Иллюзия фарфоровой лилии

Тяжелое веко приподнялось с трудом, словно налитое свинцом, и первый же проблеск сознания отозвался в висках глухим, размеренным гулом — так дают о себе знать последствия неестественного, насильственного забытья. Сфокусировать взгляд удалось далеко не сразу. Сквозь мутную пелену, застилавшую глаза, Рики отчетливо разглядел нависший над ним бордовый потолок. Шероховатая текстура, знакомый приглушенный оттенок — это место врезалось в его память слишком глубоко, чтобы ошибиться. Преодолевая свинцовую слабость в теле и натягивая непослушные мышцы, он медленно, превозмогая тошноту, принял полусидячее положение. Опасения подтвердились с пугающей точностью: он находился в одной из тех уединенных VIP-комнат ночного клуба, где в былые времена проводил слишком много безумных, туманных ночей. В полумраке просторного помещения, едва разгоняемом неоновыми отблесками, угадывался силуэт. На кожаном диване, спиной к постели, сидел незнакомец. — Кто ты? — хрипло, едва узнавая собственный голос, нарушил тишину Рики. Блондин медленно повернулся на звук, неторопливо покачивая в руке бокал, в котором тускло поблескивала янтарная жидкость. Появление Рики в мире живых застало его врасплох — упрямый парень пришел в себя как минимум на час раньше, чем предписывало действие препарата. Тем не менее, ни один мускул не дрогнул на лице Джеюна, он лишь мягко, почти дружелюбно улыбнулся. — О, уже проснулся? А я как раз ждал твоего возвращения, — отозвался он бархатным, вкрадчивым тоном. — Что?.. Ждал? — Рики нахмурился, чувствуя, как от малейшего умственного усилия боль в затылке вспыхивает с новой силой. — Мы вообще знакомы? — А ты в общении, надо признать, гораздо приятнее, чем Сонхун, — тихо, почти беззвучно хихикнул Джеюн, сознательно оставляя прямой вопрос без ответа. — Сонхун?.. — это имя отозвалось в сознании Рики глухим эхом, и в ту же секунду хаотичные, разорванные фрагменты мозаики прошлого вечера начали стремительно складываться воедино. Память возвращалась болезненными вспышками. Ну конечно. Он ведь был там вместе с Сонхуном. Вспоминался полутемный зал, столик на двоих, какая-то случайная девушка, чей смех казался слишком громким, и собственное желание быть тише, незаметнее, чтобы ни в коем случае не мешать старшему. А затем… затем навалилась глухая, непроницаемая тьма. Ни единого образа, ни единого звука — абсолютная пустота, словно из жизни бесцеремонно вырезали огромный кусок. — Где он? — Рики мгновенно подобрался, все его тело напряглось, готовое к защите или нападению, а взгляд сделался острым и ледяным. — И какого черта я нахожусь здесь, да еще и в компании незнакомца? — Успокойся, с твоим Сонхуном всё в полном порядке, — мягко, с обезоруживающим спокойствием произнес Джеюн. Он лениво, почти грациозно поднялся со своего места и неторопливым, размеренным шагом направился к постели, сокращая разделявшее их расстояние. В каждом его движении сквозила ленивая уверенность человека, привыкшего полностью контролировать ситуацию. — У него сейчас деловая встреча кое с кем. Чрезвычайно важная встреча, если быть точным. Поэтому меня вежливо попросили побыть твоей сиделкой, пока ты так безмятежно дрыхнешь. — Встреча? Какая еще встреча среди ночи? Что здесь, черт возьми, вообще происходит? — вопросы градом посыпались из уст Рики, в то время как внутри него нарастало липкое, удушливое чувство подвоха. Воздух в комнате казался слишком тяжелым, пропитанным чужими тайнами. — Он сам тебе всё завтра объяснит. Если, конечно, сочтет нужным и захочет, — Джеюн равнодушно пожал плечами, и этот жест красноречиво дал понять, что выудить из него чужие секреты будет непосильной задачей. — А сам-то ты кто такой? — Рики прищурился, пытаясь сквозь полумрак разглядеть черты лица своего невольного надзирателя. — Я Джеюн. Друг того самого человека, с которым сейчас ушел Сонхун. — Ты кореец? — Рики скептически, с головы до ног окинул его оценивающим взглядом, зацепившись слухом за едва уловимые, непривычные для местного уха интонации. Странный, мягкий акцент то тонул в безупречном выговоре, то вновь всплывал на поверхность. — Да, кореец. — Тогда почему ты так хреново на нем разговариваешь? — дерзкая усмешка тронула губы Рики. Привычная наглость и полное отсутствие стыда перед незнакомцами, всегда спасавшие его в стрессовых ситуациях, вновь взяли верх над осторожностью. — Я еще в раннем детстве переехал в Австралию, поэтому за долгие годы успел немного подзабыть родной язык, — Джеюн ничуть не оскорбился столь бесцеремонным замечанием, напротив, в его глазах вспыхнул искренний, забавляющийся огонек. На губах его заиграла мягкая ухмылка: — Но меня, признаться, искренне восхищает то, с какой смелостью ты насмехаешься над человеком, которого видишь впервые в жизни. — Сорри. Я не со зла, — небрежно бросил Рики, хотя в его потемневших, вызывающе блестящих глазах не было и намека на подлинное раскаяние. Джеюн сократил расстояние между ними, шагнув вплотную к постели, и опустил на Рики тяжелый, пристальный взгляд, в котором смешивались любопытство и холодный расчет. До этой секунды густой полумрак комнаты скрадывал черты лица юноши, но теперь, рассматривая его с пугающе близкого расстояния, Джеюн поймал себя на невольном эстетическом восхищении: этот японец был чертовски, непозволительно привлекателен. В нем сквозила опасная, притягательная красота — хищный разрез узких, темных глаз, пухлые, тронутые капризной линией губы и четко очерченные, порочные изгибы лица. А его тело, даже расслабленное после вынужденного сна, дышало скрытой силой. В голове Джеюна мелькнула циничная мысль: отпустить такого гостя из комнаты, не прикоснувшись, было бы непростительным расточительством. — Ты по женщинам? — внезапно, без какого-либо перехода спросил Джеюн, наклоняясь чуть ниже, так что его дыхание коснулось виска Рики. — Да. Что за дурацкий вопрос? — Рики недовольно передернул плечами, пытаясь отстраниться от слишком навязчивого присутствия. — А с мужчинами… никогда не