Последняя хранительница

      Лира спешно собирала вещи, одну за одной скидывая их в старый потрёпанный чемодан. Несколько простых футболок, пара джинс, кроссовки — и вот вещей уже почти не осталось. Это было удобно, жить так, как жила она: ни к чему не привязана, каждый новый день — новый город, новые люди, не нужно тратить силы на выстраивание отношений, если завтра тебя здесь уже не будет.       После смерти матери жизнь Лиры перевернулась с ног на голову. Она бросила друзей, город, к которому успела привязаться, свою небольшую, но уютную квартирку, даже работу, в которой преуспевала. Всё это теперь было таким далёким, таким нереальным, как будто те шесть лет ничего не стоили.       Вся жизнь превратилась в постоянные тренировки, отработку техники и, конечно же, борьбу. Борьбу с проклятиями, населяющими этот мир, — ужасными существами, порождениями людских страданий, мыслей и чувств. Всё это — лишь бы не допустить новой смерти, чтобы больше никто не умер за неё.       «Видишь, мама, я выполняю свой долг», — подумала девушка. Она прикрыла глаза. Перед ними вновь всплыли страшные события прошлого года.       В тот день Лира, как обычно, возвращалась с работы после успешного завершения расследования. Ей нравилось работать следователем, идти по стопам отца.       Майкл Вэйл был следователем старой закалки. «Прошёл через огонь, воду и медные трубы», — частенько шутил он. Он был суровым человеком на работе и самым мягким и заботливым отцом и мужем дома. Каждый день Лира ждала его, сидя в своей комнате и притворяясь спящей, чтобы мама не наругала, а заслышав поворачивающийся в замке ключ, бежала вниз и кидалась в объятья отцу, стоило ему только переступить порог. Он всегда задорно смеялся, подхватывая дочь на руки, кружил её, а после целовал жену, которая ворчала, что он опять задержался допоздна. Потом Майкл садился с Лирой в своё излюбленное старое кресло и задавал ей загадку. Она до сих пор помнила одну из них:       — Представь, что в комнате четыре человека. Один врёт всегда. Один говорит только правду. Один знает ответ, но молчит. А последний не понимает вопроса. Кого ты спросишь первой?       Маленькая Лира нахмурилась.       — Того, кто знает ответ?       Майкл улыбнулся и покачал головой.       — Нет.       — Тогда того, кто говорит правду?       — Нет.       Девочка окончательно растерялась.       Отец рассмеялся.       — Любая загадка имеет ответ. Но сначала нужно понять, какой вопрос ты вообще пытаешься решить.       Маленькой девочке было тяжело понять эти слова. Но теперь она понимала их значение. Жизнь научила её.       Работа следователем требовала много моральных сил и понимания человеческих помыслов, чувств и мыслей. Определить убийцу — значит заведомо обвинить человека, повесить на него страшное клеймо. Но разве в жизни всё бывает так просто?       Одним из последних дел, которые расследовала Лира, был так называемый «глухарь» — убийство в запертой изнутри квартире. Никаких отпечатков, следов, свидетелей. Никто не мог понять и определить причастного, но начальство требовало поскорее закрыть дело, чтобы успокоить прессу. Поэтому полиция выбрала «козлом отпущения» жену погибшего. Постоянные многочасовые допросы, давление и запугивания довели несчастную до нервного срыва. После почти успешной попытки покончить с жизнью и поднявшейся из-за этого шумихи в прессе руководство местного отдела полиции приняло решение запросить помощи. Им отправили молодую и чрезвычайно успешную следовательницу, только-только выпустившуюся из академии, но уже хорошо себя зарекомендовавшую. Процент раскрытия дел Лирой был феноменальным, а люди уже успели дать ей прозвище — «Судья». Девушка всегда старалась добиться максимально справедливого приговора и в расследованиях досконально изучала буквально каждую пылинку.       Попав на место преступления, Лира огляделась: квартира была старая, некогда белые обои со временем пожелтели — следы частого курения хозяев. В углах комнаты валялись пустые бутылки из-под алкоголя, пропитавшие воздух мерзким запахом перегара. Девушка поморщилась, а затем, прикрыв глаза, незаметно для окружающих активировала технику. Тёмные, почти чёрные глаза пронзило множество светлых всполохов, рисуя причудливый узор на радужке. Солнцезащитные очки скрыли это от полицейских, и девушка осмотрелась. Вокруг было множество нитей — какие-то блёклые, едва заметные, другие ярко горели в слабо освещённой комнате. Лира подошла к ним, делая вид, что рассматривает стоящие у раковины кружки, и приблизила руку к одной из нитей. В голове промелькнуло множество картинок: мужчина с бутылкой