Иллюзия фарфоровой лилии

Подъем в шесть часов утра для Сонхуна никогда не входил в категорию невыполнимых задач: его жесткая внутренняя дисциплина и многолетние привычки обычно срабатывали точнее любого будильника. Однако сегодня этот привычный ритуал дался ему с катастрофическим, почти физически ощутимым трудом. Назвать то, что происходило ночью, полноценным сном не повернулся бы язык даже у самого заядлого оптимиста. Пак просыпался буквально каждые пять-десять минут от удушливых приступов тревоги, а навязчивая, леденящая кровь мысль о том, что в густой темноте спальни прямо перед его кроватью кто-то стоит и молча наблюдает за ним, так и не позволила телу расслабиться. С трудом оторвав голову от подушки, Сонхун уже по дороге в ванную отчетливо осознал: этот день бесповоротно начался с отвратительного, тяжелого настроения. И вот теперь он сидел на своем рабочем месте, предусмотрительно заперев массивную дверь кабинета на замок. Это была отчаянная попытка отгородиться от внешнего мира и, в частности, сделать так, чтобы этот невыносимый зануда Рики не ворвался в его личное пространство с самого утра и не принялся окончательно выносить и без того раскалывающийся мозг. Впрочем, глубоко внутри Сонхун прекрасно понимал, что закрытая дверь для такого идиота, как Нишимура, — препятствие весьма условное. Рики подтвердил эти опасения почти сразу. Он стучал в дверь с завидным, поистине бараньим упрямством, выводя на деревянной поверхности зубодробительные ритмы. Даже когда кто-то из проходивших по коридору коллег не выдержал и сделал ему строгое замечание из-за создаваемого шума, Нишимура лишь временно отступил — чтобы с неизменной, цветущей улыбкой вернуться ровно через пятнадцать минут и начать всё сначала. Сонхун мельком подумал, что ему всерьез стоит дойти до высшего начальства и намекнуть, что они дают Нишимуре слишком мало задач, раз у того остается столько свободного времени на откровенное бездельничанье и донимание сотрудников из соседних отделов. А смотреть на экран смартфона Сонхуну не хотелось от слова «совсем». Он и без проверки знал, что там висит уже добрая сотня уведомлений и глупых мемных картинок от Рики. Впрочем, злиться на это до конца не получалось — и в этой ситуации крылась определенная, тонкая ирония. Сонхун мог сколько угодно ворчать на навязчивость друга, но Рики оставался единственным человеком во всем мире, который вообще писал ему и интересовался его существованием за пределами сухих рабочих отчетов. В конечном счете Сонхун не выдержал. Сдавшись под этим лавинообразным натиском, он со вздохом поднялся и отпер эту чертову дверь, на безупречно гладкой поверхности которой, казалось, вот-вот должны были остаться вмятины от упрямых кулаков Рики. — Мистер Идеальность, ты чего это вдруг забаррикадировался средь бела дня, ни с того ни с сего? — Нишимура мгновенно проскользнул в образовавшуюся щель, одаривая Пака своей фирменной ухмылкой. — Я бы еще понял такую конспирацию, если бы к тебе толпами ходили клиенты или тайные поклонницы. Но давай смотреть правде в глаза: я единственный, кто вообще открывает и закрывает дверь этого кабинета. — И я бы дорого отдал, чтобы вместо тебя одного сюда приходили абсолютно любые другие коллеги, — процедил Сонхун, возвращаясь к своему креслу с плохо скрываемым раздражением. — По уровню производимого шума и деструктивности ты один стоишь целого полка, идиот. — Ой-ой, какие мы колючие с утра, — Рики вальяжно облокотился на край стола, внимательно сканируя лицо друга. — Опять что-то стряслось? Неужели ты вчера после наших посиделок втайне от меня сорвался в какой-нибудь ночной клуб? И, что самое непростительное, без меня? — С какой радости мне туда ходить? — Сонхун устало потер переносицу. — У меня и так вся эта затянувшаяся ситуация с девушками уже поперек горла стоит, чтобы я еще добровольно искал новых приключений. — А чего тогда заперся? — уже серьезнее спросил Рики, уловив в голосе Пака неподдельную тяжесть. — Ночью не спал. Вообще не смог толком сомкнуть глаз, — признался Сонхун, понимая, что скрывать очевидное бессмысленно. — Из-за этого башка раскалывается так, словно по ней кувалдой били. А если не запереть эту чертову дверь, то один конкретный человек явно не дал бы мне ни единого шанса на покой. — Ого, ты что, эволюционируешь на глазах? — Рики театрально округлил глаза. — Неспящий, разбитый Пак Сонхун, нарушающий свой священный режим — это что-то из разряда фантастики. — Ради всего святого, Рики, просто уходи, — выдохнул Сонхун, закрывая лицо ладонями. — И вправду, в этом мире всё-таки не существует абсолютно идеальных людей, — тихо, на удивление мягко резюмировал Рики, отстраняясь от стола. — Ладно, тушуюсь. Отдохни немного. Загляну к тебе позже. С этими словами он на редкость бесшумно покинул кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сонхун остался один. Почему он так и не рассказал Рики о ночном происшествии, о перевернутом ковре и чужой подушке? Он и сам толком не знал ответа на этот вопрос. Наверное, включился привычный внутренний предохранитель: даже если он вывалит эту дикую историю на друга, что тот сможет сделать? Посмеется, попробует перевести в шутку, а Сонхуну сейчас было слишком паршиво для чужого юмора. Лучше разобраться во всем самому, без лишней суеты. Теперь в кабинете наконец-то воцарилась долгожданная, звенящая тишина. Но легче не становилось: в голове стоял сплошной гул, а воспаленные глаза пекло так сильно, что веки так и норовили закрыться сами собой. Сонхуна изнутри подтачивала глухая, удушливая злость на самого себя и на весь мир из-за того, что из-за этого проклятого недосыпа все его идеально выверенные планы на сегодняшний день летели к чертям. Пункты в блокноте останутся невыполненными, структура рушилась, но в какой-то момент организм просто взял свое, выставив внутренний ультиматум: к черту всё, нужно было вернуть хотя бы каплю контроля над собственным телом. Он медленно перебрался на длинный кожаный диван, предназначенный для гостей, тяжело опустился на него и закрыл глаза, предварительно установив на смартфоне жесткий будильник ровно на час позже. Оставшееся рабочее время могло подождать — сейчас ему жизненно необходима была хотя бы короткая вспышка забвения. Час, который он выделил на восстановление сил, превратился в четыре мучительных, провальных часа. Осознание этого факта ударило по сознанию Сонхуна с силой пощечины: он, человек, для которого график был священным писанием, а каждая минута — расчерченным отрезком времени, совершил непростительную ошибку. Он проспал. Это было не просто нарушение распорядка, это был крах контроля, и виновником этого хаоса был тот самый, пока еще невидимый ублюдок. Само его существование, даже не проявляясь в пространстве кабинета, уже методично, по кирпичику, разрушало привычный мир Сонхуна. Что произойдет, если этот человек выйдет из тени? Если их взгляды встретятся? Сонхун не хотел об этом думать. Внутри него теплилась лишь одна, почти молитвенная надежда: чтобы этот кошмар оказался единичным случаем, чтобы их пути больше никогда не пересекались.