пробовал? Рики лишь лениво изогнул бровь, и на его лице проступила вызывающая, дерзкая ухмылка. Он мгновенно, без труда разгадал этот нехитрый маневр, чувствуя себя в этой игре как рыба в воде. — Судя по твоим вопросам, ты гей, и прямо сейчас пытаешься заманить меня в постель? — Какой смышленый, — Джеюн очаровательно, обезоруживающе улыбнулся и без лишних церемоний опустил ладони на крепкие, широкие плечи Рики. Пальцы его слегка сжались, оценивая упругость чужих мышц сквозь ткань. — Я не собираюсь принуждать тебя к чему-либо. Но раз уж ты изначально пришел в этот клуб за вполне определенным удовольствием, да и я, в общем-то, преследовал те же цели… Тебе не кажется, что будет ужасно глупо уходить отсюда с пустыми руками только потому, что наши старшие затеяли свои разборки? Рики замер, отчетливо ощущая сквозь тонкую ткань рубашки чужие ладони — на удивление теплые, мягкие, но держащие его с ненавязчивой, уверенной хваткой. Ситуация стремительно скатывалась в абсолютный, чистейший абсурд. Он едва пришел в себя после тяжелого, неестественного забытья, голова до сих пор взрывалась от дикого зуда и гулкого эха, Сонхун пропал черт пойми где в компании сомнительных личностей, оставив его на попечение этого странного австралийца, а тот вместо выполнения своих прямых обязанностей сиделки без тени смущения предлагал разделить с ним постель. Впрочем, он никогда не отличался тяжелым нравом. Он был из тех парней, что скользят по жизни легко и безмятежно, не принимая неурядицы близко к сердцу и искренне презирая привычку усложнять простые вещи лишней рефлексией — в этом они с вечно напряженным, изъеденным внутренними противоречиями Сонхуном были полными противоположностями. И, чего греха таить, Нишимура питал непреодолимую, почти болезненную страсть к опасным авантюрам. Именно поэтому безумное, наглое предложение Джеюна в эту минуту показалось ему чертовски, дразняще заманчивым. Нишимура медленно, не скрывая своего намерения, окинул собеседника оценивающим взглядом. Перед ним стоял молодой человек довольно хрупкого, худощавого телосложения, в чьем облике, однако, не было ни капли слабости — лишь уверенный, цепкий и проницательный взор. Чертами лица он чем-то напоминал породистого, невероятно милого щенка, и, если оставаться до конца честным перед самим собой, Джеюн был по-настоящему красив. Его голос тоже разительно отличался от собственного голоса Рики — лишенный тяжелой, грубой хрипоты японца, он лился мягким, бархатистым, убаюкивающим потоком. — Ты настолько самоуверен, что мне даже смешно, — хмыкнул Рики, однако ладони, покоившиеся на его плечах, он так и не сбросил. — Кажется, я выразился предельно ясно: меня интересуют только женщины. Какое именно из этих слов вызвало у тебя трудности с переводом? — Обычно стопроцентные натуралы смотрят на таких, как я, с плохо скрываемым отвращением, — Джеюн даже бровью не повел, ничуть не уязвленный колкостью. — Но позволь открыть тебе один занимательный факт: абсолютно каждый гей в этой жизни когда-то искренне считал себя самым закоренелым натуралом. — И к чему весь этот философский экскурс? — Рики заинтересованно прищурился, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Не хочешь устроить небольшую проверку? — Джеюн плавно, почти невесомо наклонился к самому уху японца, обжигая чувствительную кожу горячим, прерывистым дыханием, и вкрадчиво, полушепотом добавил: — Судя по тому, что ты до сих пор не ударил меня и не сбежал из этой комнаты с криками, внутри тебя зреет как минимум крупица жгучего, непреодолимого интереса. — Да ты, я вижу, истинный мастер манипуляций, — констатировал Рики, чувствуя, как по венам разливается легкий, волнующий импульс азарта. Джеюн лишь многозначительно улыбнулся, слегка отстраняясь, чтобы вновь уловить и зафиксировать на себе чужой взгляд. Мысленно он прекрасно понимал, у кого именно перенял все эти искусные психологические уловки и способность безжалостно играть на струнах чужого эго. Разумеется, у Хисына — тот обладал поистине дьявольским талантом читать людей как открытые книги и забирать свое без лишнего шума и лишних сантиментов. — С виду ты кажешься невинным, ласковым щеночком, но, похоже, это не более чем удобная, мастерски скроенная маска, — усмехнулся Рики, вальяжно скрестив руки на груди и не сводя с собеседника потемневших глаз. — Ну так что, договорились? — Джеюн хищно ухмыльнулся, окончательно отбрасывая полутона и переходя к делу. — Насчет ролей можешь не переживать, я абсолютно универсален. Так что всё к твоим услугам: могу безоговорочно доминировать, если тебе так захочется, а могу сотворить самый невинный, преданный взгляд в мире и послушно звать тебя «папочкой» или «хозяином». Выбирай то, что сегодня больше по вкусу твоему самолюбию. — Да ты просто ходячее порно, — во весь голос рассмеялся Рики, на мгновение ошарашенный столь обезоруживающей откровенностью. Однако веселье быстро уступило место вернувшемуся азарту, и его взгляд мгновенно потемнел, подернувшись опасной поволокой. Он лениво, по-кошачьи плавно поднялся с кровати, вырастая прямо перед австралийцем и заставляя того отступить на мысленный шаг назад. — Но твоему личику, пожалуй, чертовски подошло бы миленько принимать меня и стонать под моим весом. Джеюн оказался заметно ниже ростом. Теперь ему приходилось немного задирать голову, чтобы удерживать этот напряженный, искрящийся зрительный контакт. И эта разница в росте Джеюну безумно, до дрожи нравилась. В отношениях с Хисыном всё всегда складывалось иначе — тот долговязый чертяка был настолько высоким, что у Джеюна вечно затекала шея, стоило им только сблизиться для поцелуя. Рики же в этом плане был сложен просто идеально, словно выточен по канонам античной эстетики. — Но главная проблема сейчас даже не в тебе, — Рики скептически опустил взгляд вниз, скользнув по бедрам собеседника. — Проблема в том… встанет ли у меня вообще на мужчину? — Не попробуешь — не узнаешь, — резонно, с мягким вызовом парировал Джеюн, продолжая безмятежно