утирает струйку пойла с губ и озлобленно смотрит на кого-то; женщина готовит чай на двоих, руки страшно дрожат, чайник разбивается; избитая женщина сидит в углу комнаты, прикрывая собой маленькую девочку, обе плачут. Лира прошла обратно в прихожую, коснулась следующей нити: стук в дверь, двое мужчин — гость что-то кричит хозяину, указывая рукой в сторону кухни, оба уходят в гостиную. Лира прошла в зал, ведомая воспоминаниями: ссора накалялась, вот уже к груди пришедшего прижат нож, кадр — гость лежит на хозяине, в груди мужчины нож, глаза гостя полны страха. В проёме появляется женщина, её рот прикрыт рукой. Следующий кадр — женщина через балкон переходит в соседнюю квартиру, забирая с собой ребёнка. Мужчина убирается в комнате и запирает дверь изнутри.       Лира получила всё, что хотела узнать, и вернулась на кухню. По пути она задержалась у балконной двери — створка была приоткрыта, и нижняя петля, в отличие от верхней, не успела покрыться той же ровной плёнкой пыли, что и весь остальной металл в этой квартире, где явно давно не делали уборку. Кто-то пользовался этой дверью недавно. И не один раз.       — Видите, — сказала она, кивнув на раковину, — у раковины две чашки. Ребёнок не будет пить из такой, слишком велика, да и у неё есть своя собственная — мать налила бы чай в неё, — девушка мотнула головой в сторону маленькой кружки с весёлыми зверятами. — Рядом осколки разбитого чайника. Мужчина явно был не один, и, судя по бутылкам вокруг, чай он не пил. А вот это, — она кивнула на балконную дверь, — открывали совсем недавно, и не для того, чтобы проветрить. Соседний балкон в полуметре отсюда, верно? Я видела решётку с той стороны дома.       — Что? — полицейский нахмурился, явно не понимая, к чему она ведёт.       — Перешагнуть с одного на другой несложно, если не бояться высоты. Вы допрашивали соседей?       — Да. В соседней квартире живёт его брат, но он сказал, что ничего не слышал. Хотя… — полицейский замешкался, — соседи с третьего этажа упоминали, что видели свет на этом балконе вечером. Решили, что хозяева вышли курить.       — Это была не сигарета. Это была женщина с ребёнком, перебиравшаяся туда, где безопасно. Соседи видели свет фонарика, не сигареты — просто никто не спросил у них точнее.       — А что рассказали соседи про убитого? Каким он был человеком?       — Говорили, что тот много пил и вымещал злость на жене и ребёнке. Те постоянно ходили избитые.       — Почему не уходили? — спросила Лира и нахмурилась.       — Его жена сирота, ни жилья, ни работы. Дочь родилась болезненной, поэтому ей пришлось уволиться. Все жили на пособие. Брат покойного часто вступался за неё, соседи вызывали полицию, но жена всегда забирала заявление.       Пазл в голове сложился окончательно.       — Я не думаю, что жена к этому причастна. Я видела фото после убийства — он избил её так, что она бы даже ложку в руках не удержала, не то что нож. Я думаю, они ждали гостя, что-то произошло, возможно, она разбила чайник. Муж снова принялся её бить, и тут пришёл его брат. Возможно, они спорили, и кто-то из них достал нож. Чьи отпечатки были на ноже?       — Только убитого, — незамедлительно ответил один из полицейских.       — Значит, нож выхватил сам убитый, попытался напасть на брата, но тот уцелел — возможно, отвёл руку с ножом в сторону. Вам стоит как следует допросить его и жену, на неё легче надавить. Скажите, что чашки на кухне и разбитый чайник явно указывают на то, что они кого-то ждали.              Она всё расскажет.       Лира выпрямилась, направилась к выходу и вдруг почувствовала, как из ванной тянется слабая энергия проклятия. «Чёрт, уже успело созреть».       Она двинулась в сторону ванной. Открыв дверь, девушка заметила небольшое проклятие — оно корчилось на кафеле и щурило раскосые глаза, похожие на две узкие прорези в чём-то, отдалённо напоминающем лицо. Тело его было рыхлым, полупрозрачным у краёв, будто слепленным из грязного дыма, который не до конца решил, какую форму принять. Лира снова активировала технику, усилив ею собственные ладони, сделала резкий выпад в сторону проклятия и хлопнула по нему, — точно так, как прихлопывают комара.       В комнату заглянул полицейский:       — У вас всё в порядке? — удивлённо спросил мужчина.       — Да, всё хорошо. Хотела напоследок осмотреть ванную, вдруг что пропустила, а тут комар летал, мешал сосредоточиться, — девушка натянуто улыбнулась офицеру и вышла.       