***

Рабочий день, тянувшийся мучительно долго, наконец подошел к своему логическому концу. Попрощавшись с Рики, который так и не заметил его подавленного состояния, Сонхун вышел в город. Обычно он предпочитал метро — быстрое, предсказуемое, укрытое от лишних глаз под землей, но сегодня, сам не зная почему, выбрал пеший маршрут. Это оказалось худшим решением в его жизни. Строгий, выверенный до последней нитки костюм, в котором Сонхун выглядел как сошедшая с подиума модель, в людном городе ощущался как яркая мишень. Люди то и дело оборачивались, сверля его холодными, оценивающими взглядами, от которых хотелось спрятаться. Ему, привыкшему к защищенности собственного кабинета, было невыносимо неуютно под этим бесконечным потоком чужих глаз. Дойдя до двери своей квартиры, он замер. Впервые в жизни он не хотел переступать порог собственного дома. Пять минут, стояв перед массивным деревом, он боролся с этим иррациональным нежеланием, но в конце концов, собрав всю оставшуюся волю в кулак, вставил ключ в скважину. Щелчок замка прозвучал в тишине подъезда как выстрел. Когда Сонхун распахнул дверь и сделал шаг внутрь, ужас, ледяной и осязаемый, в одно мгновение заполнил его легкие, перекрывая кислород. Прямо перед входом, перегораживая проход, стоял стул. Обычный стул из кухни, перенесенный сюда с пугающей преднамеренностью. Он был развернут так, словно кто-то сидел на нем всё это время, с нескрываемым интересом вглядываясь в дверной проем, ожидая возвращения хозяина. Это была не просто случайность. Это было послание. От этого зрелища, от осознания того, что в его святилище кто-то хозяйничал и наблюдал за входом, у Сонхуна подкосились ноги. Портфолио с тихим стуком ударилось о пол, ключи выскользнули из онемевших пальцев. В его сознании, привыкшем к аналитике, всё отключилось, оставив лишь животный, первобытный инстинкт бегства. Он, не оглядываясь, выскочил обратно в коридор, дрожащими пальцами набирая номер полиции. Он лихорадочно пытался убедить самого себя, что вор зашел, разочаровался в отсутствии легкой наживы и просто ушел, но этот стул… этот стул кричал об обратном. Это было слишком жутко, слишком лично. Сонхун стоял в темном коридоре подъезда, слушая гудки в трубке, и чувствовал, как каждая клеточка его тела вопит об опасности, которой он не мог дать логического определения. Полицейский патруль прибыл на удивление быстро, однако для Сонхуна, застывшего посреди гулкого, слабо освещенного подъездного коридора, эти пятнадцать минут ожидания растянулись в целую вечность, сотканную из звенящей тишины, прерывистого стука собственного сердца и липкого, парализующего страха. Двое офицеров в тяжелой униформе, пахнущей дождем и дешевым табаком, деловито осмотрели прихожую, перешагнули через брошенные на пол ключи и, держа руки на кобурах, медленно прочесали каждый угол квартиры. Они заглядывали под кровать, распахивали дверцы безупречно убранного гардероба и проверяли замки на окнах, пока Сонхун стоял у порога, не в силах оторвать взгляда от деревянного стула, который в полумраке казался зловещим, молчаливым памятником чужому присутствию. В конце концов, не обнаружив внутри ни единой живой души, а также каких-либо явных следов взлома, один из полицейских лишь устало вздохнул, занося скупые данные в протокол. По их мнению, ситуация выглядела почти анекдотично: замки целы, ценности не тронуты, а заявление пишется из-за передвинутой мебели. Офицер вежливо, но с явным скептицизмом в голосе предположил, что хозяин квартиры, вероятно, просто переутомился на работе и в суматохе сам переставил стул перед уходом, либо же стал жертвой чьей-то глупой, затянувшейся шутки. Оставив Сонхуну стандартную копию квитанции и посоветовав выпить успокоительного, стражи порядка удалились, и тяжелый щелчок закрывшейся за ними двери вновь погрузил квартиру в удушающую, противоестественную автономию. Оставшись в абсолютном одиночестве, Сонхун почувствовал, как к горлу подступает острая, горькая тошнота, смешанная с глубоким, бессильным отчаянием, ведь слова полицейских, призванные принести облегчение, лишь сильнее затянули петлю на его шее. Он-то знал, знал с непоколебимой, математической точностью, что его кристальная память никогда не допустила бы подобной осечки. Пак медленно подошел к стулу, стоявшему прямо по центру узкого прохода, и, не решаясь к нему прикоснуться, принялся детально, до мельчайших ворсинок на обивке, разглядывать этот деревянный каркас. Кто-то сидел здесь. Кто-то часами находился в его приватном пространстве, в его неприкосновенной крепости, дышал этим воздухом и в упор смотрел на входную дверь, с затаенным, почти осязаемым предвкушением выжидая секунду, когда повернется ключ. Чувствуя, как по спине пробегает омерзительный, леденящий холод, Сонхун заставил себя поднять с пола портфель и ключи, после чего вернул злополучный стул на его законное место в кухню, хотя теперь вся мебель в доме казалась ему оскверненной, чужой и пугающей. В этот вечер он не стал составлять планы в своем блокноте, понимая, что его выверенная, идеальная жизнь окончательно и бесповоротно дала глубокую трещину. Пак заперся в спальне на все возможные задвижки, вновь спрятал под подушку массивное лезвие кухонного ножа и лег на кровать, не снимая одежды. Он лежал на спине, устремив воспаленный, невидящий взгляд в темный потолок, и судорожно вслушивался в каждый мимолетный шорох за стеной, в тихий скрип половиц и далекий гул ночного города. Каждый вдох давался ему с трудом, грудную клетку стягивал невидимый железный обруч, а в голове, подгоняемая алекситимией, пульсировала лишь одна сухая, пугающе четкая мысль: этот некто не просто совершил кражу со взломом — он методично, с изощренной жестокостью забирал у него самое дорогое. Сонхуна лишали ощущения безопасности, его сознание планомерно погружали в безумие, и самое страшное заключалось в том, что игра только начиналась, а правила в ней устанавливал тот, кто продолжал невидимо стоять у него за спиной.

***

Прошла неделя. Проклятая, выматывающая, абсолютно безумная неделя, за время которой Сонхун физически ощущал, как его внутренние часы ускорили свой ход, состарив его истощенное тело и изломанную психику минимум на пять лет вперед. За эти бесконечные, похожие на липкий кошмар дни каждый раз, когда он свинцовой походкой возвращался со службы домой, этот невидимый, постоянный гость, бесцеремонно вкрадывавшийся в его личную крепость в часы его отсутствия, словно вел с ним изощренную психологическую войну. Чужак будто доподлинно знал о маниакальном перфекционизме хозяина, о его феноменальной способности подмечать мельчайшие, едва уловимые изменения в пространстве, и пользовался этим с хирургической точностью. Каждое новое возвращение превращалось для Сонхуна в пытку, в извращенный квест, где призом было очередное доказательство его собственного бессилия. В один из дней, едва переступив порог, он обнаружил массивный кухонный нож, покоящийся ровно по центру обеденного стола, хотя его законное, выверенное до миллиметра место было глубоко в закрытом шкафу, в строго определенной секции рядом с остальными приборами. На следующие сутки на кухонной тумбе его встретил чистый, зловеще белеющий лист бумаги, в самом центре которого чьей-то уверенной рукой был выведен жирный восклицательный знак, сочащийся ядовито-красными чернилами. Еще через день, зайдя в спальню, Сонхун замер на пороге: прямо посреди безупречно заправленной постели, на покрывале, стоял флакон его любимого дорогого парфюма, который уходя утром он лично оставил на туалетном столике в другом конце комнаты. Этот ублюдок не просто проникал на его территорию — он глумился, издевался, методично и хладнокровно раскачивая и без того хрупкое ментальное здоровье Сонхуна, возомнив себя то ли вершителем его судьбы, то ли всевидящим богом. Пак не сдавался без боя: остатки его аналитического ума, подстегиваемые леденящей яростью, заставляли его предпринимать отчаянные попытки сорвать маску с этого невидимого кукловода. Он трижды за неделю выбивал у администрации записи с камер видеонаблюдения, установленных в подъезде и на фасаде дома, часами отсматривал серые кадры, до боли в глазах вглядываясь в каждое промелькнувшее лицо, но результат оставался неизменно нулевым — никто, абсолютно никто чужой даже близко не подходил к его двери. Доведенный до крайней степени отчаяния, Сонхун искал ролики на YouTube, судорожно изучая сомнительные