Последняя хранительница

      За четырнадцатичасовой перелёт Лира успела несколько раз перечитать дневник матери и почти выучила его наизусть. Салон самолёта давно погрузился в полудрёму: соседи спали под пледами, на экранах перед ними мерцали беззвучные фильмы, и только она сидела в узком конусе света над головой, перелистывая одни и те же страницы снова и снова, будто при следующем прочтении из них вдруг выпадет что-то, что она упустила в предыдущий раз.       Дневник был маленьким. Меньше, чем она ожидала. Потрёпанная кожаная обложка, страницы, пожелтевшие по краям, и столько вырванных мест, что временами казалось, будто держишь в руках не книгу, а её скелет. Информации в уцелевших записях было прискорбно мало. Но кое-что всё же складывалось в общую картину.       Все семь окия носили в названии слог «Ито», что значит нить. Это Лира поняла ещё в первый раз, и с тех пор это знание лежало в голове отдельным, пока ещё бесполезным кусочком: красиво, символично, но точное местоположение можно было восстановить только для одного из домов. Итомэ. К нему она и летела. Судя по тому, как мать упоминала эти места в дневнике, все они были связаны с ритуалами посвящения: не просто домами гейш, а чем-то значительно более серьёзным. Чем-то, о чём Элейн никогда не говорила вслух.       И со словом, которое тем не менее произносила годами. Лира помнила его с детства, помнила, как мать говорила его после каждого нового, особенно изматывающего урока танца, когда у Лиры дрожали ноги и горели плечи от усталости: «Ты готова перейти на следующую ступень». Тогда это звучало просто как фигура речи, как сказали бы про любое обучение, школу, спорт, музыку. Слова, которые взрослые говорят, чтобы подбодрить. Теперь, перечитывая дневник, Лира понимала: это было не выражение. Это было название. И оно всё время было прямо у неё перед носом.       Первое окия называлось Итомэ. Глаз нити. Если рассуждать логически, это связано с возможностью видеть нити. Мать учила её танцевать с детства: обычные, спокойные движения, без всякого видимого смысла, просто очередная часть бесконечных уроков этикета, которые Лира терпела со сжатыми зубами. Но один танец отличался от прочих. На нём Элейн всегда завязывала ей глаза плотной чёрной лентой, так что не проникало ни единой полоски света, и требовала пройти всю хореографию до конца, не останавливаясь, даже когда Лира чуть не падала, в безуспешной попытке отдышаться. Именно после него она начала видеть нити: вскоре после смерти отца, в те месяцы, когда она была слишком оглушена горем, чтобы задавать вопросы. Судя по записи в дневнике, это был тот же танец, что когда-то танцевала сама Элейн. Одна и та же хореография, переданная через поколение. Тогда, ребёнком, Лира думала, что это просто особенно жестокий урок. Теперь становилось ясно: именно эта версия и была ритуальной, не похожей на остальные, повторявшиеся из недели в неделю без всякого эффекта.       Второе и третье окия, Итодэ и Итогоэ, судя по всему, находились недалеко друг от друга. Между записями о них в дневнике было вырвано всего две страницы, заметно меньше, чем зияющие прорехи между третьей ступенью и следующей за ней. У самой Лиры эти две способности тоже открылись почти подряд: сначала нити стало можно не просто видеть, но и чувствовать через касание, а потом, совсем скоро, каждое прикосновение начало приносить что-то большее, целые куски чужих воспоминаний, живые, плотные, почти болезненные в своей конкретности. Совпадение это или закономерность, Лира пока не могла сказать наверняка. Но привычка отмечать несостыковки, въевшаяся за годы работы следователем, подсказывала: совпадений в таких вещах обычно меньше, чем кажется.       Она опустила дневник на колени и откинулась на спинку кресла, глядя в чёрный прямоугольник иллюминатора. Где-то там внизу был океан, хотя его не было видно: только темнота и редкие огни, которые она не могла опознать.       «Значит, впереди ещё четыре ступени», — пронеслось у неё в голове.       Про первые три в дневнике осталось достаточно, чтобы хотя бы примерно восстановить ритуал: где-то почти дословное описание, где-то лишь намёк, который приходилось достраивать самой, заполняя пробелы собственной логикой и тем, что она помнила по урокам матери. Но начиная с четвёртой записи обрывались почти полностью. Если судить по одному только названию следующего окия — Итокири, разрез нити — следующий ритуал должен был быть как-то связан с теми же ножницами. Что именно требовалось сделать, дневник не говорил.       