улыбаться. — В крайнем случае, если химия не сработает и ничего не выйдет, мы можем закончить в этот же момент. Нам обоим абсолютно нечего терять. Видимся впервые в жизни и, вполне вероятно, в последний раз. — Думаю, добрая половина тех геев, которые когда-то считали себя стопроцентными натуралами, пали именно твоими жертвами, — хищно ухмыльнулся Рики. Он сделал широкий, уверенный шаг вперед, сокращая разделявшее их расстояние до критического минимума, так что их грудные клетки едва не соприкасались при каждом вдохе. — Уж слишком искусно ты заставляешь меня забывать о существовании слова «нет». — О, у меня нет столь великой, магической силы, — Джеюн тихо, чарующе рассмеялся, ни на сантиметр не отступая назад перед этой волной японской наглости и подавляющей юношеской энергетики. — Просто где-то глубоко в душе вы все уже давным-давно шепнули свое робкое «да», только отчаянно и глупо боялись себе в этом признаться. Ладони его, сухие и горячие, легли на грудную клетку младшего и медленно, с дразнящей неторопливостью скользнули вверх, очерчивая рельефные линии ключиц, пока наконец пальцы не сомкнулись на затылке Рики. Из-за разницы в сложении Джеюну пришлось податься вверх, вытягиваясь всем телом, отчего расстояние между их лицами сократилось до едва уловимого, общего на двоих выдоха. Воздух в запертом пространстве VIP-ложи словно сгустился, превращаясь в тяжелую, наэлектризованную взвесь. Рики снисходительно усмехнулся, глядя на эти тщетные попытки старшего удержать равновесие. Не тратя времени на пустые разговоры, он перехватил инициативу: его ладони скользнули вниз, надежно фиксируя чужие бедра, и одним слитным, мощным движением он оторвал Джеюна от пола. От неожиданности тот едва заметно вздрогнул, лишившись опоры под ногами, но рефлексы сработали быстрее разума — его ноги тут же сомкнулись за талию японца, а руки крепче обвили чужую шею, стремясь слиться с этим внезапным источником жара. Нишимура держал его навесу так непринужденно, словно этот вес был для него неощутимой ношей. — Давай проверим, так ли красноречиво твое тело, как и твои речи, — выдохнул Рики прямо в приоткрытые губы напротив. Опережая любой возможный ответ, он бесцеремонно заглушил чужой голос яростным, требовательным поцелуем. В этом жесте не было и капли той размеренной, щадящей нежности, которую он привык дарить женщинам. Это было столкновение двух эго, грубое завоевание территории и попытка во что бы то ни стало подчинить себе этого невозмутимого манипулятора. Рики глубоко, властно ворвался в чужой рот, сминая мягкие очертания губ, на что Джеюн ответил лишь низким, довольным горловым стоном, охотно принимая предложенные правила борьбы и увлекая партнера за собой с тем же неистовым, долго сдерживаемым голодом. Столкновение характеров обернулось для младшего полнейшей неожиданностью, разрушив все его прежние представления о близости. В его памяти ещё жили воспоминания о свиданиях с девушками — те всегда целовались робко, целомудренно, с какой-то пугливой грацией уступая ему право первого шага и безмолвно подчиняясь его воле. Но Джеюн не собирался играть роль покорной жертвы. Без тени ложной скромности или деликатности он перехватил инициативу, и его язык смело, дразняще сплелся с языком японца в тягучем, бесстыдном ритме. Ладонь австралийца мертвой хваткой вцепилась в темные пряди на затылке Рики, силой сокращая и без того иллюзорное расстояние между ними. Эта напористость мгновенно задела уязвленное самолюбие Нишимуры — и он с готовностью принял брошенную перчатку. Почувствовав, как власть выскальзывает из рук, Рики собственнически, с силой прикусил пухлую нижнюю губу партнера, оттягивая ее назад до едва уловимого привкуса соли на языке. Джеюн на эту вспышку собственнической грубости лишь лукаво ухмыльнулся, даже не подумав отстраниться. — А ты, как я погляжу, весьма одарен, — хрипло, едва переводя дыхание, выдохнул Джеюн, когда они наконец разомкнули объятия губ, оставляя между своими лицами лишь тонкую полосу наэлектризованного воздуха. — Ты тоже далеко не промах, — парировал Рики, чьи потемневшие глаза теперь горели неприкрытым, первобытным азартом хищника, почуявшего достойного соперника. Всё еще без труда удерживая Джеюна за бедра, он сделал несколько размашистых шагов назад, увлекая его за собой к раскинувшемуся в полумраке ложу, и весомо опустился на мягкий матрас. Старший послушно, с кошачьей грацией скользнул следом, оседлав его бедра и ни на долю секунды не нарушая их тесного, обжигающего единения. — Ну и каков вердикт? Каково это — делить дыхание с мужчиной? — с легким, дразнящим вызовом спросил Джеюн, вальяжно опустив ладони на широкие плечи японца. — Чертовски неплохо, — не кривя душой, признал Рики, чувствуя, как прежние барьеры внутри него рушатся один за другим. — В таком случае позволь мне избавить тебя от остатков этого ненужного напряжения, — вкрадчиво прошептал Джеюн. Он подался вперед, спускаясь поцелуями ниже, к линии челюсти, и уверенно прильнул к пульсирующей жилке на шее Рики, оставляя на разгоряченной коже влажные, дразнящие следы. Младший невольно вздрогнул от этого резкого прилива ощущений. Ни одна из тех женщин, что разделяли с ним постель в прошлом, не позволяла себе подобной смелости. Они смущенно прятали глаза от его прямых взглядов, безропотно ожидая руководства. Джеюн же вел себя так, словно правила этой игры были написаны им лично, и он упивался своей безоговорочной властью. К собственному изумлению, Рики осознал, что эта чужая доминантность разжигает в нем небывалый, граничащий с безумием голод. Послушно запрокинув голову назад и подставляя шею под горячие губы австралийца, он затаил дыхание, с предвкушением ожидая, какую грань дозволенного они перешагнут в следующую секунду. Джеюн скользил губами всё ниже вдоль напряженной линии шеи, перемежая ласки едва ощутимыми, почти невесомыми укусами. Он действовал с расчетливой осторожностью, бережно следя за тем, чтобы не оставить на смуглой коже ни одного видимого следа — сам он