детективные лайфхаки о том, как в домашних условиях с помощью подручных средств проявить скрытые отпечатки пальцев на поверхностях. Но когда он, покрываясь испариной, сравнил добытые узоры со своими собственными, его ждало сокрушительное разочарование: на вещах оставались следы только его ладоней. И больше ничего. Ни единого постороннего штриха. Последней линией обороны стала скрытая мини-камера, которую он втайне от всего мира установил в углу гостиной, запрограммировав ее на датчик движения. Но когда Сонхун, затаив дыхание, пересмотрел пустые, статичные файлы за весь день, на которых лишь медленно ползали тени от оконных рам, внутри него что-то окончательно оборвалось. Как этот чертов ублюдок умудряется проворачивать подобное? Каким образом он обходит законы физики, логики и современных технологий, заставляя Сонхуна сомневаться в реальности происходящего? Понимая, что его собственные ресурсы исчерпаны до самого дна, а рассудок вот-вот расколется на мелкие осколки под давлением удушающей алекситимии и страха, Сонхун, едва сдерживая дрожь в пальцах, снова потянулся к телефону. Раз его собственные руки оказались бессильны поймать этого призрака, он самовольно, наплевав на прошлый скептицизм офицеров, решил опять вызвать полицию. У него просто больше не осталось сил в одиночку нести этот крест и терпеть это изощренное, затянувшееся безумие. В ту самую секунду, когда онемевший от напряжения палец Сонхуна уже готов был опуститься на экран, чтобы совершить спасительный вызов, тишину прихожей бесцеремонно разрезал резкий, звенящий звук входящего уведомления. Сердце Пака пропустило удар, а ладони мгновенно покрылись липким, холодным потом. На дисплее, мерцающем в полумраке квартиры, высветилось текстовое сообщение, отправленное с неизвестного, пугающе длинного номера, комбинация цифр которого явно указывала на то, что абонент находится далеко за пределами Южной Кореи.       «Они все равно тебе не поверят.» — гласили короткие, лишенные какой-либо пунктуации и эмоций слова, застывшие на экране словно смертный приговор. Внутри Сонхуна всё похолодело. Что за чертовщина? Кто этот человек, скрывающийся в бескрайней цифровой бездне, и что, черт возьми, он имеет в виду под этим зловещим предсказанием? Но самое главное, откуда у этого неуловимого призрака, превратившего его жизнь в сущий ад, взялся его личный, строго охраняемый номер телефона? Рассудок Пака, всегда искавший опору в жесткой логике, сейчас напоминал перегруженный процессор, в котором роились сотни хаотичных вопросов, разбивающихся о глухую стену неизвестности. Дрожащими, непослушными пальцами Сонхун стремительно открыл чат и, не заботясь о вежливости, набрал резкий, сочащийся латентной паникой ответ:       «Кто ты такой? И зачем ты творишь всё это со мной?» Он замер, уставившись в экран и почти перестав дышать. Секунды текли мучительно медленно, пока серые галочки в углу сообщения внезапно не окрасились в цвет прочтения. Незнакомец увидел его слова. Он был там, по ту сторону сети, прямо в это мгновение держал в руках телефон и… молчал. Никаких всплывающих точек, никакого намека на печатающийся текст. Полная, издевательская, удушающая тишина. Понимая, что этот виртуальный поединок окончательно сводит его с ума, Сонхун молниеносным движением сделал скриншот переписки, сохраняя неопровержимое цифровое доказательство, и, не оборачиваясь, рванул к выходу. Хватит. Он больше не останется в этих проклятых четырех стенах один на один со своими страхами. Резко распахнув дверь, он выскочил в прохладный подъезд и быстрыми, почти лихорадочными шагами направился прочь из здания, держа курс прямиком в центральный полицейский участок, твердо намеренный заставить закон защитить его от этого безумия. Вечерний город встретил его плотным, удушливым маревом лета, в котором неоновые вывески расплывались дрожащими, токсичными пятнами. Сонхун шел быстро, почти бежал, чеканя шаг по серому асфальту и судорожно сжимая в кармане брюк взмокший от ладони смартфон. Мимо проносились безликие силуэты прохожих, доносился обрывочный гул машин, но весь этот привычный городской шум казался Паку глухим, приглушенным бэкграундом к той оглушительной тишине, что звенела у него в ушах. Здание полицейского участка, зажатое между безликими многоэтажками, встретило его резким запахом хлорки, старой бумаги и дешевого растворимого кофе. Внутри было людно и душно: дежурные офицеры монотонно стучали по клавишам старых компьютеров, где-то в углу нетрезвый мужчина громко и бессвязно доказывал свою правоту, а на потертых пластиковых стульях понуро ждали своей очереди редкие посетители. Вся эта приземленная, бытовая суета на мгновение вернула Сонхуну иллюзию контроля — здесь, под защитой людей в форме, безумие последних дней обязано было отступить. Дождавшись своей очереди, Пак сел напротив немолодого следователя, чей усталый, замыленный взгляд не выражал ничего, кроме желания поскорее закончить смену. Сонхун, стараясь говорить максимально ровно и взвешенно, выложил перед ним всю хронику прошедшей недели: упомянул переставленный стул, кухонный нож, оставленный на столе, и проклятый флакон парфюма. Офицер слушал его, подперев голову рукой и лениво делая пометки в блокноте, однако на его лице не отразилось ни капли удивления или тревоги. — Мистер Пак, — наконец прервал его следователь, тяжело вздохнув и откладывая ручку в сторону. — Мы, конечно, зафиксируем ваше обращение. Но, как вы сами понимаете, состава преступления здесь нет. Замки целы, ценные вещи на месте, камеры никого не зафиксировали, а ваши собственные отпечатки — единственные, что удалось найти. Вы ведь работаете в крупной компании, верно? Постоянные дедлайны, стресс… Нам часто поступают подобные заявления от переутомленных сотрудников. Мой вам совет: возьмите отпуск и обратитесь к хорошему специалисту. Внутри Сонхуна что-то оборвалось, ухнув в ледяную пустоту. «Они все равно тебе не поверят.» Слова из сообщения, прочитанные им полчаса назад, прямо сейчас воплощались в реальность с пугающей, буквальной точностью. Этот невидимый кукловод просчитал всё до мельчайшего шага. — Погодите, — Сонхун резко выпрямился, чувствуя, как внутри закипает глухая, беспомощная ярость, и лихорадочно вытащил из кармана телефон. — У меня есть доказательство. Прямо перед тем, как прийти сюда, я получил сообщение с угрозой от неизвестного номера. Он знает, что я собирался пойти к вам. Вот, смотрите. Он разблокировал экран, открыл галерею и вывел на дисплей сохраненный скриншот переписки. Но стоило Сонхуну бросить взгляд на картинку, как буквы перед его глазами поплыли, а сердце пропустило тяжелый, болезненный удар. На белом фоне чата, прямо над его собственным, сочащимся паникой вопросом «Кто ты такой?», не было никакого входящего текста. Поле, где еще тридцать минут назад чернела зловещая фраза, сейчас оставалось абсолютно, девственно пустым. Сообщение исчезло не только из самого мессенджера — оно стерлось даже с цифрового снимка экрана, словно его никогда не существовало в природе. Сонхун застыл, не в силах отвести взгляда от мерцающего экрана, который сейчас казался ему самым изощренным орудием пытки. Он отчетливо, до мельчайших черточек помнил форму каждой буквы этой проклятой фразы, помнил, как леденел воздух в его прихожей, когда он читал эти слова, но цифровая реальность прямо сейчас упрямо и безжалостно утверждала обратное. Снимок экрана, который должен был стать его неопровержимым щитом, превратился в чистое, издевательское полотно, на котором сиротливо белел лишь его собственный, полный отчаяния вопрос в пустоту. Следователь, заметив затянувшуюся паузу и то, как неестественно побелели пальцы молодого человека, сжимающие корпус телефона, потянулся вперед и мягко, но настойчиво повернул экран к себе. На его лице, изрезанном глубокими морщинами усталости, проступило выражение унылого, почти отеческого сострадания, которое ранило Сонхуна сильнее любого открытого обвинения во лжи. — Ну и где же оно, мистер Пак? — тихо, словно боясь спугнуть душевнобольного, спросил офицер, указывая на абсолютно пустой диалог, где отображались лишь исходящие сообщения Сонхуна. — Здесь ничего нет. Вы отправили текст на несуществующий, оборванный номер. Послушайте меня, я работаю здесь уже пятнадцать лет и видел сотни таких случаев. Мозг — очень хрупкая штука, особенно когда человек сутками не спит и держит всё в себе. Напишите заявление, если вам так будет