Лира потёрла усталые глаза. Веки горели от нескольких часов чтения мелких витиеватых иероглифов под искусственным светом.       — Почему же ты решила вырвать именно эти страницы, мама, — сказала она тихо, почти не разжимая зубов, и тут же замолчала, покосившись на спящего соседа. Тот не шевельнулся. За иллюминатором по-прежнему была только темнота.       Когда самолёт наконец приземлился в Токио, Лира чувствовала себя просто ужасно. Прошло уже больше суток с момента, когда она последний раз ложилась спать. События последних дней разгоняли кровь, заставляли мысли бешеным потоком роиться в голове, сталкиваться и разбиваться, строить всё новые и новые теории — даря ощущение мнимой бодрости, которая рассыплется, стоит только остановиться.       «А теперь ещё и на поезде тащиться», — подумала девушка и недовольно сморщила нос.       Аэропорт встретил её привычным гулом: объявления на японском, запах кофе из дьюти-фри, слишком яркий свет после четырнадцати часов полусна в самолётном кресле. На улице Токио давил жарой и выхлопными газами, раздражающе живой для человека, который мечтает только об одном — лечь горизонтально. Лира дотащилась до станции сквозь поток людей, купила билет, нашла нужную платформу и рухнула в кресло с ощущением, что сделала что-то героическое.       Шум поезда подействовал на неё неожиданно умиротворяюще. Она не собиралась спать. Просто закрыла глаза на секунду и провалилась куда-то в неглубокое, почти прозрачное забытьё, из которого её вытащило объявление на японском. За окном уже не было города. Были горы.       До Никко она добралась только вечером, когда солнце уже сползло за хребет и небо над горами окрасилось в тёмно-золотое с розовым по краям, как внутренность перезрелого манго. На станции было тихо, как бывает тихо в местах, где жизнь течёт в другом темпе. Лира опустила чемодан на землю, поставила его на колёсики и двинулась по главной улице.       Улица уходила вперёд прямо и спокойно, вся в низких домиках с деревянными вывесками, лавочками, в которых ещё горел свет, хотя большинство уже готовились к закрытию. Пахло хвоей и чем-то сладким. Из ближайшей лавки тянуло жареным и тёплым, и Лира, которая не ела с самолётного завтрака, остановилась почти на автомате.       В лавке было тесно и уютно. За прилавком стоял пожилой мужчина с лицом человека, который провёл здесь всю жизнь и не жалеет об этом ни капли. Лира, не особо раздумывая, ткнула пальцем в кучу булочек на витрине.       — Юба-манджу, — сказал мужчина утвердительно и завернул ей несколько штук в бумагу.       Булочка была мягкой, почти невесомой, с тонкой поджаристой корочкой, которая чуть хрустела под зубами и тут же таяла. Начинка внутри была нежная, едва сладкая, с лёгким ореховым привкусом, который она не сразу опознала как юбу, соевую плёнку.       Она пошла дальше, жуя и оглядываясь.       Дорога к храму шла вдоль реки. Река была неширокой, но стремительной. Даже сейчас, в вечерних сумерках, было слышно, как она торопится куда-то вниз по камням. Вода казалась почти чёрной в этом свете, только пена на порогах светилась белым.       Дальше через реку был перекинут мост. Красный, с той самой глубокой лаковой краснотой, которую невозможно перепутать ни с чем другим. Изящная дуга над водой, и в вечернем свете выглядел так, будто его сюда принесли из другого времени и просто оставили, не объясняя зачем.       Дальше начиналась кедровая аллея.       Вот чего она не ожидала. Деревья стояли по обе стороны дороги плотной стеной, их стволы уходили вверх так далеко, что верхушки почти смыкались над головой, и внизу была уже не вечерняя золотистость, а почти ночь, зелёная, густая, пахнущая смолой и влажным мхом. Лира шла по этому коридору медленно, запрокинув голову, и воздух здесь был другим. Не городским и не лесным, а каким-то третьим, как бывает в очень старых местах, которые помнят слишком много.       Холодало. С горы тянуло сыростью, воздух становился ощутимо прохладным, и Лира пожалела, что убрала накидку в чемодан.       