Её теория подтвердилась. Женщина раскололась, как разбитый ею чайник, едва услышав про загадочного гостя. Брата убитого обвинили лишь в непреднамеренном убийстве, а женщину — в сокрытии информации, так что оба отделались легко. Лира невольно подумала, что хотя бы для них всё закончилось не так, как закончилось для неё самой и её отца, — без крови, без хруста костей, без многолетнего следа, который потом приходится носить в себе годами.              Лира уже возвращалась домой, когда телефон зазвонил. Не проверяя, девушка взяла трубку и резко остановилась.       — Доченька, мне нужна твоя помощь, — сказал нежный женский голос.       — Мама? Что случилось, что ты звонишь мне спустя столько лет? — девушка не смогла скрыть язвительные нотки в голосе. Вот уже шесть лет она не разговаривала с этой женщиной. Она решила жить свою жизнь, найти настоящую работу, а не тратить всё время на охоту на проклятия.       — Очень сильное проклятие. Мне нужна твоя помощь. Ты же знаешь, я бы не позвонила тебе просто так, — устало вздохнув, сказала мать.       — Ладно, я приеду. Диктуй адрес.       И вот Лира уже сидит в поезде, отправляясь на охоту на неведомое проклятие. Необдуманно? Да. Поспешно? Да. Но девушка сама не могла себе признаться, что ждала этого звонка. Ждала его все эти годы. И хоть она надеялась на совершенно другое — на извинения, на какое-то примирение, — но даже так она была рада. Хоть и не хотела признавать этого даже самой себе.       Отец Лиры умер, когда ей едва исполнилось десять лет. После этого Элейн начала активно обучать дочь. «Бредятина», — думала тогда Лира. Мать учила её чайной церемонии, танцам и игре на сямисэне. Часто они наряжались в кимоно и танцевали, танцевали, танцевали. Порой это были очень сложные танцы, и маленькая Лира еле справлялась с нагрузкой, а порой — более лёгкие, в которых она училась балансу тела, плавности и резкости движений, училась чувствовать своё его. И тогда Лира начала видеть их — нити. Мать объяснила, что это нити судьбы, истории прошлого, настоящего и будущего всех людей. Все они переплетаются между собой, и такие, как они с Элейн, могут их видеть и понимать. А дальше мать показала девочке проклятия — учила бороться с ними. Мать хотела, чтобы Лира продолжила её дело, убивала проклятия, но девушка не видела для себя такого будущего. Убивать проклятия, жить, постоянно переезжая, преследуя их, рискуя жизнью, — всё это было не для неё. Она сбежала, поступила в университет, завела друзей, сняла милую квартиру и подумывала завести собаку. В её жизни почти не было места проклятиям. Да, девушка могла уничтожить попадающихся на пути чудовищ, но посвятить этому всю свою жизнь была не готова.       И вот теперь она сидела в поезде, сорвавшись на охоту по одному лишь зову матери.       «Дура, какая же ты дура, Лира», — думала девушка.       Через пару часов, выходя из поезда и вдыхая обволакивающий запах выхлопных газов, девушка до сих пор не могла поверить, что так легко поддалась. Вокзал был полон людей, но, несмотря на это, Лира быстро заметила знакомую фигуру. Пожилая японка ярко выделялась среди толпы — невысокая, почти на голову ниже самой Лиры, с тёмными волосами, туго собранными в низкий чопорный пучок, в тёмном пальто, застёгнутом до самого горла. Её глаза были светлые, почти белые, подёрнутые тонкими светящимися узорами, что было крайне необычно для японки. Острые черты лица сразу смягчились, как только их взгляды встретились. Тонкие губы тронула улыбка, а глаза наполнились таким счастьем, что Лира едва удержалась на ногах. Они скучали. Хоть и не могли признаться в этом друг другу открыто.       Лира подошла ближе. Женщина мягко коснулась рук дочери и развернула её к себе, разглядывая, как разглядывают вещь, которую давно не видели и боятся, что она оказалась подменена.       «У неё новая морщинка у губ, — машинально отметила Лира. — И седины на висках больше, чем было».       — Ты так похудела, но стала выше, — с нежностью в голосе сказала Элейн. — Спасибо, что приехала.       — Да ладно, не сложно, — сухо ответила девушка.       Они вместе двинулись по улице.       — Я не хочу тебя сильно задерживать, у тебя ведь так много работы. Я читала в газетах о твоих успехах, — проговорила женщина.       — Не знала, что ты следишь за мной, — девушка и сама не могла понять, почему говорит с матерью так грубо. Она была рада её видеть, но боль от того, что мать словно забыла её на целых шесть лет, не отступала. Слышать, что та всё это время следила за дочерью издалека, необъяснимо раздражало — будто Лире нашлось место только в сводках новостей, а не в её доме.       Мать бросила на дочь мимолётный взгляд, но промолчала. Дальше они шли в тишине.       Дорога медленно вывела их к кромке леса.       