем, как тот попытался его поцеловать. Это не было похотью пресыщенного аристократа. Всего лишь безумие человека, который тысячи раз падал в бездну и вдруг слепо ухватился за соломинку. За него, за Ариэля.       Юноша вот уже какую ночь садился на край своей узкой кровати, обхватывая колени руками. Жалость, которую он так усердно пытался вытравить, возвращалась с новой силой, смешиваясь с пугающим его чувством... потери? Ему от чего-то было стыдно перед самим собой, но в глубине души он понимал: он сбежал с балкона не только от страха перед Энзали. Он сбежал от страха перед собой. Потому что в ту безумную секунду, когда горячее дыхание молодого графа коснулось его губ, внутри у Ариэля что-то так сладко трепыхнулось в ответ. Страх ли это был?       На третий день затишье в доме стало совсем зловещим. На кухне шептались, что молодой милорд заперся в своих покоях, никуда не выходит и — самое невероятное — по-прежнему не требует алкоголя. А одним вечером из комнаты напротив Ариэль услышал, как сплетничают его новые приятели.       — …говорю тебе, он сломался, — тихо, со смешком ворковал Арни, щёлкая чем-то за дверью. — Граф заходил к нему утром в тот день после бала. Горничные говорят, он не орал, не стучала трость. Вышел спокойный, как ангел. А молодой после этого сник. Ни звука из комнаты, еду принимает через Пресли, сидит смирно. Говорят ещё, что леди Вивьен скоро совершил визит в Вест-Холл.       — Да уж, приструнил-таки батюшка коня кудрявого, — отозвался второй. — Ну и слава богу. Может, хоть орать друг на друга перестанут. Спокойнее жить будем.       Внутри у Ариэля всё похолодело. Трезвость Энзали, его покорность... Это не было победой или выздоровлением. Ариэль понимал: Энзали просто сдался. Отец нашёл к нему подход, сломал его волю не силой, а чем-то худшим. Молодой граф согласился надеть поводок, согласился стать послушной куклой, похоронив себя заживо ради спокойствия отца. А может Ариэль просто не хотел верить в то, что мирные пути существовали.       А следующим утром, на самом рассвете, пока все ещё спали, Ариэль спустился на кухню, встретив там единственного бодрствующего человека — миссис Поттс возилась у плиты. Услышав шаги, она поспешно, не оборачиваясь попросила:       — Принеси мешок муки, Лелси.       Ариэль, хоть и не был Лелси, но всё-таки принёс прошенное и оставил на столе рядом с кухаркой. Та растерянно всплеснула руками.       — Ох, птенчик, не нужно было!       — Не переживайте, мне в радость.       — Вот как? Что ж, тогда ты мне понадобишься. Попробуй-ка вот это.       Миссис Поттс бесцеремонно поднесла к губам Ариэля пышную золотистую булочку. Не успев вытянуть руку, юноша откусил хрустящий бок.       — Ошень фкушно, — горячее тесто мешало закрыть рот. Ариэль замахал руками, но это явно не принесло успеха.       — Ох, вот и славно, я побоялась, что недосолила. Это любимый хлеб его светлости Энзали. С детства топчет их, словно не кормленый.       — Вы так давно здесь? — удивился Ариэль.       — Вот уже пятнадцать лет. Застала и матушку его, упокой боже её душу.       — Мистер Пресли рассказывал как-то... что... ну, что милорд был раньше совсем другим человеком. Точнее ребенком.       Ариэль не успел осознать, зачем ему снова колыхать эту тему, и всё же любопытство победило здравый рассудок. Собственное отрицание окончательно капитулировало перед страшной правдой.       — Да, не будет сплетней указать на то, что граф с сыном не очень-то и дружная семья. —поддалась миссис Поттс искушению посплетничать. Хотя она это и делала с нескрываемой таской. — Раньше леди Шарлотта срезала углы, даже когда граф поднимал руку на мальчика, умела вернуть свет. А когда её, горедушной, не стало, то и скрашивать бытие оказалось некому. Мальчику пришлось быстро повзрослеть, чтобы отвечать требованиям графа. Но его высочество — человек свободолюбивый, всё делает наперекор, специально злит отца, будто думая, что когда-то победит. Но вот что я скажу, милый: не победит. На стороне графа власть, а у мальчишки лишь его спесь.