Уже у ворот храма она решила вернуться к лавке, пока та ещё не закрылась. Хозяин протирал прилавок. Лира подошла и заговорила по-японски.       — Простите, — сказала она. — Я ищу одно место. Окия. Называлось Итомэ. Вы не знаете, где оно находится?       Мужчина поднял голову и посмотрел на неё с лёгким недоумением.       — Итомэ? — повторил он. — Нет, такого у нас не было.       Лира на секунду замерла.       — Вы уверены? Это должно быть здесь.       — Уверен. — Он чуть помолчал, потом нахмурился, будто что-то припоминая. — Хотя... окия у нас было одно. Давно. Цурукава называлось. Это вы о нём?       Лира не знала этого названия. В дневнике матери не было никакой Цурукавы.       — Возможно, — сказала она осторожно. — А что с ним случилось?       Мужчина сложил тряпку.       — Плохое место. Все знают эту историю. Там что-то случилось, всех убили. Лет триста назад, если не больше. С тех пор там никто не живёт. Местные боятся туда ходить. Многие, кто рискнул, пропали навсегда.       Лира молчала, пока он говорил, а в голове уже начинало разворачиваться что-то неприятное, холодное. Мать писала об этом окия как о живом. Как о месте, в которое она ездила. О наставнице Итосики, которая обещала купить ей химэмасу у озера. Это не звучало как что-то трёхсотлетней давности. Это звучало так, как будто было вчера.       И Итомэ. Мать называла его Итомэ, а не Цурукава. Может, это вообще разные места? Может, она приехала не туда?       В голове заметались мысли: может, она неправильно поняла? Может, мать описывала не собственные воспоминания, а чужие, записи кого-то из предшественниц? Может, что-то перепутала, пропустила, не так прочитала из-за вырванных страниц? Нет. Там было написано Никко. Она проверяла несколько раз.       — А где оно находилось? — спросила она наконец.       Мужчина коротко объяснил: не на главной улице, в стороне. Боковой переулок, за которым начинается старый квартал. Там и сейчас что-то стоит, руины, наверное, он точно не знает, сам туда не ходил. Никто не ходит.       — Спасибо, — сказала Лира.       И двинулась к отелю.       Гостиница была маленькой и чистой, с деревянными полами и узкими коридорами, в которых пахло кедром и хвойным мылом. Лира бросила чемодан в углу комнаты, включила душ и стояла под горячей водой, пока не перестала чувствовать ни руки, ни ноги, ни вообще ничего — только тепло и тихий шум воды. Кожу начало жечь от слишком горячей воды, и Лира поспешила выйти, отогнав беспокойные мысли.       Проходя мимо зеркала, она бросила на себя мимолётный взгляд.       Выглядела она, прямо скажем, так себе. Под глазами огромные фиолетовые синяки. Длинные мокрые волосы, прилипли к вискам и шее, кожа на их фоне казалась еще бледнее. Плечи опущены. Она выглядела как человек, которому нужно поспать дня три.       Лира уже догадалась, что её может ждать там. То, что люди пропадали в этом месте не случайно — это было для неё само собой разумеющимся. Проклятие, которое зародилось в этом месте, судя по всему, было там уже очень давно.       Она отвернулась от зеркала и открыла чемодан.       Чёрные брюки-алладины она надела первыми. Широкие, с высокой посадкой, со сборками, которые падали мягкими складками. Затем красная рубашка, свободная, с длинными рукавами. Поверх — чёрная накидка, длинная, без рукавов, которая при движении чуть раскрывалась снизу как крылья. На пояс — баска в цвет рубашки, она затянула её и посмотрела в зеркало ещё раз. Лучше. На ноги — чёрные таби, мягкие, с раздвоенным носком: в них она почти не слышала собственных шагов.       Лира собрала влажные волосы в низкий пучок, вытащила из кармана чемодана Атропос, как звала их ее мать, завёрнутые в ткань, и переложила их за пояс, под накидку. Ножницы привычно оттянули одежду. Напоследок схватила тёмную плотную повязку и оставила её болтаться на шее — в случае чего можно быстро натянуть и скрыть свет, исходивший от глаз при активации техники.       Вышла в коридор. За окном гостиницы было уже совсем темно.       Девушка двинулась по узкой каменной улочке, освещённой лишь редкими фонарями-торисодо. Их тусклый желтоватый свет рассеивался в тумане, не столько освещая путь, сколько обозначая, что он вообще существует. С каждой минутой фонарей становилось меньше, дома по сторонам ниже и старее, а тишина плотнее. Это был другой город — не тот, что встретил её на вокзале с запахом хвои и юба-манджу. Этот был старше и помнил что-то нехорошее.       