питал глубокое отвращение к кричащим отметинам и никогда не позволял кому-либо метить собственное тело, считая это вульгарным посягательством на личную свободу. Покончив с этой тягучей лаской, он плавно отстранился, лишая Рики своего тепла, и грациозно переменил положение. Разорвав плотное объятие, австралиец опустился на колени прямо между разведенными бедрами японца, устроившись в самом центре его личного пространства с непринужденностью истинного хозяина положения. Склонив голову, он доверчиво прижался щекой к крепкому бедру младшего, в то время как подушечки его пальцев начали неторопливый, дразнящий путь, едва касаясь плотной ткани джинсов в области паха и очерчивая контуры с мучительной медлительностью. — Мне становится почти неловко… — протянул Джеюн с наигранной обидой в голосе, приоткрыв губы в капризном полувздохе. — Я готов потерять рассудок всего лишь от одного поцелуя, а у тебя даже не встал. Он вскинул голову, глядя на Рики снизу вверх своими огромными, запредельно чистыми глазами, в которых сейчас сквозило обманчивое, почти детское простодушие. — Смущение тебе совершенно не к лицу, детка. Оставь эти игры и займись делом, — негромко хмыкнул Рики. Откинувшись на локти и слегка прогнув спину, он с откровенным, ленивым удовольствием созерцал разворачивающийся перед ним спектакль, упиваясь каждым движением своего неожиданного компаньона. — С превеликим удовольствием, — выдохнул австралиец, и маска кроткого очарования мгновенно осыпалась с его лица, уступая место хищной сосредоточенности. Подавшись вперед, он без помощи рук, одними лишь зубами подцепил металлический бегунок молнии и с негромким, сухим шуршанием потянул его вниз, раскрывая замок джинсов. Затем, не теряя ни секунды драгоценного времени, Джеюн бесстыдно прильнул лицом к чужому телу, медленно и томно стирая грань между ними, ласкаясь щекой о натягивающуюся ткань белья сквозь податливый хлопок. Рики почувствовал, как по позвоночнику пробежала волна горячего оцепенения — наглость этого парня превосходила любые мыслимые границы. В его повадках сквозило такое порочное, утонченное бесстыдство, словно он всю жизнь постигал искусство соблазна или упивался скрытой властью, которую дарует добровольное подчинение. Точными, отточенными движениями Джеюн зацепил пальцами эластичную резинку белья вместе с плотным денимом, стягивая их вниз по бедрам и бережно освобождая горячую, пульсирующую плоть младшего. Обхватив основание ладонью, он склонился еще ниже, едва касаясь чувствительной вершины самыми губами, оставляя невесомые, обжигающие поцелуи и опаляя кожу своим рваным, нетерпеливым дыханием. Дразнящий кончик языка скользнул по самой вершине, стремясь как можно скорее разжечь в венах младшего настоящий пожар. Джеюн действовал расчетливо, упиваясь производимым эффектом. При этом он даже не думал отводить взгляд: его голова оставалась слегка приподнятой, а глаза — огромные, подернутые влажной пеленой — неотрывно смотрели вверх. Этот гипнотизирующий, бесстыдный зрительный контакт лишал Рики последних крупиц самообладания. Реакция тела оказалась мгновенной и неоспоримой. Под лаской этого горячего, влажного плена плоть Рики на глазах налилась тяжелой, пульсирующей кровью, стремительно твердея и заставляя пальцы австралийца сжаться крепче, удерживая этот жар. На губах Джеюна расцвела торжествующая, хищная ухмылка. Он оценивающе окинул взглядом открывшиеся его взору очертания, невольно восхищаясь безупречным сложением партнера. Юноша обладал поистине внушительной, массивной анатомией, и Джеюн сразу осознал, что вместить в себя подобную длину окажется нелегкой задачей — завтра его горло наверняка будет отзываться глухой болью на каждое слово. Однако подобные мелочи сейчас волновали его меньше всего. Внутри Джеюна крепла пьянящая уверенность: эта ночь целиком и полностью принадлежит им, и он ни за что не упустит возможность подчинить себе этого порочного, невероятно притягательного японца. Он вновь ласково прильнул щекой к горячей, вздымающейся коже, довольно прищурив глаза: — А ведь ты так отчаянно переживал, что природа откажется повиноваться мужским чарам, — вкрадчиво прошептал Джеюн, обдавая плоть горячим дыханием. — Погляди на себя, встал как миленький. — Кажется, твои таланты действительно превосходят все ожидания, раз тебе потребовалось так мало времени, — Рики хищно оскалился, завороженно наблюдая за каждым мимолетным жестом старшего с высоты своего положения. — Не пора ли продемонстрировать твои умения в полной мере? — Конечно, — Джеюн медленно облизнул пересохшие от волнения губы и одарил его чарующей, обещающей неземное блаженство улыбкой. Подавшись вперед, он коснулся кончиком языка влажной головки, бережно пробуя ее на вкус, а затем, широко приоткрыв рот, аккуратно обхватил упрямую плоть губами. Тщательно пряча зубы, чтобы не причинить ни малейшего дискомфорта, он начал медленно, дюйм за дюймом заглатывать массивный ствол, раздвигая собственные пределы и принимая внутрь чужую силу. Невероятная податливость его языка и обжигающий, влажный плен дарили Рики настолько острое, концентрированное наслаждение, что у него перехватило дыхание. Каждое движение старшего отзывалось в теле младшего сладкой судорогой, заставляя окончательно позабыть обо всем на свете. Разливающийся по венам жар достиг своего пика, когда Джеюн, отринув всякую поспешность, полностью сосредоточился на ласке. Его губы, влажные и невыносимо горячие, скользили по натянутой до предела коже с такой неистовой, почти благоговейной самоотдачей, словно в этом порочном жесте заключался весь смысл его существования. Одной рукой он медленно, скользящим движением оглаживал основание пульсирующего ствола, заставляя Рики вздрагивать от каждого плотного трения, а пальцами другой ладони едва ощутимо, дразняще ласкал чувствительную кожу пониже, заставляя мышцы японца непроизвольно сокращаться от сладкого спазма. Каждое движение этого скользкого, податливого рта отзывалось в теле Рики оглушительным, лишающим воли