спокойнее, мы пустим его по инстанциям, но... сами всё понимаете. Сонхун не стал ничего отвечать. Его алекситимия, обычно блокирующая любые яркие проявления чувств, сейчас сработала как глухой, спасительный панцирь: лицо парня вновь превратилось в безупречную мраморную маску, скрывая бушующий внутри первобытный хаос. Он молча поднялся со стула, легким кивком головы поблагодарил следователя за потраченное время и, забрав свои вещи, вышел на ночную улицу. Позади остался душный участок, а впереди простирался всё тот же холодный, равнодушный мегаполис, в котором ему больше не у кого было искать защиты. «Они все равно тебе не поверят». Эта мысль теперь не просто пульсировала в его голове — она въелась в подкорку, став новой, пугающей константой его существования. Тот, кто проник в его жизнь, обладал технологиями или возможностями, граничащими с фантастикой; он мог стирать данные на расстоянии, обходить камеры и менять реальность по своему усмотрению, оставляя Сонхуна один на один с собственным постепенно разрушающимся рассудком. Пак шел по ночному тротуару, не разбирая дороги, пока ноги сами не привели его к ярко освещенному круглосуточному магазину. Понимая, что возвращение в пустую, оскверненную квартиру сейчас равносильно добровольному шагу в клетку к хищнику, он сел на пластиковый стул уличной веранды и вытащил телефон. Ему нужно было заземлиться, зацепиться хоть за что-то нормальное, привычное и живое в этом кошмаре. Пальцы сами, вопреки здравому смыслу, открыли чат с Рики. Экран пестрел десятками глупых, неуклюжих сообщений от друга: мемы, дурацкие вопросы о работе, возмущения по поводу закрытой двери и обещания «научить его быть настоящим мужчиной». На фоне того безмолвного ужаса, в который превращалась жизнь Сонхуна, этот навязчивый, шумный парень казался единственным островком настоящей, осязаемой реальности. Сонхун долго смотрел на последнее сообщение Рики, чувствуя, как внутри него борется жесткое нежелание впутывать друга в это безумие и глухой, животный страх остаться в этой темноте абсолютно одному. Пальцы Сонхуна долго, нерешительно застывали над клавиатурой, пока курсор послушно мигал на чистой строчке ввода, словно отсчитывая секунды его колеблющейся воли. Написать Рики? Рассказать всё от начала до конца, вывалив на него этот безумный, не поддающийся никакой логике ворох событий? Пак уже практически физически слышал, как Нишимура, прочитав подобное, сначала шумно присвистнет, затем обязательно отпустит какую-нибудь глупую шутку про то, что Сонхун пересмотрел мистических триллеров, но уже через полчаса — Пак знал это наверняка — его долговязая фигура покажется на горизонте, готовая разнести весь мир ради безопасности друга. И именно поэтому Сонхун заставил себя заблокировать экран. Он не имел права втягивать Рики в эту аномальную, сочащуюся опасностью чертовщину. Если этот невидимый преследователь способен стирать сообщения прямо со скриншотов и бесследно обходить камеры, то для него не составит труда превратить жизнь шумного, беззаботного Нишимуры в такой же филиал ада. Сонхун привык нести свои экзистенциальные кризисы в одиночку, и этот раз не станет исключением. Просидев на пластиковом стуле у круглосуточного магазина до тех пор, пока предрассветный туман не окрасил горизонт в грязно-серые тона, Пак поднялся. Тело ломило от усталости, глаза пекло от сухости, но внутри, на смену парализующему страху, медленно приходила холодная, монолитная злость. Тяжело, с надрывным свистом выдохнув скопившийся в легких горячий воздух, Сонхун медленным, почти механическим шагом преодолел обратный путь до своей квартиры. Каждый шаг давался ему с трудом, словно к подошвам его безупречно начищенных туфель привязали по тяжелому свинцовому грузу. Внутренний голос, подгоняемый первобытным страхом, умолял его развернуться, сбежать, раствориться в неоновых огнях вечернего Сеула, но иррациональное, болезненное упрямство и гордость в конце концов взяли верх. Пальцы, едва заметно подрагивая, вставили ключ в замочную скважину, и Сонхун решительно толкнул тяжелую дверь, переступая порог своего оскверненного святилища. Он протянул руку к выключателю. Резкий, холодный свет люминесцентной лампы мгновенно залил прихожую, и Пак замер, едва не позабыв, как дышать. Прямо по центру безупречно чистого, серого линолеума покоился одинокий цветок. Белая лилия. Ее лепестки казались пугающе идеальными, восковыми в этом искусственном освещении, а от самого бутона исходил густой, приторно-сладкий аромат, мгновенно заполнивший узкое пространство коридора. Сонхун, словно в трансе, опустился на корточки, подобрал цветок и принялся детально, до мельчайших прожилок на стебле, рассматривать этот незваный подарок, после чего его силы окончательно иссякли, и он тяжело, бесформенно осел прямо на холодный пол, прислонившись спиной к закрытой двери. Внутри него, вопреки привычной, ледяной алекситимии, глухо закипал и бушевал неконтролируемый ментальный шторм. Эмоции, которые он никогда не умел ни распознавать, ни выражать, сейчас разрывали грудную клетку изнутри, превращаясь в тупую, физическую боль. Единственное, что всегда возвращало ему контроль над ускользающей реальностью — детальное, пошаговое планирование дня — сейчас казалось абсолютно бесполезным, нелепым занятием. Как можно планировать жизнь, если ты больше не хозяин собственному дому? И что ему, черт возьми, делать дальше? Насколько еще эта проклятая жизнь собирается издеваться над ним, проверяя его рассудок на прочность? Что он сделал не так в этой своей тихой, размеренной жизни? За какие грехи он заслужил этот персональный, изощренный ад? Все вокруг становилось слишком сложным, неподъемным и запутанным. Сонхун судорожно вздохнул и, выронив лилию из ослабевших пальцев, спрятал лицо в ладонях, пытаясь отгородиться от этого мира. В ту же секунду в кармане брюк коротко, вибрирующе звякнул телефон. Этот звук заставил его вздрогнуть всем телом. Сонхун медленно достал гаджет и взглянул на экран. На этот раз уведомление пришло от совершенно другого, нового номера, который, судя по длинному международному коду, снова не имел никакого отношения к Корее.       «Я так сильно напугал тебя?» — высветилось на дисплее. Сонхун уставился на эти строчки, чувствуя, как по венам растекается леденящий оцепенение ужас, смешанный с диким, абсурдным желанием истерически рассмеяться. Извечный внутренний дефект не позволял ему заплакать, даже когда сознание молило об этом, поэтому оставалось только одно — горькая, сухая ухмылка. Но истинное, сокрушительное осознание накрыло его лишь секундой позже. Как этот ублюдок делает это? Откуда он знает? Этот невидимый кукловод написал эти слова именно сейчас, потому что прямо в данное мгновение Сонхун сидел на полу, закрыв лицо руками. Со стороны, для случайного наблюдателя, это выглядело бы так, словно он беззвучно плачет или пытается спрятаться от раздирающего душу страха. За ним наблюдали. Прямо сейчас, сквозь скрытые объективы или невидимые щели, чьи-то чужие, безжалостные глаза в упор смотрели на его минутную слабость. Господи, как же все это сложно. Поддавшись внезапному, яростному порыву и окончательно потеряв контроль над здравым смыслом, Сонхун лихорадочно застучал пальцами по экрану:       «А ты думал, что развлекаешь меня?» — отправил он в пустоту, но едва сообщение улетело, как внутри шевельнулось горькое раскаяние. Как можно было столь опрометчиво дерзить человеку, который, вполне возможно, прямо сейчас стоял за его спиной в густой темноте квартиры? Ответ пришел незамедлительно, серые галочки окрасились в цвет прочтения мгновенно:       «Нет, но скучно тебе точно не было». Сонхун почувствовал, как комната вокруг него начинает медленно вращаться. Он определенно сходил с ума, раз сидел на полу собственной прихожей и вел светскую беседу со своим палачом, устраивающим жестокие, изматывающие качели над его и без того мертвыми нервами.       «Прошу, хватит. Просто исчезни из моей жизни» — набрал он, вкладывая в эти короткие слова всю свою беспомощность. Экран моргнул новым сообщением, от которого воздух в коридоре, казалось, окончательно превратился в лед:       «Нет, красавчик. Игра только начинается». Липкий, леденящий пот мгновенно прошиб Сонхуна от макушки до пят. Слова на экране смартфона больше не оставляли пространства для маневров: это не было случайным хулиганством, это была целенаправленная, извращенная охота, и он в ней выступал в роли загнанной жертвы. Мысль о том, что чьи-то невидимые глаза прямо сейчас сканируют каждый его жест, лишила Пака остатков самообладания. Морально он был раздавлен, физически — истощен до предела. Преодолевая слабость в ватных ногах, он резко вскочил с пола и, едва не споткнувшись о брошенную лилию, рванул в спальню. Действовать пришлось на чистом инстинкте выживания. Сдернув с антресолей вместительную дорожную сумку, Сонхун принялся лихорадочно бросать туда всё самое необходимое: смену белья, несколько строгих рабочих рубашек, документы, зарядные устройства и ноутбук. Его хваленый перфекционизм, заставлявший раньше часами выравнивать стопки одежды, сейчас испарился перед лицом первобытной паники. Застегнув молнию, он в последний раз окинул взглядом квартиру. В груди болезненно екнуло. Ему до безумия не хотелось покидать это место — его личную крепость, на которую он несколько лет усердно копил каждую вону, выстраивая интерьер с нуля, детально подбирая каждую мелочь, фактуру и цвет, чтобы создать идеальный, эстетичный и безопасный кокон. Но сейчас собственная жизнь весила куда больше, чем эти бетонные стены и дизайнерские бумажки. Захлопнув за собой дверь, Сонхун практически бегом спустился по лестнице, минуя лифт, и выскочил на ночную улицу. На ходу он судорожно листал в телефоне бесконечные списки сайтов с недвижимостью, ища варианты суточной или краткосрочной аренды. Финансовая подушка, к счастью, позволяла ему безболезненно снять жилье на пару месяцев вперед, но о покупке новой квартиры в обозримом будущем не могло быть и речи: цены на недвижимость в самом сердце Сеула за последние годы взлетели до небес, во многом из-за огромного потока обеспеченных эмигрантов, оседавших в столице на постоянной основе. Продавать свою законную квартиру Сонхун тоже категорически не хотел — подарить какому-то ненормальному психу победу и лишиться плодов многолетнего труда казалось ему высшей степенью капитуляции. Спустя час бесцельных блужданий по неоновым кварталам и десятков спешных звонков, ему наконец улыбнулась удача: нашлась свободная, скромная однокомнатная квартира-студия на окраине округа, доступная для заселения прямо сейчас. Переведя залог, Сонхун получил электронный код от двери и впервые за эту ночь шумно, с хрипом выдохнул скопившийся в легких воздух. Пусть это жилье было тесным, чужим и временным, но в его стенах, по крайней мере, еще не успел наследить тот призрачный кукловод. Сонхун добрался до места, ввел заветные цифры на панели замка и заперся изнутри на все задвижки. Он опустил сумку на пол, сел на край узкой, чужой кровати и обхватил руками колени. Навалившаяся тишина окраины давила на уши. Это было чертовски, невыносимо трудно. Сонхун всегда считал себя самодостаточным одиночкой, которому не нужны люди, но сейчас, столкнувшись лицом к лицу с необъяснимым кошмаром, он кожей ощутил, насколько это пугающе и жутко — быть абсолютно одному во всем мире, когда тебе даже некому рассказать, что ты медленно сходишь с ума. Горячие струи чужого, пахнущего старыми трубами душа немного смыли с тела остатки дорожной пыли, но так и не смогли унять внутренний, непрекращающийся озноб. Обмотавшись жестким, застиранным полотенцем, Сонхун уже собирался выключить свет и лечь в непривычно скрипучую постель, как вдруг тишину незнакомой комнаты безжалостно разорвал короткий, звенящий звук. В ту же секунду Пак понял, что никогда в жизни — ни во время самых жестких дедлайнов, ни во время семейных неурядиц — он не испытывал такого животного, парализующего страха перед обычным цифровым уведомлением. Ему безумно, до тошноты хотелось просто перевернуть гаджет экраном вниз, проигнорировать этот безмолвный зов и дать своему измученному телу хотя бы несколько часов долгожданного забытья. Но извращенное, болезненное любопытство и въевшееся в подкорку стремление анализировать ситуацию взяли верх. Он обязан был узнать, как именно этот урод отреагировал на его поспешное бегство. Пальцы скользнули по стеклу, открывая чат от того же пугающего международного номера:       «Думаешь, от меня можно спрятаться? Нет. Ты можешь переехать, можешь исчезнуть, можешь попытаться начать всё заново. Но я всё равно найду тебя. Наша игра закончится лишь тогда, когда я потеряю к ней интерес. Спокойной ночи, моя фарфоровая лилия». Едва дочитав до последней точки, Сонхун мысленно смачно и грязно обматерил себя с ног до головы за то, что вообще открыл это проклятое сообщение. Теперь о сне можно было забыть окончательно: пульс в висках застучал с новой, утроенной силой, а в груди разлился тяжелый, удушливый свинец. И что это, черт возьми, еще за лилия? Что за бред? Пак, будучи сугубо городским человеком и прагматиком, никогда в жизни не дружил с ботаникой и не интересовался цветами, поэтому, ведомый глухим раздражением и тревогой, он судорожно вбил незнакомое словосочетание в поисковую строку браузера. Листая один сайт за другим и жадно вчитываясь в мелкий шрифт на экране, он вскоре наткнулся на подробную статью:       Фарфоровая лилия (лат. Lilium Porcellana) — редкое многолетнее растение, произрастающее исключительно в высокогорных районах с постоянным снежным покровом. Встречается на труднодоступных горных вершинах и склонах, где температура большую часть года остаётся ниже нуля.       Растение известно своими крупными белоснежными лепестками, поверхность которых напоминает гладкий фарфор, благодаря чему цветок и получил своё название. Несмотря на внешнюю хрупкость, фарфоровая лилия обладает высокой устойчивостью к суровым климатическим условиям и способна цвести даже среди льда и снега.       Согласно распространённому поверью, лепестки фарфоровой лилии крайне чувствительны к прикосновениям. Считается, что после контакта с человеческой кожей они начинают постепенно осыпаться. Из-за этой особенности растение стало символом скрытой чувствительности, эмоциональной уязвимости и внутренней хрупкости. Поэтому растение можно без вреда взять за стебель или перенести в другое место, не касаясь лепестков. Однако, после того, как цветок был сорван или оказался в руках человека, его лепестки всё равно начинают постепенно опадать в течение следующих суток. По этой причине фарфоровую лилию практически невозможно сохранить после срезания.       В современной символике фарфоровая лилия ассоциируется с тремя человеческими качествами: красотой, одиночеством и хрупкостью. Благодаря своей почти неземной внешности она считается одним из самых прекрасных растений, а её белоснежные фарфоровые лепестки олицетворяют чистоту и невинность. Её способность расти вдали от других растений и человеческих поселений сделала цветок символом глубокого одиночества и отстранённости от окружающего мира.       Третьей особенностью фарфоровой лилии считается её чувствительность. Любой человек, прикоснувшийся к цветку, становится причиной его увядания, независимо от своих намерений. Даже самая искренняя забота не способна уберечь его лепестки от падения.       Именно поэтому фарфоровая лилия часто ассоциируется с человеком, обладающим редкой красотой и чистой душой, но обречённым на одиночество из-за собственной природы. Внешне такой человек кажется сильным и недосягаемым, однако внутри остаётся хрупким, чувствительным и уязвимым перед теми, кого подпускает слишком близко. Дочитав до конца, Сонхун окончательно, глубоко и бесповоротно ошалел от этой жизни. Экран телефона слегка подрагивал в его побелевших пальцах. «Моя фарфоровая лилия». Это слащавое, сочащееся жутким собственничеством прозвище, выведенное рукой его мучителя, теперь обрело пугающий, глубокий смысл. Этот ублюдок не просто следил за ним — он препарировал его личность, как ученый под микроскопом. Он видел Сонхуна именно таким: холодным, недосягаемым, запертым в вечных льдах своей алекситимии и перфекционизма, безупречно красивым снаружи, но абсолютно одиноким и ломающимся от малейшего чужого прикосновения внутри. Чужак залез к нему не просто в квартиру, он залез к нему прямо под кожу, вывернув наружу все те скрытые комплексы и страхи, которые Сонхун годами прятал под маской «Мистера Идеальность». К горлу подкатила острая, удушливая тошнота. Ему было тошно от этой извращенной романтизации, тошно от осознания собственной прозрачности перед лицом невидимого врага и невыносимо страшно от того, что лепестки его собственной, выстроенной по линейке жизни уже начали медленно и безвозвратно осыпаться.