Нервы были напряжены до предела. Лира натянула повязку, видимость стала практически нулевой, и активировала технику. Под тканью глаза вспыхнули белым. Тонкие нити разлились по улице, как дым из-под ладоней. В этот раз она не обращала внимания на яркие, принадлежавшие живым людям в домах по сторонам. Ей были нужны серые, поблекшие, почти истаявшие нити — отголоски прошлого, которое давно прошло здесь и почти ушло, но еще не совсем.       Вдалеке она заметила место, которое отличалось от всего вокруг. Лира опешила. Сотни серых нитей накрывали полуобвалившийся дом прозрачной вуалью, как будто само время здесь осело и осталось, не найдя выхода.       Это оно. Сомнений быть не может.       Она двинулась к зданию и, приблизившись, коснулась одной из нитей. Перед глазами вспыхнул образ: статная женщина лет сорока в тёмно-синем кимоно с узором из хризантем, её волосы собраны в высокий сложный ирокадзари с черепаховыми шпильками и белой шёлковой лентой. Лицо спокойное, выражение сдержанной доброжелательности — то, что оттачивают годами, а не надевают. На ногах белые таби и высокие деревянные гэта. За ней гуськом шли юные ученицы в ярких кимоно, юно-алом и бледно-персиковом, с низко собранными волосами, украшенными простыми цветами. Их лица были сосредоточены, шаги выровнены почти в один такт.       Сердце Лиры забилось чаще.       Значит, это всё-таки не выдумка.       Она приблизилась к зданию и остановилась у окна, которое раньше открывало вид на комнату для занятий. В воздухе виднелись три бледные нити, почти растворившиеся. Лира коснулась их. Три молодые девушки стояли примерно на её месте и незаметно заглядывали в окно. Их лица были полны зависти, плохо замаскированной под отвращение. Лира взглянула туда, куда смотрели они: в комнате, освещённая призрачно-ярким лунным светом, танцевала девушка. В её руках были зажаты ножницы, глаза светились, а поза напомнила Лире ту самую хореографию, которую она учила ещё для первого ритуала.       Она тренируется.       Это напоминало то, чему начинала учить её мать. Ритуальный танец и ножницы. Но Лира ясно помнила: тогда она не активировала технику во время танца. Танцевала с ножницами и пробовала резать нити отдельно, после, как два разных действия, одно за другим. Сначала танец, потом ножницы — и нить каждый раз ускользала от лезвий, будто не признавала их. А эта девушка делала обе вещи одновременно: тело двигалось в ритме ритуала, и лезвия двигались в том же ритме, и нити отзывались.       Вот оно. Недостающий кусочек.       Охваченная внезапным приливом воодушевления, Лира быстро вошла внутрь и сдёрнула с глаз повязку.       Когда-то давно это место было красивым, и даже сейчас, с полуобвалившейся крышей и прогнившими досками пола, в нём чувствовалось благородство. Слева у стены стоял низкий лакированный столик, теперь перекошенный, с одной треснутой ножкой, на нём всё ещё лежали остатки чайного набора: одна пиала уцелела, только покрылась вековым слоем пыли. На стенах кое-где сохранились бумажные сёдзи в деревянных рамах, большинство прорваны, но в нескольких уцелевших секциях всё ещё читался узор — цапли над тростником, тонкие линии туши, почти не выцветшие. У дальней стены стоял покосившийся расписной экран с облаками и соснами, несколько панелей сложились и упали, но одна держалась. На полу в углу — деревянная подставка для свитков, пустая, и стопка рассыпавшихся бумаг под ней, которые уже нельзя было читать. Пахло старым деревом, пылью и чем-то сладковатым, как остатки благовоний, которые жгли здесь так долго, что запах въелся в стены навсегда.       Лира двинулась вглубь, рассматривая узоры на уцелевших участках обоев. Внезапно её словно накрыло волной: тёмная, удушающая сила обрушилась сверху. Спёртый запах гнили и крови осел во рту и лёгких. В глазах защипало.       Это было куда сильнее всего, с чем она встречалась раньше. Оно давило одним лишь своим присутствием, ещё не приблизившись.       Она обернулась. Из темноты к ней приближалось нечто огромное: тёмная масса с множеством озлобленных лиц молоденьких девочек, и глаза этих лиц прожигали в Лире дыры. Губы кривились в отвращении, иногда выплёвывая едва различимые слова.       — Почему… бульк… она… хлюп… я достойна!       Боже.       Оно говорило.       Первый ранг. Не ниже. Может быть, даже особый.       Лира выхватила Атропос и сжала в руках. Ладони вспотели, пальцы слегка подрагивали. Проклятие бросило жадный взгляд на ножницы.       — М… Мо… моё… хлюп… хлюп. — Чудовище захлёбывалось. — Они… бульк… мои.       Головы резко дёрнулись вперёд, и в одно мгновение огромная туша оказалась рядом. Толстые руки рванули к Атропосу, но Лира очертила ногой полукруг по полу, перенесла вес тела и резко шагнула в сторону.       Драться с ним на кулаках было бессмысленно. Она понимала это. У неё оставался только один вариант, и он страшил её — ритуал, который она никогда не доводила до конца.       Лира закрыла глаза.       Три вдоха. Глубоких, медленных — до самого дна лёгких, до того места, где дыхание перестаёт быть просто воздухом и становится чем-то, что можно держать. Три выдоха, долгих, через полуоткрытый рот, будто выпускаешь не воздух, а что-то лишнее. Задержка. Тишина внутри, пока снаружи что-то огромное и тёмное двигалось к ней по прогнившим доскам.       Ещё пять. Глубже. Проклятая энергия начала отзываться на дыхание — не сразу, не вспышкой, а медленно, как огонь, который разгорается не от спички, а от долгого терпеливого раздувания. Она зарождалась где-то в груди, тёплая и тяжёлая, и с каждым вдохом расходилась дальше: по рёбрам, по плечам, вниз по рукам до самых пальцев, сжимавших Атропос. Задержка. Снова.       Когда она открыла глаза и сделала первый шаг, это был уже другой шаг.       Правая нога скользнула в сторону по полу, мягко, почти беззвучно. Левая догнала и прошла чуть дальше. Тело само нашло нужный угол, старый и выученный до автоматизма: бёдра развернулись, плечи опустились, руки с Атропосом поднялись вверх в длинном плавном дуговом жесте, так, будто разводишь воду руками, не борясь с ней, а чувствуя её. Это был тот самый танец. Ритуал. Тот, что отличался от всех остальных.       Только теперь лёгкие горели.       Глубокий вдох, долгий выдох — она держала дыхание внутри танца, пока тело уже ускорялось само. Каждая позиция закрывалась в нужной точке и раскрывалась в следующей без пауз, без колебаний. Организм требовал больше воздуха, когда темп нарастал, но она удерживала ритм неизменным — вдох, выдох, задержка — вопреки тому, что горели лёгкие и пульс бил в висках. Она кружилась, и накидка раскрывалась за ней, а Атропос чертили в воздухе дуги, наполненные чем-то, чего раньше в них не было — собственной проклятой энергией, которая переливалась в лезвия с каждым шагом, делая их тяжелее, тверже, точнее.       Проклятие ударило сбоку.       Когти прошли по животу — резко, глубоко. Лира выдохнула сквозь зубы, но не сбилась. Перенесла вес на левую ногу, ушла от второго удара на полшага, продолжая двигаться в ритме, будто касание было частью хореографии. Спина вспыхнула болью от следующего зацепа, горячей и резкой, и она снова удержала дыхание там, где должна была его удержать.       Она видела нити вероятностей.       Их было двадцать, расходящихся от тёмной массы проклятия в разные стороны, тонких и натянутых. Из двадцати лишь четыре вели к её победе — остальные шестнадцать заканчивались её поражением. Лира двигалась к ближайшей, не останавливая танца, и на развороте сделала резкий выпад всем телом, вперёд и в сторону — рука с Атропосом выстрелила в точку, где висела нить, и лезвия защёлкнулись.       В этот раз нить не обошла их. Она разрезалась.       И когда она задела другие телом, плечом, руками в движении — перед глазами хлынули картины. Девочки. Много. Те самые, чьи лица она видела в тёмной массе. Они сидели в этой же комнате, на коленях, в правильных позах, и смотрели, как другие танцуют — те, у кого получалось. Лица были непроницаемые. Но внутри — она чувствовала это через нить — была зависть, тяжёлая, въевшаяся в каждый день, в каждый год, в каждый урок, на котором они сидели и смотрели, как у других получается то, чего им не дано.       Но потом — другие нити. Не проклятия. Просто те, что остались в стенах этого дома, как остаётся запах благовоний. Лира коснулась их, не останавливаясь, и увидела: наставница, та самая, статная, в тёмно-синем кимоно — смотрит на этих же девочек другими глазами. Гордится точностью их жеста в чайной церемонии. Смеётся чему-то, что одна из них сказала. Поправляет волосы другой перед выходом. Они не были нелюбимыми. Они не были недостойными. Им просто не дана сила — та случайная, непредсказуемая сила, которую никто не выбирает и никто не заслуживает.       