удовольствием. Глаза его непроизвольно закатывались, а пальцы судорожно сжимали простыни, сминая дорогую ткань. Понимание того, насколько этот опыт превосходил всё испытанное им ранее, обрушилось на него лавиной: ни одно робкое девичье прикосновение не могло сравниться с этой безумной, всепоглощающей животной страстью, с этой влажной, обжигающей глубиной. Не в силах больше оставаться сторонним наблюдателем, Рики резко подался вперед и запустил пальцы глубоко в шелковистые светлые волосы Джеюна, сжимая их у самых корней и заставляя блондина слегка запрокинуть голову. — Детка…не против, если я трахну твой ротик немного глубже? — хрипло, почти задыхаясь от рвущегося наружу стона, выдохнул Рики, и в этом низком голосе вибрировала чистейшая, неразбавленная похоть. Джеюн медленно, с тягучим влажным звуком отстранился от его плоти. На его припухших, влажно блестящих губах заиграла ленивая, порочная улыбка. Он мазнул кончиком языка по уголку рта, ловя безумный, потемневший взгляд младшего своими затуманенными глазами, в которых горел ответный пожар. — Перед тобой не хрупкая девчонка, малыш. Можешь вообще не сдерживаться и быть со мной настолько грубым, насколько захочешь, — его голос опустился до вкрадчивого шепота, вибрирующего от предвкушения. Это откровенное, грязное признание окончательно сорвало Рики с петель. Последние остатки контроля испарились, уступая место первобытным инстинктам. Когда Джеюн снова подался вперед, раскрывая губы и принимая упрямую плоть в горячий плен своего горла, Рики не выдержал. Он крепко зафиксировал затылок старшего, направляя его движения, и начал медленно, но властно толкаться бедрами навстречу, погружаясь в эту обжигающую, невероятно тесную бездну. Бордовый полумрак комнаты, влажные, хлюпающие звуки их близости и покорная, но такая властная поза Джеюна, ласкающего его с порочной истомой, заставили Рики издать глухой, торжествующий рык. Именно здесь, на грани бесстыдства и чистого удовольствия, он обрел то, что искал всю жизнь. Крупная головка плотно, ощутимо уперлась в узкую, неподатливую глубину горла. Зажмурив глаза от резкого прилива чувств, Джеюн отчаянно попытался расслабить спазмированные мышцы, стремясь укротить естественный протест тела и свести к минимуму подступающий дискомфорт, но внушительные размеры младшего делали эту задачу почти невыполнимой. Прозрачная влага тонкой струйкой потекла по его подбородку, пачкая пол, а из самой глубины груди австралийца начали вырываться глухие, утробные звуки. Эти невольные стоны, запертые в тесном пространстве, рождали осязаемую, сводящую с ума вибрацию, которая волнами прокатывалась по всему налитому члену японца. Джеюн питал непреодолимую слабость к абсолютному подчинению, но лишь при одном условии: мужчина, находящийся рядом, должен был превосходить его силой характера, либидо и первобытной, подавляющей энергетикой. В повседневной жизни подобные лидеры встречались ему прискорбно редко, из-за чего в большинстве своих мимолетных связей Джеюну волей-неволей приходилось примерять маску ведущего, забирая инициативу в собственные руки. До этой безумной ночи он искренне полагал, что вершиной его чувственного опыта был Хисын — непревзойденный, как ему казалось, в своей технике и страсти. Однако теперь, задыхаясь от глубокой ласки под властным, тяжелым напором этого японца, Джеюн с пугающей отчетливостью понимал, что иерархия его личных предпочтений рушится, уступая безусловному лидерству Нишимуры. С Хисыном всё всегда было безупречно с технической точки зрения, однако их постельные сценарии фатально не совпадали на глубинном уровне. Хисына до безумия влекли и распаляли колючие, сложные характеры — из тех парней, чье сопротивление нужно ломать шаг за шагом, отвоевывая каждую пядь территории, с ними его хищный азарт никогда не угасал. В постели он оставался верен своей неторопливой, изнуряющей манере. Ли обожал долгие, тягучие прелюдии, методично изматывая партнера ласками, прежде чем забрать свое. Его страсть всегда оставляла физические свидетельства — багровые отметины засосов, следы от укусов и темные синяки, оставшиеся от слишком сильных, собственнических объятий. При этом Хисын предпочитал действовать в абсолютной, почти зловещей тишине, не растрачивая концентрированное напряжение на пустые разговоры. Джеюн же существовал на совершенно иной, полярной волне. Его возбуждала сама суть подчинения — чистая, лишенная всякой дерзости покорность, когда можно было безраздельно отдать контроль над собственным телом в чужие руки. Долгие ласки лишь утомляли его, австралийцу хотелось немедленно перейти к главному, почувствовать заполняющую его изнутри тяжелую, упрямую плоть. Он питал глубокое отвращение к любым отметинам на своей коже, бережно охраняя ее чистоту — Джеюн не делал даже татуировок, предпочитая сохранять тело безупречно гладким, без единого чужого клейма. И, в отличие от молчаливого Ли, Джеюн отчаянно нуждался в грязном, откровенном шепоте, упиваясь тем, как партнер вслух описывает каждое свое порочное действие. Они были абсолютными противоположностями, но их союз держался на прочном фундаменте взаимного удобства. Хисын избегал эмоциональной привязанности, и легкий, не обремененный чувствами Джеюн казался ему идеальным, безопасным вариантом. Сам же Джеюн годами безуспешно искал мужчину, чье либидо и подавляющая энергетика превосходили бы его собственные. Лишь Хисын обладал этой темной, животной силой. В итоге, сухо оговорив условия, они просто стали постоянными партнерами. Но прямо сейчас, давясь массивным стволом Рики и чувствуя, как сознание уплывает от нехватки кислорода под напором этого японца, Джеюн с триумфом осознавал: он только что нашел Хисыну безупречную, стопроцентную замену. Его тело горело так, как не горело никогда прежде, а грязный, стремительный ритм Нишимуры идеально попадал в его самые потаенные фантазии. Дело оставалось за малым — получить окончательное согласие этого горячего, своенравного «натурала» на регулярные встречи. Нишимура