***

Утро наступало мучительно, неестественно долго, словно само время в этой убогой съемной квартире решило замедлить свой ход, усугубляя агонию Пака. Сонхун так и не сомкнул глаз. Всю ночь он неподвижно лежал на спине, устремив остекленевший взгляд в чужой, покрытый мелкими трещинами потолок, пока его органы слуха были до предела, до болезненного звона сконцентрированы на каждом мимолетном шорохе, скрипе и вздохе за хлипкими стенами. В голове созрело тяжелое, но единственно возможное решение: сегодня он не пойдет на работу. Впервые в своей сознательной жизни, вопреки всем железным принципам и безупречной трудовой этике, он просто пропустит смену. Сонхун уже сейчас, в красках и деталях, мог вообразить лицо Нишимуры — лицо Рики, абсолютно ахуевшего от такого тектонического сдвига в реальности. Мысли об этом вызывали лишь глухую, горькую иронию. Что ж, он и вправду стремительно эволюционировал, раз за разом совершая поступки, которые никогда не позволял себе за все свои двадцать семь лет. И за этот сомнительный личностный рост ему стоило «поблагодарить» своего невидимого преследователя. Кое-как заставив себя подняться, Сонхун методично выполнил всю свою утреннюю рутину — этот процесс происходил на чистом автоматизме, как у заведенного робота, чья программа дает сбой, но всё еще пытается имитировать порядок. После этого он решил выйти на улицу, чтобы купить свежие продукты в ближайшем супермаркете. Мысль о заказе готовой еды он отверг сразу: будучи маниакальным перфекционистом, Сонхун категорически не доверял сторонним поварам, чьи стандарты гигиены и эстетики никогда не совпадали с его собственными. Только самостоятельное приготовление, только полный контроль. Сонхун подошел к выходу, глубоко вздохнул, настраивая привычную маску безразличия, и решительно потянул на себя ручку двери. На сером, затоптанном кафеле подъездного пола, прямо у его порога, покоилась белоснежная лилия. Воздух со свистом вырвался из груди Сонхуна. Он зажмурился, с силой протер ладонями воспаленные, сухие от недосыпа глаза, искренне надеясь, что истощенный мозг начал подсовывать ему жуткие визуальные галлюцинации. Но когда он снова взглянул вниз, цветок никуда не исчез. Безупречные, фарфоровые лепестки лилии издевательски поблескивали в тусклом свете подъездной лампы, безмолвно доказывая: новый адрес для этого призрака не стал преградой. Он нашел его. Снова. — Дерьмо! — яростно, сорвавшись на хриплый крик, выплюнул Сонхун. Вся его хвалёная эмоциональная отстранённость, весь ледяной самоконтроль и сдержанность в одночасье рухнули, уступив место дикой, первобытной ярости загнанного в угол зверя. Не помня себя от гнева, Пак сделал резкий шаг вперед и со всей силы, тяжело застраховав удар, наступил подошвой своей классической обуви прямо на хрупкий бутон. С глухим, сочным хрустом лепестки смялись, смешиваясь с грязью и пылью общественного коридора. Он провернул каблук еще и еще раз, методично и жестоко размазывая несчастную лилию по кафелю, словно пытался уничтожить самого кукловода, который посмел назвать его своим цветком. Тяжело, с хрипом дыша, Сонхун медленно отнял подошву от изувеченного, превращенного в бледное месиво цветка. Руки заметно дрожали. Он заставил себя сделать глубокий вдох и резким, нервным движением зачесал назад отросшие пряди волос, которые растрепались, пока он с какой-то дикой, несвойственной ему жестокостью втаптывал лилию в грязный кафель. Безупречный «Мистер Идеальность» прямо сейчас выглядел как человек, стоящий на самом краю ментальной пропасти. И в этот самый момент в кармане брюк снова, с издевательской четкостью, раздался знакомый вибросигнал. У Сонхуна от этого звука мелко, конвульсивно задергался правый глаз. Внутренности скрутило тугим узлом. Ему не нужно было обладать детективным гением, чтобы понять, чье имя высветится на экране, если он разблокирует гаджет. Этот ублюдок не просто караулил его у дверей — он забавлялся, наблюдая за его безмолвной истерикой в режиме реального времени. Пак вырвал телефон из кармана и смахнул уведомление, открывая чат:       «В чём провинился этот бедный цветок?» — чернели на экране аккуратные, ровные буквы. Внутри Сонхуна полыхнуло глухое, обжигающее пламя. Ему надоело молчать, надоело быть податливым манекеном в чужой извращенной игре. Пальцы, не слушаясь от гнева, стремительно застучали по стеклу, выбивая резкий, сочащийся ненавистью ответ:       «В том, что стал твоим выбором». Отправив текст, Сонхун замер посреди коридора, почти физически ощущая, как невидимые нити чужого внимания затягиваются вокруг его горла. Ответ прилетел так быстро, словно незнакомец держал палец на кнопке отправки, заранее зная каждое его слово:       «А если моим выбором станешь ты? Посмотрим, хватит ли тебе смелости обойтись с собой так же». Сонхун уставился на мерцающий дисплей, чувствуя, как у него внутри всё окончательно немеет, покрываясь толстой коркой льда. Экран телефона казался лезвием, которое медленно подносили к его шее. Что за дикий, больной бред несет этот урод? Обойтись с собой так же? Растоптать? Уничтожить? Эта скрытая, завернутая в красивую обертку угроза прозвучала в тишине подъезда слишком отчетливо. Сонхун медленно опустил руку с телефоном, так и не найдя в себе сил нажать кнопку блокировки, и огляделся по сторонам. Лестничные пролеты, серые стены, блеклый свет — всё вокруг казалось декорацией к чужому спектаклю, где ему, вопреки его воле, была отведена самая жуткая роль. На секунду ему показалось, что он слышит чужой, едва уловимый вздох где-то этажом выше, но в ушах слишком сильно шумела его собственная кровь.

***

Вечер опустился на Сеул плотным, сизым саваном, когда Сонхун вновь переступил порог своей собственной квартиры. Шаг за шагом, возвращаясь по знакомым улицам, он выжигал в себе остатки малодушного желания спрятаться. Если эта тень способна настигнуть его в любой точке города, если у этой безумной игры нет осязаемых границ, то бегство превращается в пустую трату драгоценных ресурсов. Сонхуну оставалось лишь одно: принять этот чертов вызов, выйти на доску и начать партию, пускай правила и фигуры находились в руках невидимого противника. Когда щелкнул замок и тяжелая дверь отворилась, его родной дом, в который было вложено столько лет безупречного труда, встретил его пугающей, почти оскверненной отстраненностью. Он больше не чувствовался безопасной крепостью; теперь это была чужая, проницаемая насквозь сцена. На первый взгляд, идеальный порядок оставался нетронутым. Стерильная чистота, выверенные линии мебели, глухая, звенящая тишина. И только одна деталь безжалостно нарушала эту геометрию. По центру лакированного кухонного стола покоилась свежая белая лилия. Сонхун молча, без лишней спешки снял классические туфли, прошел вглубь комнаты и взял растение в руки. На этот раз в его движениях не было ни капли прежней паники — лишь холодное, расчетливое любопытство исследователя. Он осторожно, подушечками пальцев коснулся безупречно белых лепестков, слегка сжал их. Они не осыпались, не превратились в прах от тепла его кожи. Это не была та мифическая, недосягаемая Фарфоровая лилия, скрытая среди высокогорных снегов, о которой он читал в статьях. Перед ним лежал самый обыкновенный, земной цветок, срезанный в каком-нибудь заурядном городском павильоне. Сонхун долго, немигающим взглядом всматривался в бутон. Сладковатый, густой аромат приятно щекотал ноздри, заполняя стерильный воздух кухни и странным образом заземляя его рассудок. С мягким, едва слышным вздохом он аккуратно опустил лилию обратно на деревянную поверхность стола. Его лицо вновь приняло выражение абсолютного, гранитного спокойствия — та самая ледяная маска, за которой он годами прятал от мира свои истинные чувства, вернулась на свое законное место. Развернувшись, он хладнокровно принялся за свои привычные вечерние дела, методично восстанавливая контроль над пространством. Страх испарился, оставив после себя лишь концентрированную, кристально чистую ярость. Он принял этот вызов, и теперь Сонхун собирался стать самым опасным игроком на этой шахматной доске. Час пролетел в звенящей, обманчивой тишине, пока Сонхун методично