Лес начинался резко, без предупреждения, — будто город просто обрывался у невидимой черты, и за ней начиналось что-то совсем другое. Деревья здесь стояли плотно, вековые сосны с потрескавшейся бугристой корой, поднимавшиеся так высоко, что верхушек было не разглядеть за молочной пеленой тумана, который висел низко, цепляясь за нижние ветви и расползаясь между стволами, как разлитое молоко. Воздух пах сырой землёй, прелой хвоей и чем-то ещё, едва уловимым, чуть сладковатым — запахом, который Лира не сразу смогла бы назвать, если бы её попросили, но который её тело узнало раньше разума и тут же отозвалось напряжением между лопаток. Тишина стояла плотная, неестественная: ни птиц, ни шороха мелких зверей в подлеске, только хруст веток под ногами да тяжёлое дыхание тумана, который, казалось, дышал вместе с лесом.       Вступив на тропу, женщина наконец заговорила:       — Недавно здесь стали пропадать люди. Лес маленький, его можно пройти минут за сорок, так что мне это показалось крайне необычным, — спокойно сказала пожилая дама.       Лира огляделась и заметила едва различимые кресты в стороне от тропы — старые, покосившиеся, вросшие в землю, с именами, которые давно стёр дождь. Кладбище подступало к самому лесу, будто кто-то когда-то решил, что граница между миром живых и миром мёртвых здесь не нужна вовсе. Её взгляд привлёк большой чёрный крест, ярко выделяющийся среди остальных. Он был выше человеческого роста, покрытый то ли копотью, то ли мхом, въевшимся в дерево так глубоко, что крест казался обугленным.       — Так этот лес прилегает к кладбищу? — спросила девушка.       — Да. А ещё недавно какие-то подростки разбили здесь все фонари. Починить их не успели, вот люди и стали бояться еще сильнее. И тут что-то проснулось.       — И почему ты сама не справилась? — удивлённо спросила Лира. Она знала, что мать сильный маг, и ей не требовалась помощь дочери, которая явно не дотягивала до её уровня.       — Понимаешь… — Элейн чуть помедлила. — Это проклятие нападает только на пары. Чтобы попасть в его ловушку, обязательно нужно пройти здесь вдвоём. Очень умно с его стороны: люди стали бояться проходить тут в одиночестве и поэтому чаще ходят парами.       — Я не чувствую проклятой энергии. Ты знаешь приблизительный уровень?       — Я думаю, что это первый ранг или чуть выше. До особого не дотягивает, как по мне, но проклятие сильное.       Лира замолчала и огляделась. Туман между деревьями казался гуще, чем минуту назад, хотя ветра не было вовсе — ни малейшего движения воздуха, которое могло бы его сгонять. Внезапно её спину прошили мурашки. Тот же самый огромный чёрный крест — снова он, словно притягивающий взгляд к себе, как магнит.       — Эй, мам. Тебе не кажется, что мы уже проходили мимо этих надгробий?       Женщина присмотрелась и, немного помедлив, сказала:       — Да, действительно. Кажется, мы уже находимся в его ловушке.       Девушка напряглась и стала оглядываться по сторонам, всё время натыкаясь глазами на этот жуткий крест. Ничего. Ни проклятой энергии, ни ощущения малейшего присутствия — только туман, кости деревьев и звенящая, ватная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось слишком громким.       «Надо проверить техникой», — подумала девушка и активировала её. Глаза расширились: всё пространство было испещрено сотнями, тысячами, миллионами ярких белых нитей, заставляя воздух буквально светиться их светом, — будто кто-то растянул между деревьями паутину из чистого света и забыл её убрать.       — Мама… Что это? Почему их так много? — она обернулась к матери.       — Всё просто, дорогая. Мы находимся на территории проклятия. Не переживай, это не полноценное расширение, он создал так называемый барьер, пространство с условием — попасть в него могут только пары. Не используй технику дальше, слишком большое напряжение, я справлюсь сама.       — Если ты справишься сама, то зачем было звать меня? Могла просто пойти с любым человеком, который хотел пройти через лес в одиночку, — зло прошипела Лира. Её бесила эта нелепая забота матери. — Я уже не ребёнок, я тоже могу помочь тебе.       — Лира, я сказала, что справлюсь сама. Ты не ребёнок, да. Но ты и не закончила обучение, помнишь? — парировала Элейн.       — Ха, то есть мне надо было положить всю свою жизнь на алтарь «предназначения», о котором ты мне все время твердила? Отказаться от жизни, от всего — ради какого-то неведомого дела? — девушка всем корпусом развернулась к матери. Её глаза пылали. — Ты никогда обо мне на самом деле не думала, ты всегда хотела от меня только исполнения этой чёртовой судьбы! Даже после смерти отца ты не дала мне прийти в себя, сразу начала учить молчать, держать эмоции под контролем! Я была ребёнком! У меня умер папа! А я вместо всего этого была вынуждена учиться танцам и мило улыбаться!       