никогда бы не поверил, что плоть способна буквально растворяться, плавясь в удушающем, невыносимо горячем плену чужого тела. Казалось, анатомия этого австралийца подчинялась иным, совершенно неземным законам, превращая каждое движение в изощренную пытку чистым удовольствием. — Детка, то, что ты делаешь своим ртом — это чистое, непереносимое преступление, — низко, сорвавшись на рваный хрип, выдохнул Рики. Он продолжал крепко фиксировать блондина за затылок, задавая тяжелый, неумолимый темп. — Ты что, всю жизнь только и делал, что тренировался на минетах, чтобы достичь такого уровня? Джеюн не мог ответить — из его груди вырывались лишь глухие, сдавленные стоны покорности, пока он послушно и до самого упора принимал каждый глубокий, властный толчок. И когда предел контроля был окончательно пройден, Рики, хрипло и протяжно простонав, излился глубоко в эту обжигающую бездну. Джеюн отчетливо ощутил, как сильными толчками внутрь хлынула горячая, густая влага. Без тени брезгливости или секундного сомнения он медленно сглотнул всё до последней капли и лишь после этого позволил влажной плоти выскользнуть на волю, напоследок нежно, почти благоговейно мазнув губами по самой головке. Обессиленный Рики повалился назад, опираясь на подрагивающие руки в тщетной попытке вернуть контроль над разлетевшимися вдребезги мыслями. Оглушительный оргазм оставил после себя лишь приятную пустоту и сладкую тяжесть во всем теле. Наблюдая за его затуманенным, пьяным от наслаждения видом, Джеюн удовлетворенно улыбнулся — торжество сквозило в каждом изгибе его губ. Не желая терять ни секунды драгоценного времени, он поднялся и одним стремительным, отточенным движением избавился от одежды, позволив ей бесформенной грудой опасть на пол. Вновь оседлав бедра Рики — на этот раз будучи абсолютно нагим, — Джеюн, ничуть не заботясь о приличиях, скользнул двумя пальцами в собственный рот, обильно смачивая их слюной под тяжелым, завороженным взглядом японца. Нишимура следил за этим зрелищем, всё еще отказываясь верить в реальность происходящего. Неужели он разделяет постель с этим порочным, невероятным парнем в полумраке закрытой VIP-ложи? Всё это слишком походило на затянувшийся, пугающе реалистичный влажный сон, из которого Рики молил небо не просыпаться. — Ты действительно сводишь меня с ума, — с неподдельным, хриплым восхищением выдохнул Рики, оглаживая взглядом его изящное, подтянутое тело. — Да? Я безумно польщен, малыш, — Джеюн порочно прищурился, и в его глазах, потемневших от желания, вспыхнул опасный, обещающий огонек. — Но прибереги свои восторги. Твой настоящий рай еще даже не начался.

***

Пробуждение далось Сонхуну с тем мучительным, вязким трудом, который обычно следует за тяжелым ментальным или физическим потрясением. Сквозь полуприкрытые веки он несмело окинул взглядом пространство, однако настойчивый, пронзительный утренний свет, бесцеремонно пробивавшийся сквозь неплотную ткань портьер, безжалостно полоснул по воспаленной сетчатке, вынуждая зажмуриться сильнее. Разум отчаянно цеплялся за спасительные остатки ночного забытья, стремясь укрыться от наступающего дня, но этот назойливый солнечный луч, словно издеваясь, методично выжигал любые пути к отступлению. Раздраженно, сдавленно простонав в измятую ткань постели, Сонхун предпринял слепую попытку подняться, лелея единственную мысль — доползти до окна и погрузить комнату в глухую темноту. Однако стоило ему едва заметно сместить центр тяжести и напрячь мышцы, как в районе поясницы вспыхнула дикая, острая боль. Она прошила позвоночник подобно раскаленной игле, лишая возможности не то что сделать шаг, но даже твердо опереться на ногу. Издав глухой, рваный выдох, парень бессильно рухнул обратно на матрас, едва не задохнувшись от этой внезапной судороги. — Чёрт… Моя поясница… — сокрушенно зашипел он сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как по виску скатывается капля холодного пота. И именно в это мгновение, спровоцированная физическим триггером, лавина вчерашних образов с корнем вырвала его из остатков сонной дремоты, обрушиваясь на сознание со всей своей беспощадной очевидностью. В памяти отчетливо, до мельчайших деталей воскресла удушливая атмосфера запертой VIP-комнаты, утопающей в бордовом полумраке ночного клуба, где он находился наедине с Хисыном — этим высокомерным, расчетливым ублюдком, чье одно лишь присутствие всегда доводило Сонхуна до исступления. Воспоминания о том, как именно они переступили черту и предали свои тела во власть дикой, первобытной страсти, обожгли изнутри. Но следом за этим пришло леденящее непонимание: как он, черт возьми, очутился в своей спальне? Неужели изнурение оказалось настолько предельным, что он попросту отключился прямо в объятиях Ли, лишившись чувств в самый разгар происходящего? Одно только предположение о подобной слабости отозвалось в груди уколом невыносимого, парализующего позора. Сонхун почувствовал, как к бледным щекам стремительно приливает густая, обжигающая краска стыда, заставляя кожу буквально гореть. Не в силах выносить груз собственного позора, он судорожно зажмурился и как можно глубже зарылся лицом в подушку, подсознательно желая провалиться сквозь землю или навсегда исчезнуть из этой реальности. Отрицать очевидное было бессмысленно: они ведь действительно не сумели остановиться на одном-единственном разом. Пытаясь восстановить хронологию этой безумной ночи, он с ужасом осознал, что не способен вспомнить даже приблизительное количество подходов — всё происходило слишком крышесносно, грязно и яростно, стирая любые пространственно-временные ориентиры и превращая секс в сплошной концентрированный поток чистого безумия. Однако сильнее всего его эго ранило воспоминание о собственном поведении, о том, как он сам, начисто растеряв остатки хваленой гордости и самообладания, хрипло умолял Ли не останавливаться, требуя брать его глубже. Горькое осознание содеянного тяжелым камнем легло на грудь. В те минуты, ведомый слепой, первобытной