раскладывал вещи, пытаясь вернуть своей жизни привычный ритм. Но стоило ему на мгновение поверить в собственный контроль, как тишину прихожей бесцеремонно разбил резкий, требовательный сигнал домофона. Этот звук эхом отозвался в груди Сонхуна, заставив его сердце пропустить тяжелый удар. Первобытный, липкий страх острой иглой вонзился в легкие. Неужели этот невидимый преследователь, словно чуткий хищник, уловил едва зародившуюся в нем самоуверенность и решил явиться лично, чтобы безжалостно растоптать ее? Внутри всё похолодело. Сонхун ведь только начинал собирать осколки своего спокойствия, только-только набрался дерзости принять этот чертов вызов. Неужели этот ублюдок не собирался дать ему даже крошечной передышки, чтобы просто накопить сил перед настоящим столкновением? Пак замер посреди гостиной, боясь сделать даже вдох, как вдруг в руке завибрировал телефон. Сонхун опустил взгляд на мерцающий экран, ожидая увидеть очередной бесконечный международный код, но на дисплее крупными буквами светилось имя: Нишимура Рики. Тяжелый, судорожный вздох облегчения вырвался из груди Сонхуна, а на губах сама собой появилась слабая, непривычно искренняя улыбка. Пожалуй, впервые в своей жизни он был так безумно, отчаянно рад чужому звонку в столь позднее вечернее время. Этот навязчивый, шумный парень прямо сейчас казался ему спасительным канатом, связывающим его с нормальным, осязаемым миром. Он стремительно нажал на кнопку приема и поднес трубку к уху. — Что, черт возьми, с тобой не так, Пак Сонхун? — вместо приветствия раздался в динамике громкий, слегка раздраженный, но отчетливо обеспокоенный голос Нишимуры. — Открывай дверь, если ты там еще не сдох в обнимку со своими идеальными блокнотами! — И тебе добрый вечер, — ответил Сонхун, ловя себя на том, что его собственный голос звучит непривычно хрипло. — Сейчас открою. Он сбросил вызов, быстрым шагом пересек коридор и, щелкнув замками, потянул тяжелую дверь на себя. На пороге, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял Рики. На нем была объемная толстовка, наушники привычно висели на шее, а в руке покачивался неизменный пакет из круглосуточного магазина, доверху набитый всяким фастфудом. Едва дверь распахнулась, Нишимура замер, и его лицо мгновенно вытянулось от удивления. Он смерил Сонхуна долгим, цепким взглядом, подмечая и неестественную бледность, и залегшие под глазами темные тени. — Ну и рожа у тебя, конечно, — без прикрас выдал Рики, бесцеремонно отодвигая друга плечом и проходя внутрь прихожей. — Что вообще стряслось? Ты не явился на работу, чувак. На работу! Ты! Я утром серьезно подумал, что наступил конец света или тебя похитили инопланетяне. На звонки не отвечаешь, на работе не появляешься... Выкладывай давай, пока я не начал вызывать службу спасения. — Всё в порядке. Ничего такого, — ответил Сонхун, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более буднично, пока он закрывал за другом дверь. — Ага, конечно. Ты можешь обманывать кого угодно, но только не меня, — фыркнул Рики, проходя вглубь гостиной. Он по привычке начал бесцеремонно разглядывать квартиру, словно искал зацепки, и его цепкий взгляд мгновенно наткнулся на белую лилию, одиноко лежащую на лакированном столе. Нишимура тут же подошел, беспардонно сцапал цветок и завертел его в руках, внимательно осматривая со всех сторон. — Опа. А это еще что? Неужели наш ледяной принц собрался на свидание? — с лукавой усмешкой спросил Рики, поигрывая бровями. — Сдурел? Кто с таким цветком идет на свидание? — Сонхун покачал головой, чувствуя, как внутри, вопреки всему, разливается забытое чувство безопасности и глухого, домашнего спокойствия. Присутствие этого шумного парня ломало всю зловещую атмосферу, которую так старательно выстраивал преследователь. — И только не говори, что это ты. — Конечно, нет! Я просто подумал, что у нашего «мистера Идеальности» нулевой опыт в амурных делах, вот ты и решил импровизировать, — хохотнул Рики. — Завязывай со своими шутками. Я просто… купил это по дороге из супермаркета, — соврал Сонхун, проходя к кухонной зоне и начиная разбирать принесенный другом пакет, чтобы накрыть на стол. — Ты реально заболел или что? — Рики удивленно выгнул бровь. — Завались. Мне что, запрещено просто купить обычный цветок? — Ладно, ладно, сдаюсь. Думаю, ты просто скрываешь от меня, что втайне решил стать более романтичным, — усмехнулся младший, усаживаясь на стул. Сонхун лишь молча продолжал расставлять тарелки. — А впрочем… она похожа на тебя, — вдруг негромко добавил Рики, продолжая крутить в пальцах зеленый стебель. Сонхун резко повернул голову, уставившись на друга с явным удивлением и уколом зародившейся тревоги. — Не неси бред. — Это вообще-то комплимент был! — возмутился Рики, принимая оскорбленный вид. — Мне однажды Сону все уши прожужжал, он читал какую-то заумную книгу про схожесть растений с людьми. И битый час распинался, на какие цветы похожи наши коллеги по офису. Было так скучно это слушать, просто жуть. Но про себя я запомнил. Он сказал, что я похож на Дикий ирис. Такой фиолетовый, яркий цветок. Символизирует независимость, любопытство, смелость и всё такое, — Рики самодовольно выпрямил спину и гордо задрал подбородок. Сонхун слушал этот словесный поток, и внутри у него неприятно закололо. Совпадение? Просто глупая офисная болтовня? — Круто. Тебе подходит, — сухо обронил Сонхун, заставляя себя повернуться обратно к плите. Он отчаянно цеплялся за реальность, не желая думать о своем преследователе, пока Рики сидел рядом. Ему глотком воздуха нужно было это спокойствие. Хотя бы на пару часов. — А ты похож на… чёрт, как же он его назвал… Мраморная какая-то… фейерверк… а, точно! Фарфоровая лилия! Да! Оно! В эту секунду Сонхун ощутил, как по его позвоночнику сверху вниз ударил мощный разряд ледяного тока. Всё тело мгновенно окоченело. Он замер на месте, так и не опустив руку с салатницей на стол. Воздух в легких застыл. — Сону рассказывал, — как ни в чем не бывало продолжал болтать Рики, не замечая состояния друга, — что этот цветок олицетворяет какую-то неземную красоту и чистоту, но вместе с этим — глубокое одиночество и жуткую уязвимость. Точности я уже не помню, так что сам потом поищи в интернете, если интересно… Слушай, а как думаешь, если я набью себе татуху на руке с этим диким ирисом? Круто же выглядеть будет, да? В комнате повисла тяжелая, неестественная тишина, нарушаемая только тихим гулом холодильника. Наконец Рики сообразил, что его вопрос остался без ответа. Он поднял глаза и заметил, как неестественно, словно парализованный манекен, стоит Сонхун, намертво вцепившись пальцами в край посуды. Его плечи были напряжены, а лицо, профиль которого отражался в оконном стекле, казалось бледнее кухонного кафеля. Рики нахмурился, отложил цветок в сторону и подался вперед. — Эй, Сонхун… С тобой всё хорошо? — Д-да. Всё хорошо. Просто задумался, — выдавил из себя Сонхун, чувствуя, как язык едва повинуется ему. Голос предательски дрогнул, выдавая ту титаническую борьбу, что происходила сейчас внутри него. Рики прищурился, всматриваясь в его побелевшее лицо, и на мгновение в комнате повисла тяжелая пауза. Озорство и легкомыслие слетели с младшего, обнажив редкую для него серьезность. — Эм… Верить совсем не хочется, — честно признался Рики, скрестив руки на груди. — Но и давить на тебя тоже не хочу. Расскажешь, когда сам посчитаешь нужным. Я всегда готов помочь, Сонхун-а. От этого тихого, искреннего «Сонхун-а» в груди Пака что-то болезненно сжалось. Он лишь молча, коротко кивнул, не доверяя собственному голосу, и поспешил отвернуться, лихорадочно доделывая стол, чтобы скрыть дрожь в руках. В эту самую минуту, пока Сонхун расставлял приборы, на его телефон, оставленный на тумбочке у входа, бесшумно пришло новое уведомление. Экран коротко вспыхнул в темноте коридора, высветив зловещие строчки:       «Какой заботливый и внимательный друг» Но это сообщение Сонхун прочитает позже, когда снова осмелится взять гаджет в руки. Накрыв наконец на стол, парни сели друг напротив друга. Атмосфера постепенно разрядилась благодаря неиссякаемой энергии Рики. Он принялся в красках и лицах расписывать