Лира кричала, из её глаз струились слёзы, но она будто не замечала их.       — Лира! Возьми себя в руки! Что ты себе позволяешь! — закричала мать.       — Вот опять! Опять ты мне указываешь! Знаешь что, я жалею, что у меня такая мать, как ты!       — Лира, что ты… — ошарашенно начала женщина, и вдруг её взгляд метнулся за спину дочери.       Договорить мать не успела. Её тело развернулось рывком, будто кто-то дёрнул за невидимую нить, рука уже выхватывала ножницы из-за пазухи, — резкий шаг, блеск лезвий в тумане, разворот. Она провела ногой полукруг по земле и оказалась между Лирой и тем, что выскользнуло из белой мути за спиной дочери.       Лира успела увидеть тварь лишь на долю секунды: тёмный сгусток на трёх длинных, неестественно тонких лапах, тело — стянутый в комок мешок плоти, из которого торчала вытянутая морда с рядами мелких острых зубов, поблёскивающих влажно даже без света. Существо метнулось снизу, целясь ей в бок, и Лира, не успевая ничего понять, инстинктивно отшатнулась назад. Что-то горячее и быстрое прошло на волосок от её щеки. Ножницы матери описали дугу прямо перед ней, и проклятие, едва не дотянувшееся до Лиры, дёрнулось в сторону, ушло от удара. Тонкая прозрачная нить, тянувшаяся от его тела куда-то в туман, с сухим треском лопнула там, где её рассекли лезвия. Тварь взвизгнула — звук был похож на скрип несмазанной двери — и отлетела назад, тяжело осев на лапах, будто оглушённая.       Лира упала на колено, тяжело дыша. На щеке, там, где её обожгло чужое дыхание, медленно проступала тонкая красная полоса.       Тварь не была убита — лишь часть её вероятностей только что отсекли, и оставшееся тело, искалеченное, но живое, рвануло снова, теперь напролом, на Элейн. Мать встретила его на развороте, лезвия вошли в туловище проклятия с тугим, влажным звуком, будто кто-то проткнул мокрый мешок песка. Но тварь оказалась крепче, чем выглядела: даже пропоротая насквозь, она дёрнулась вперёд по инерции, и одна из лап с размаху прошла Элейн под ребро.       Женщина не закричала. Она лишь судорожно вдохнула и на мгновение покачнулась, прижимая локоть к боку.       — Мама!       Лира бросилась к ней, забыв обо всём: о страхе, о том, что её саму только что чуть не разорвали, о словах матери минуту назад. Она видела только кровь, проступающую между пальцами Элейн, и тварь, которая снова разворачивалась для броска, истекающая чёрной дымящейся жижей из развороченного бока, но всё ещё живая, всё ещё опасная.       «Я могу. Я тоже это умею», — мелькнула мысль, и прежде чем мать успела хоть что-то сказать, Лира рванулась наперерез, выставив перед собой проклятой силой усиленные ладони, так, как делала это с мелкими бытовыми тварями, с теми, что разваливались от одного удара.       Это было ошибкой.       Проклятие легко ушло от её замаха слишком резкого, слишком предсказуемого для противника такого ранга, и оказалось вдруг не там, где должно было быть, а сбоку, между Лирой и матерью. Элейн, увидев это, рванулась снова, на этот раз не успевая толком прицелиться, лишь чтобы закрыть собой дочь, и тварь, направленная на Лиру, в последний момент сместилась и нашла другую цель.       Лира услышала хруст раньше, чем поняла, что произошло. Влажный, отвратительный, тот самый звук, что потом будет сниться ей годами. Клыки твари сомкнулись на шее матери, и в следующую секунду проклятие, дёрнувшись, исчезло в дымке собственной угасающей энергии. Последний выпад Элейн всё же достал его, но слишком поздно для них обеих.       Тело матери осело на землю.       — Мама! Прости, я даже не заметила его. Мне не стоило говорить тебе всего этого, я была…       Девушка осеклась. Из раны на шее матери кровь шла толчками, в такт сбивающемуся сердцу, заливая воротник тёмного пальто и быстро темнея на влажной от испарины траве.       — Мама… Нет, прошу…       Лира рухнула на колени рядом с ней. Руки беспорядочно метались над телом матери, не зная, что нужно сделать, как помочь. Все мысли мгновенно вылетели из головы.       — Лира…       Голос матери звучал непривычно тихо. Слишком тихо.       — Не смей.       — Мама…       — Послушай меня.       Кровь тонкой струйкой сочилась из её рта.       — Ты должна…       Она закашлялась.       Лира стиснула её ладонь.              — Что должна?       — Ты должна…       Взгляд матери стал стеклянным, будто его слегка затянуло дымкой. Глаза больше не светились тем холодным белым светом, что обычно. Внезапная тишина, оглушительная, безжалостная, накрыла Лиру с головой.       — Нет… прошу… вернись… Это всё моя вина… Мама, прошу…       Лира громко всхлипывала, глотая рыдания, рвущиеся наружу. Но мать не отзывалась.       «Три глубоких вдоха, Лира», — проговорил в голове мягкий голос матери. Лира послушалась. «Молодец. Теперь ещё пять». Девушка вновь глубоко задышала. «Запомни: когда эмоции накрывают, сделай три глубоких вдоха, потом ещё пять — и сосредоточься на проклятой энергии, циркулирующей внутри тебя». Так её учила мать.       Девушка медленно поднялась с земли и подняла ножницы, залитые кровью матери.       — Теперь я буду следовать твоей воле, мама, — спокойно проговорила Лира и низко поклонилась телу.

***

      Лира отогнала ненужные сейчас воспоминания. Не время и не место думать об этом. Закинув наспех собранные вещи в чемодан, девушка села в машину и отправилась в путь. Дорога была неблизкой, можно было поехать на поезде, но Лира не хотела этого. Поехать так значило бы остаться со своими мыслями и чувствами один на один, а ей этого совершенно не хотелось. Крепко обхватив руль руками, она тронулась с места.       Она ехала в тишине, внимательно следя за дорогой. Музыка, которая обычно всегда играла в машине, в этот раз даже не включилась. Дорога заняла шесть часов. За это время девушка наконец смогла справиться с чувствами и отогнала сковывавший её всё это время страх, но, подходя к дому, она невольно напрягла плечи и активировала технику. Тонкие белые линии, словно спавшие до этого змеи, расползлись по её глазам, окрасив их в белый, как у слепца. Перед ней появилось множество нитей: какие-то тусклые, едва заметные, другие более яркие, тянущиеся в основном к стоящим рядом похожим домикам местных богатеев. Когда-то и Лира жила здесь, ходила в местную школу, бегала с друзьями по этим дорожкам. В этом доме хранилось так много воспоминаний. Счастливых воспоминаний.       Это был дом отца, который он купил ещё задолго до рождения Лиры. Двухэтажный, кирпичный, отделанный бежевой краской, простой и уютный в обычное время, но сейчас для Лиры он внушал страх и опасность. Девушка замерла у самой калитки, не решаясь сделать последний шаг. Плющ, который отец когда-то высаживал вдоль ограды, разросся за эти годы так, что почти скрыл низкий заборчик, и от этого дом казался ещё более чужим, будто он перестал ждать кого-то и решил зарасти травой, как зарастают забытые могилы. Когда-то она знала здесь каждую трещину в кирпиче, каждую ступеньку крыльца, скрипевшую на третьей доске. Сейчас всё это выглядело вывеской из чужой жизни, которую она когда-то прожила, но почти забыла, как она ощущалась изнутри.       Она медленно поднялась на крыльцо и вошла. Воздух внутри был тяжёлым, спёртым, пах пылью и чем-то сладковато-затхлым, как пахнут вещи, которые слишком долго лежали без движения. Пыль яркими бликами светилась в тонких полосках света, пробивающихся сквозь занавешенные окна, плотными столбами повисая в неподвижном воздухе. От резкого открытия двери частицы быстро закружились, принимая причудливые узоры, будто весь дом на мгновение вздрогнул и проснулся. Прихожая встретила её знакомыми силуэтами, которые память подсказывала быстрее, чем глаза успевали разглядеть в полумраке: старая вешалка у входа, где когда-то висело отцовское пальто; зеркало в резной раме, потускневшее от времени, в котором сейчас отражалась незнакомая взрослая женщина вместо той девочки, что когда-то прибегала сюда после школы. Лира провела пальцами по перилам лестницы, ведущей на второй этаж, и почувствовала, как под слоем пыли всё ещё угадывается тёплая, отполированная годами текстура дерева.       Зайдя в дом, белых нитей почти не осталось: серые, едва заметные, слабо переплетали пространство, будто весь дом давно перестал быть частью судьбы и существовал теперь только как память о ней. Посторонней энергии Лира не чувствовала. Она двинулась вперёд, обводя глазами каждый угол комнат. Гостиная стояла нетронутой, мебель закрыта белыми простынями, превратившими привычные кресла и диван в неясные сутулые силуэты, похожие на спящих животных.       На каминной полке, под тонким слоем пыли, всё ещё стояли фотографии: отец, смеющийся, держит на руках маленькую Лиру; родители вдвоём на каком-то празднике; сама Лира в школьной форме, неуклюже улыбающаяся в объектив. Девушка отвела взгляд быстрее, чем хотела бы признать.       