Лира почувствовала, как что-то сжалось в горле.       Она продолжала двигаться. Четыре нити, пять, шесть — каждая со своим коротким резким захватом, и с каждой новая картинка, новый осколок чужой жизни. По щекам текли слёзы, но она не останавливалась, не вытирала их, только дышала и двигалась, а лезвия двигались вместе с ней, находя нити с точностью, которой у неё не было ещё час назад.       Темп нарастал сам.       Осталось пять нитей. Проклятие ещё держалось, но что-то в нём уже менялось — тёмная масса стала меньше, лица на ней потускнели, движения замедлились. Лира видела: четыре нити из оставшихся пяти вели к её победе. Одна — к поражению. Один шанс из пяти.       Она сделала последний разворот.       Широкий, с переносом веса через всё тело, с накидкой, раскрывшейся за ней в воздухе. Рука с Атропосом прошла снизу вверх — резко, с силой, от бедра до уровня плеча — и лезвия вошли в тёмную массу.       Проклятие развеялось.       Чужая проклятая энергия схлынула и рассеялась в воздухе, а потом Лира почувствовала, как нити вокруг начали тянуться к ней. Отголоски этого места, всё то, что было здесь намотано за триста лет — воспоминания, следы, тяжёлые куски чужих жизней — потекли через неё, сквозь каждое прикосновение к нитям.       Слишком много. Слишком быстро.       Лира чувствовала, как голова начинает разрываться от нахлынувших воспоминаний, как мир начинает крениться под ногами. Колени подогнулись.       Она упала. Доски прогнившего пола под щекой пахли старым деревом и пылью. Дорожки слёз ещё не высохли.

***

      Одинокая фигура двигалась по тёмным улочкам к полуразрушенному зданию на краю старого квартала.       Информация пришла несколько дней назад: отчёт одного из помощников о проклятии в заброшенном районе Никко. Само по себе это не было бы поводом ехать лично: заброшенный дом с кровавым прошлым, несколько пропавших за последние годы — достаточно для проклятия третьего ранга, максимум второго. Но цифры не сходились. Сила, которую фиксировали из города, была несравнимо больше того, что могло вырасти в этом месте естественным путём. Слишком много для обычной накопленной ненависти в тихом квартале.       Значит, там было что-то ещё.       Мужчина шёл не торопясь. Ему было интересно проверить предположение на месте прежде чем действовать, прежде чем решать, что с этим делать. Когда он приблизился достаточно, сомнений не осталось: среди тёмной, душной энергии проклятия пульсировало что-то совсем другое. Особый проклятый предмет. Именно он и дал местной твари такой прирост силы.       Но рядом с ними было что-то третье. Чужая проклятая энергия, незнакомая, странная по структуре. Он шёл медленнее, чем мог бы — ему было интересно понять, что именно он чувствует, прежде чем увидеть.       А потом та тёмная сила, из-за которой весь этот квартал пах тухлятиной, внезапно исчезла. В одну секунду. Зато вторая энергия резко возросла — вспыхнула и тут же начала гаснуть.       Он оказался внутри здания в следующий момент.       На полу, в крови, лежала девушка. На щеках блестели дорожки слёз. Рядом — большие старые ножницы, пульсирующие проклятой энергией так, что воздух вокруг них был почти видимым. Неподалёку на досках лежал тёмный небольшой палец, от которого тянуло силой такого масштаба, что становилось понятно: именно из-за него местная тварь выросла до первого ранга.       Мужчина несколько секунд смотрел на девушку. Потом наклонился и двумя пальцами коснулся её шеи. Пульс был, слабый, но ровный. Она была жива.       Он поднял ножницы и палец, потом аккуратно завёл руку под колени девушки, другой поддержал плечи, стараясь не потревожить глубокие порезы, поднял её на руки.       И исчез, не оставив после себя ни следа.

***

      На следующий день никто из местных жителей не смог понять, что произошло. Удалённые улочки, по которым было страшно ходить даже днём, внезапно как будто очистились. Воздух, раньше наполненный незримой тяжестью, стал другим. Будто что-то, что давило здесь триста лет, наконец отпустило.