сегодняшний рабочий день, эмоционально размахивая руками и пересказывая все сплетни и казусы, произошедшие в офисе за время отсутствия Пака. Сонхун внимательно слушал, и на его лице впервые за долгие дни появлялась настоящая, пускай и слабая улыбка — особенно в те моменты, когда Нишимура выдавал свои фирменные тупые шутки. В пакете, принесенном Рики, дымился сочный, ароматный фастфуд, но Сонхун к нему даже не прикоснулся, несмотря на все уговоры и театральные вздохи младшего. Впрочем, Рики за восемь лет их дружбы уже просто устал безуспешно пихать в этот капризный, чистоплотный рот уличную еду. Нишимура до сих пор не знал, какой именно черт в далеком детстве до смерти напугал Сонхуна байками о том, что уличная еда готовится в ужасных, антисанитарных условиях, но этот пунктик Пака оставался непоколебимым. Сонхун спокойно жевал свой идеальный домашний салат, пока Рики уничтожал бургеры. В этот короткий час Сонхуну почти удалось поверить, что он в безопасности. Тепло чужого присутствия, привычные препирательства и глупый смех Рики создавали прочный купол, сквозь который не мог пробиться ночной кошмар. Но где-то на периферии сознания, словно тиканье бомбы замедленного действия, продолжала свербить одна пугающая мысль: Откуда этот лисье отродье знает про Фарфоровую лилию? Неужели Сону… или преследователь как-то связан с офисом? А может…совпадение? Спустя два часа, когда разговоры обо всем на свете начали плавно затихать, Рики внезапно оживился, хитро блеснул глазами и втайне от друга заказал доставку соджу. Быстро расплатившись с курьером у порога, он с победоносным видом выставил зеленые бутылки прямо на стол под обреченный вздох Сонхуна. — Мы же с тобой еще на прошлой неделе планировали нормально выпить, но эти раздражительные коллеги тогда всё испортили. Так что это наш законный шанс, Пак Сонхун! Не смей отказываться, — Рики широко, обезоруживающе улыбнулся бутылкам, словно они были его лучшими союзниками. И Сонхун, вопреки своей обычной строгости, не отказал. Ему жизненно необходимо было выключить этот чертов аналитический центр в своей голове, который уже плавился от бесконечных подозрений. Они оба имели одну забавную особенность — пьянели быстро. И, перейдя определенную норму, оба превращались в абсолютных, чистокровных дебилов. Рики в таком состоянии, как всегда, врубал режим «стихийное бедствие»: начинал творить откровенную дичь, шутить в сто раз тупее планктона и, конечно же, включал излюбленную шекспировскую драму на тему: «Ты меня не уважаешь, ты не считаешь меня своим настоящим другом, я для тебя просто предмет интерьера!» Но пьяный Пак Сонхун — это было отдельное, редкое искусство, доступное лишь избранным. Он практически никогда не позволял себе напиваться в хлам, но сегодняшний день стал официальным исключением из всех правил его жизни. Горячительное соджу мягко, но уверенно убаюкивало его вечный страх и паранойю. Алкоголь наконец-то помог заблокированному стрессом мозгу перестать бесконечно думать, сопоставлять факты и ждать удара в спину. Да, он перебрал, ну и пусть. Рядом сидел Рики. А значит, прямо сейчас всё было хорошо. Хмель смыл с Сонхуна его хваленую мраморную маску, обнажив то, что пряталось на самом дне. Пьяный Сонхун внезапно становился самым честным человеком на планете. В нем просыпалось непреодолимое желание жаловаться на несправедливость этого мира, и он вполне мог вывалить подсознанию собеседника секреты, которые тщательно хранил долгие годы. А самое ужасное — он становился пугающе, до невозможности тактильным. Пока Рики, размахивая руками, бормотал какую-то очередную несвязную чушь, Сонхун, подперев голову ладонью и невидящим взором уставившись в пространство, начал тихо, но эмоционально изливать душу: — Этот ублюдок… ты просто не представляешь, какой он ублюдок… Он портит мою ж-жизнь... Издевается надо мной, трогает мои вещи… Достал меня, просто ненавижу его… Рики, чей алкогольный туман в голове уже мешал улавливать контекст, тут же принял это исключительно на свой счет. Серьезно округлив глаза, он схватился за сердце и драматично запричитал на всю кухню: — Что?! Это я-то ублюдок?! Пак Сонхун, я к тебе с чистой душой, я тебе фастфуд принес, соджу заказал, а ты меня так?! Да ты меня вообще не ценишь! Ни капельки не ценишь моего золотого сердца! Услышав этот искренний, пускай и пьяный крик души, Сонхун внезапно растрогался. Забыв про все свои принципы личных границ, он неуклюже поднялся со стула, покачнулся и буквально рухнул вперед, намертво сгребая долговязого Рики в охапку и утыкаясь носом в его толстовку. — Да нет же, глупый… Ты не ублюдок, — жалобно, с непривычным теплом пробормотал Сонхун, крепко сжимая друга в объятиях и мешая тому дышать. — Ублюдок — это другой… А тобой я дорожу. Очень-очень дорожу, понял ты, глупый мелкий кусок ириса?.. Рики от такой внезапной волны тактильной нежности сначала замер, забавно захлопал ресницами, а потом довольно заулыбался в ответ, обнимая Сонхуна в ответ с той же неуклюжей силой. Эти двое определенно стоили друг друга в состоянии алкогольного безумия. На этой стерильной кухне, среди пустых бутылок, они казались просто двумя забавными, уставшими парнями, которые на пару часов смогли спрятаться от взрослой, сложной и местами слишком пугающей реальности. Непрерывно бормоча какую-то бессвязную, уморительную чушь, парни кое-как перетекли из кухни в гостиную и синхронно, бесформенным мешком рухнули на мягкий диван. Алкоголь окончательно стер в сознании Сонхуна все ментальные барьеры: он намертво, словно за спасательный круг, зацепился за Нишимуру, крепко обняв его не только руками, но и закинув сверху ноги, пресекая любые попытки к бегству. Рики, ничуть не смущенный такой внезапной мертвой хватке, продолжал лениво рассуждать о самых абсурдных и глупых вещах, какие только могли прийти в его нетрезвую голову, пока его голос не начал постепенно затихать. В конце концов, усталость и хмель взяли верх. Они уснули прямо так — переплетенные, неуклюжие и абсолютно безмятежные. В стерильной тишине квартиры теперь раздавалось лишь ровное, тяжелое сопение двух уставших парней. Мир вокруг них сузился до размеров этого дивана, и казалось, что никакая угроза не способна пробить эту хмельную броню. Входная дверь отворилась пугающе тихо. Ни единого щелчка, ни единого шороха — даже человек с самым чутким слухом в абсолютно трезвом состоянии не уловил бы этого мимолетного движения. Незнакомец вошел в квартиру уверенно, по-хозяйски, бесшумно ступая по полу. Оказавшись на пороге гостиной, он замер, вглядываясь в полумрак комнаты, где на диване спали Сонхун и Рики. В тишине раздалась тихая, едва уловимая, но сочащаяся опасным холодом усмешка. — Знаешь, я так скоро ревновать начну, — негромко прозвучал бархатный, низкий голос, от которого воздух в помещении, казалось, мгновенно упал до минусовой температуры. Чужие руки, обтянутые плотными, безупречно черными перчатками, потянулись к спящим. С пугающей аккуратностью и неожиданной, стальной силой незнакомец одну за другой отстранил тактильные руки и ноги Сонхуна от Рики. Нишимура лишь что-то невнятно промычал во сне и перевернулся на другой бок, даже не подозревая, кто стоит в паре сантиметров от него. Преследователь легко, словно Пак ничего не весил, поднял обмякшее тело Сонхуна на руки и бесшумно направился в сторону спальни. Он уложил его на кровать с такой бережностью, словно держал в руках драгоценную, хрупкую вещь, и заботливо накрыл сверху мягким, теплым пледом. Затем чужая рука потянулась к окну и плавно приоткрыла его, впуская в комнату свежий, прохладный ночной воздух, чтобы развеять тяжелый запах соджу. Завершив этот извращенный ритуал заботы, визитер повернулся к прикроватной тумбочке. Из темноты показался стебель очередной безупречной белой лилии. Цветок мягко опустился на деревянную поверхность, завершая картину его абсолютного присутствия в чужой жизни. Мужчина наклонился чуть ближе к спящему Сонхуну, всматриваясь в его расслабленное, лишенное масок лицо. — Мы с тобой скоро увидимся, моя Фарфоровая Лилия, — едва слышно прошептал он в самую темноту, после чего растворился в ночи так же незаметно, как и появился.