У старого дивана, там, где когда-то стояло отцовское кресло, в воздухе тянулась тонкая серая нить, едва заметная среди десятков таких же, спокойных, безжизненных линий, которыми был соткан весь дом. Лира остановилась. Большинство этих нитей не значили ничего: просто отголоски лет, прожитых здесь, давно потерявшие силу, выцветшие, как старые фотографии на стене. Но что-то заставило её протянуть руку и коснуться именно этой.       Перед глазами вспыхнула картинка.       Гостиная, только моложе, светлее, без простыней на мебели. Отец сидит в своём кресле, маленькая Лира, лет семи, устроилась у него на коленях, листая книжку с загадками. Мать стоит у окна, скрестив руки, и хотя звука не было и никогда не бывало в этих видениях, Лира видела по её лицу, что она смеётся, по-настоящему, запрокинув голову, так, как смеялась слишком редко. Отец что-то говорит, кажется, очередную из своих загадок, потому что маленькая Лира на картинке хмурит брови с тем самым сосредоточенным, серьёзным видом, который у неё сохранился и сейчас, спустя столько лет. Мать подходит ближе, садится на подлокотник кресла, кладёт руку отцу на плечо. Несколько секунд все трое просто остаются так: отец, мать, дочь, в одной комнате, в одном тёплом пятне света из окна, не зная, что это один из последних таких вечеров. Видение растаяло так же внезапно, как появилось.       Лира долго стояла неподвижно, не убирая руки от того места в воздухе, где только что была картинка, хотя сама нить уже не светилась, оставаясь такой же серой и тихой, как минуту назад. Не предназначение. Не зов. Просто память, оставшаяся висеть в доме, как пыль, как запах, как всё остальное, что никуда не делось, просто перестало быть нужным кому-то.       Она опустила руку.       «Не время», — сказала она себе, хотя голос внутри прозвучал не так уверенно, как ей хотелось бы. Сглотнув подступивший к горлу ком, девушка заставила себя отвернуться от дивана и двинулась дальше, обводя глазами каждый угол комнаты в поисках чего-то другого, чего-то, что было бы важнее воспоминания о вечере, которого больше никогда не будет.       Она не знала, что ей нужно искать, но чувствовала, что найдёт нечто крайне важное. Предчувствие потянуло её в сторону кабинета матери. Лира не помнила, зачем матери вообще был нужен кабинет, ведь, когда она была ребёнком, Элейн не работала, по крайней мере, не так, как это понимала маленькая девочка. Но сейчас, открыв дверь, девушка наконец всё поняла. Здесь мать тренировалась и хранила информацию о проклятиях. И здесь что-то было.       Комната оказалась меньше остальных, почти аскетичной: голые стены, низкий столик у окна, на котором, должно быть, когда-то лежали свитки или записи, давно убранные или истлевшие. В углу стоял старый деревянный сундук, запертый на ржавый замок. Воздух здесь был ещё гуще, ещё неподвижнее, чем в остальном доме, будто комната хранила своё дыхание затаённым все эти годы.       В тёмной запылённой комнате ярким светом разливалась нить, белая, будто включённый фонарь, освещавшая всё вокруг. Девушка приблизилась к тому месту, куда уходила нить, и коснулась её. В голове промелькнула картинка: мать, стоя на коленях, приоткрывает потайную дверцу. Картинка пропала. Девушка аккуратно ощупала стену, потом простучала её. Полость отозвалась глухим стуком. Вот оно. Пальцами Лира начала осторожно надавливать на предполагаемые края шкафчика. Щелчок. Дверца отворилась. В маленькой полости лежала старая, потрёпанная книга в кожаной обложке, именно к ней тянулась яркая нить судьбы. Осторожно коснувшись её, Лира медленно провела пальцами по кожаной обложке. Нить засветилась чуть ярче, а затем потухла, став серой и безжизненной, как всё вокруг.       «Значит, предназначение выполнено», — подумала Лира и поднялась на ноги.       Она оглядела книжицу со всех сторон. То тут, то там отсутствовали страницы.       «Дерьмо», — промелькнуло в голове у девушки.       Она открыла её и быстро пролистала. Это оказался дневник. Девушка узнала тонкий, аккуратный почерк матери. Иероглифы замелькали перед глазами. Вернувшись к началу, девушка удивлённо вскинула брови. Иероглифы были слегка кривые, то и дело скакали из стороны в сторону, нарушая стройный ряд. Выглядело так, будто писал маленький ребёнок.       — Ну почему не на английском… — с досадой сказала Лира.       Английский был её родным языком. Японский она тоже знала хорошо, умела красиво говорить, писать и читать на нём, но боялась, что из-за стресса сейчас не сможет разобрать даже буквы.       Подойдя к окну, резким движением она распахнула его и присела на край письменного стола.       «Сегодня мне исполнилось шесть лет, и Итосики-сама наконец взяла меня с собой в окия Итомэ. Я веду себя хорошо весь день, как и подобает, и почти не плакала, хотя очень хотела. Я никогда раньше не была в Никко. Здесь так много леса, что воздух пахнет совсем не так, как дома, — сырой землёй и хвоей, а ещё немного дымом от свечей в храме неподалёку. Итосики-сама водила меня утром к водопаду, который называется Кэгон, и сказала, что вода падает с такой высоты, что монахи приходили сюда искать просветления, а некоторые даже сводили счёты с жизнью, бросаясь вниз, хотя мне не стоило об этом думать в такой важный день, и она сразу же отвлекла меня рассказом про озеро выше в горах, к которому мы, может быть, успеем подняться, если я буду себя хорошо вести.       Итосики-сама обещала, что после ритуала отведёт меня туда и угостит химэмасу, которую жарят прямо на берегу. Она говорит, что нигде нет вкуснее рыбы, чем там, и что я заслужила это, раз дошла до сегодняшнего дня, не оступившись ни разу в танце.       Сегодня ночью состоится ритуал. Я готовилась к нему уже давно, повторяла движения столько раз, что они снятся мне даже во сне, но сердце всё равно продолжает трепетать от страха. Мне нельзя показывать это перед остальными сёстрами, поэтому я просто сижу и дышу так, как меня учили: тихо, неторопливо, будто я вовсе не боюсь.       После ритуала я наконец смогу видеть нити, о которых мне столько рассказывала наставница. Интересно, правда ли они выглядят так, как мне описывали старшие девочки, — будто весь мир соткан из тонкого света, который никто, кроме нас, не замечает. Я очень хочу это увидеть. Я почти не сплю последние ночи, представляя это.       Итосики-сама говорит, что я справлюсь, и что дальше меня ждёт окия Итодэ. Мы должны поехать туда после Ямабоко Дзюнко, мне жаль, что я не успею посмотреть на…»       Дальше запись обрывалась.       У Лиры задрожали руки, и дневник чуть не выпал из них.       Вот что это было.       Это были не просто уроки танцев и этикета. Мать проводила с ней ритуалы. Пробуждала технику.       «Значит, найти ответы я смогу в этом Никко», — подумала Лира.       Она опустилась обратно на край стола, прижимая дневник к груди, и не сразу поняла, что её трясёт. Не от холода. Танцы. Чайная церемония. Сямисэн, который она так и не научилась толком держать, постоянно сбивая пальцы о струны. Всё это она помнила как бесконечную, выматывающую муштру, смысл которой так и не смогла понять в детстве и не пыталась понять позже, списав на причуду матери, на её непонятную, почти болезненную тягу к традициям предков.       Она ведь думала, что её просто воспитывают. Учат манерам, учат быть тихой, послушной, удобной. Сколько раз она сидела на коленях, пока ноги не немели окончательно, повторяя один и тот же поворот кисти снова и снова, потому что Элейн качала головой и говорила: «Ещё раз». Сколько раз она плакала от усталости в комнате одна, а наутро снова шла на урок, потому что мать не оставляла ей выбора.       А оказалось, что это было совсем не воспитание.       Это были ритуалы. Те самые, через которые когда-то прошла шестилетняя Элейн в Никко, с такими же дрожащими от страха коленями, с таким же сердцем, которое она пыталась усмирить тремя вдохами, а потом ещё пятью. Каждое движение, которое Лира считала бессмысленным, на самом деле было частью чего-то гораздо большего: цепи, тянущиеся назад на сотни лет, через десятки женщин, каждая из которых сидела точно так же, прямо и неподвижно, скрывая страх перед собственным посвящением.       Лиру замутило. Она вдруг поняла, что не танцевала под руководством матери. Она проходила обучение, которое сама Элейн прошла ребёнком в окия, под руководством наставницы по имени Итосики, в месте, которое теперь, спустя столько лет, должно было снова принять её дочь.       Мать никогда не говорила ей правды. Ни разу, ни единым словом, за все эти годы. Лира думала, что её обучают чему-то расплывчатому, безымянному, что мать просто хочет, чтобы дочь «продолжила её дело». Она и подумать не могла, что у этого дела есть название, история, география, что где-то в Японии до сих пор стоят дома, в которых детей готовят к тому же самому, через что прошла она сама, даже не зная, что проходит.       «Сколько ещё ты мне не сказала, мама», — подумала Лира, и эта мысль была почти такой же тяжёлой, как сама смерть Элейн. Потому что теперь оказывалось, что она хоронила не просто мать. Она хоронила женщину, которую толком никогда не знала, женщину, чьё собственное детство было точно таким же ритуалом, как и её собственное, и которая унесла с собой ответы на вопросы, которые Лира даже не знала, что должна была задать.       Быстро схватив телефон, она тут же купила билет на ближайший рейс в Японию. Кажется, теперь на одну загадку стало только больше.