похотью и запредельным, граничащим с агонией возбуждением, Сонхун абсолютно не контролировал свои действия, подчиняясь лишь животным инстинктам. Но теперь, оставшись наедине со своим трезвым, холодным умом, он наконец в полной мере осознал весь масштаб катастрофы: вчера вечером он действительно окончательно сошел с катушек, собственноручно разрушив всё, что так тщательно выстраивал внутри себя. Каждая новая попытка изменить положение тела оканчивалась для Сонхуна очередным сокрушительным фиаско, заставляя его капитулировать перед собственной немощью. Мышцы поясничного отдела ныли настолько исступленно, словно по ним прошлись тяжелым прессом, а в измученных ногах поселилась крупная, неуправляемая дрожь, лишавшая их малейшей способности удерживать вес собственного тела. К этой изнурительной, парализующей физической немощи свинцовой тяжестью примешивалось растущее ментальное истощение. Оказавшись в абсолютном тупике, парень остался лежать неподвижно, тупо и отрешенно уставившись в безликую белизну потолка, совершенно не представляя, какие шаги ему предстоит предпринять в следующее мгновение. Внутреннее пространство его разума превратилось в гудящий рой из миллионов хаотичных мыслей, однако сквозь этот оглушительный ментальный шум отчетливо, подобно ударам набата, проступали три фундаментальных вопроса, ответы на которые требовались ему незамедлительно, чтобы окончательно не сойти с ума. Во-первых, его терзало внезапное, пугающее до глубины души сомнение в собственной идентичности: неужели его действительно всегда влекло к мужчинам? Всю сознательную жизнь Сонхун существовал в твердой, непоколебимой уверенности в собственной нормальности, выстраивая привычные гетеросексуальные ориентиры, но то животное, граничащее с экстазом упоение, с которым он вчера принимал в себя чужую член, в одночасье уничтожило и превратило в прах все его прежние представления о самом себе. Во-вторых, его эго разрывала мысль о чудовищной, иррациональной капитуляции перед врагом: неужели он окончательно лишился последних крупиц рассудка и самоуважения, раз добровольно разделил постель со своим собственным сталкером? Человек, который на протяжении долгого времени планомерно разрушал его жизнь, преследовал по пятам, внушал липкий, парализующий страх и цинично нарушал любые мыслимые личные границы, вчера вечером получил полный и беспрепятственный доступ к его телу. И, наконец, в-третьих — самый главный, леденящий кровь вопрос, от которого сердце испуганно замирало в груди: где, мать твою, сейчас находится Рики? Где этот мальчишка, ради спасения и безопасности которого Сонхун вчера безропотно растоптал собственную гордость, раздвинул ноги и позволил этому ублюдку Ли поиметь себя в бордовом полумраке VIP-ложи? Охваченный растущей паникой, Сонхун принялся лихорадочно шарить взглядом по комнату, пока не зацепился за тусклый отблеск экрана — мобильный телефон покоился на прикроватной тумбочке. Сжав зубы и превозмогая новую, острую вспышку боли в поясничном отделе, он рванулся вперед, едва не взвыв от прошившего тело спазма, и дотянулся до заветного гаджета. Пальцы едва заметно дрожали, пока он судорожно пролистывал список контактов в поисках имени младшего, и, едва обнаружив нужную строчку, незамедлительно нажал на кнопку вызова. В динамике раздались длинные, невыносимо томительные гудки, каждый из которых тяжелым метрономом отсчитывал секунды его личного ада. Младший упорно не принимал вызов. Сонхун почувствовал, как к горлу подступает удушливый ком, а в груди липкой, леденящей волной разливается первобытная тревога за чужую жизнь. Не позволяя себе погрузиться в панику, он сбросил звонок и тут же набрал номер повторно. На этот раз фортуна оказалась благосклоннее: после очередного гудка на том конце провода наконец раздался характерный сонный щелчок, знаменующий начало соединения. — Да блядь, Сонхун, нахуй ты звонишь мне с утра пораньше, когда у меня наконец-то законный выходной? — недовольно, с явной обидой в голосе заныл Рики. Звуки его речи были смазанными и тягучими. Парня явно только что бесцеремонно выдернули из глубин самого сладкого, безмятежного сна. Услышав этот абсолютно расслабленный, ни о чем не подозревающий тон, Сонхун окончательно утратил остатки хваленого самообладания. В его истощенном сознании мгновенно, от одной-единственной искры сдетонировала вся та ярость, беспомощность и унижение, что копились внутри на протяжении этой кошмарной ночи. — Ах ты говно собачье! Я твою задницу так надеру, что мало не покажется! — гневно, сорвавшись на оглушительный крик, выплюнул в трубку Сонхун, сжимая пластиковый корпус телефона с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Зачем ты вообще пьёшь что попало в этом грёбаном клубе?! И почему, нахуй, ты даже не соизволил позвонить мне, когда пришел в себя?! Я лично убью тебя, если ты еще хоть раз сунешься в свой дерьмовый клуб! Не дав ошеломленному младшему вставить ни единого слова в этот яростный монолог и даже не дождавшись какой-либо ответной реакции, Сонхун тяжело, судорожно выдохнул и резким, обрывистым движением сбросил вызов, буквально отшвырнув мобильник от себя на измятый матрас. Он и сам не ожидал от собственного раненого эго столь бурной, неконтролируемой тирады. Похоже, колоссальный стресс, пережитый им накануне в бордовой комнате под натиском преследователя, в сочетании с полнейшим физическим бессилием до сих пор удерживали его разум в состоянии боевой готовности. Однако уже через пару минут, когда эхо собственного надрывного крика окончательно утихло в стенах своей спальни, до Сонхуна наконец дошел истинный смысл совершенного им поступка. На смену ярости пришло отрезвление: он только что трусливо и эгоистично выместил всю свою подсознательную злобу, липкий страх и удушающий стыд на ни в чем не повинном друге. Парня с головой накрыло жгучее, разъедающее изнутри чувство вины. Рики ведь действительно не нес никакой ответственности за то, что Сонхуну пришлось заключить эту позорную, ломающую гордость сделку с Хисыном, да и о самом существовании зловещего сталкера младший даже отдаленно не догадывался, оставаясь лишь слепым орудием в чужой изощренной игре. Сонхун потерял счет минутам, которые он провел в этой звенящей, почти осязаемой тишине своего дома, оглушенный собственным бессилием и разъедающим чувством вины. Наконец, собрав в кулак остатки воли и превозмогая сковывающую тело немощь, он совершил отчаянное усилие: сполз с высокого матраса на холодный пол и, сильно прихрамывая, цепляясь ладонями за косяки и выступы стен, двинулся в сторону ванной комнаты. Каждое движение давалось с колоссальным трудом. Он чувствовал себя искалеченным, словно человек, который чудом выжил после падения с высоты третьего этажа и теперь заново учился управлять собственными конечностями. Внутренний монолог Сонхуна превратился в сплошной поток изощренной, яростной брани в адрес Ли — в его голове не укладывалось, как можно было обладать живым, мыслящим существом с такой первобытной, сокрушительной жестокостью, доводя до столь жалкого, полуобморочного состояния. Однако подлинный шок ожидал его впереди. Стоило Сонхуну переступить порог ванной и поднять глаза на широкое зеркальное полотно, как дыхание перехватило, а из груди вырвался беззвучный вздох глубокого потрясения. Отражение, взглянувшее на него из заиндевевшей глубины, казалось чужим, пугающим свидетельством его ночного падения. Линия рта выглядела болезненно припухшей, губы были искусаны в кровь, покрыты мелкими, саднящими трещинками от слишком настойчивых, требовательных ласк. Глаза, всегда хранившие безупречную ясность, теперь покраснели, а веки заметно отекли — безжалостный след тех позорных, горьких слез, которые он проливал в подушку под тяжестью чужого тела. Но самое чудовищное и неопровержимое зрелище представляла собой его шея. Белоснежная кожа была буквально изуродована, усыпана яркими, багрово-синими «цветами» глубоких укусов и кричащих засосов, словно Хисын намеренно, с расчетливым садизмом клеймил каждую пядь завоеванной территории, оставляя осязаемые маркеры своего триумфа. В ту же секунду, спровоцированная этим визуальным кошмаром, новая волна хаотичных ночных воспоминаний с силой обрушилась на Сонхуна, заставляя его сердце испуганно забиться о ребра. Память услужливо подкинула образы того, с какой яростью Ли впивался в его беззащитную плоть, игнорируя любые попытки отстраниться. Парня мгновенно бросило в удушливый, лихорадочный жар. Уши и щеки опалило настолько густым, пунцовым румянцем, что на его привычно бледной, почти фарфоровой коже этот прилив крови выглядел болезненным, контрастным пятном. Но сильнее всего Сонхуна испугал собственный взгляд. Изменилась сама природа его глаз: в них больше не осталось той привычной, ледяной и неприступной бездны, которой он так гордился и которой привык отгораживаться от внешнего мира. На ее месте теперь царило нечто иное — растерянное, надломленное и порочное смятение. Хисын за одну-единственную ночь сотворил с его телом и его сознанием что-то абсолютно немыслимое, необратимо разрушив прежние внутренние устои. Он наспех завершил все обязательные утренние ритуалы, едва фиксируя свои движения, и поплелся обратно к постели. Он без сил рухнул на измятый матрас, признавая полное поражение перед собственным телом — долгое пребывание в вертикальном положении до сих пор отзывалось диким, изнуряющим дискомфортом во всем теле. Немного переведя сорванное дыхание и пытаясь унять дрожь в пальцах, он вновь потянулся к телефону. Закусив губу, парень лихорадочно набрал тот самый международный номер, который на протяжении многих месяцев принципиально отказывался сохранять в контактах, словно эта глупая анонимность могла защитить его. На том конце провода ответили далеко не сразу. Шли долгие, тягучие, изнуряющие нервы гудки, заставлявшие Сонхуна до хруста сжимать пластиковый корпус в ладони, но в самый последний момент, когда надежда почти иссякла, вызов всё-таки приняли. — Ммм…? — раздался в динамике сонный, осевший после ночи и чертовски бархатный, глубокий голос Хисына. Этот звук мгновенно, подобно электрическому разряду, прошил сознание младшего, всколыхнув на самом дне памяти опасные крупицы ночного блаженства. — Ублюдок, ты там спокойно спишь, да?! — Сонхун мгновенно сорвался на крик, даже не пытаясь сдерживать клокочущую внутри лавину эмоций. — А мне тут приходится терпеть эту тупую, невыносимую боль в ногах и пояснице! Ты вообще окончательно ебанулся — так меня трахать?! Грёбаный ублюдок, только покажись мне на глаза, я тебя к чёртовой матери убью! Захлёбываясь от собственной, почти детской ярости и удушающего стыда, Сонхун абсолютно бесконтрольно, не выбирая выражений, материл Ли с ног до головы прямо в микрофон. Он выплескивал всю накопившуюся обиду за разрушенные границы своего тела. А старший… старший просто молча слушал этот яростный, надрывный поток оскорблений. В трубке слышалось лишь его ровное, размеренное дыхание. Ли терпеливо и хладнокровно дожидался, пока у младшего иссякнет запал. Когда Сонхун наконец остановился, тяжело, прерывисто дыша и отчетливо чувствуя, как от надсадного крика неприятно пересохло в горле, в линии повисла короткая, оглушительная пауза. — Ты всё? — спокойно, с едва слышным шуршанием дорогого одеяла спросил Хисын. В его интонациях не было ни капли раскаяния или злости. — Если да, то я отключаюсь… Хочу спать. И этот наглец откровенно, сладко зевнул прямо в динамик, совершенно не заботясь о том, какое впечатление производит его безразличие. — Что?.. — Сонхун даже опешил, его губы возмущенно приоткрылись, а весь заготовленный запал гнева разбился о стену этой запредельной, непробиваемой наглости. — Спать, говорю, хочу, — лениво, с легкой хрипотцой повторил Ли, явно собираясь нажать на отбой. Не дожидаясь, пока этот высокомерный тип сделает это первым, Сонхун, не говоря больше ни слова, резко нажал на кнопку сброса. Он остался сидеть на краю кровати, судорожно сжимая сотовый в кулаке до боли в суставах, и понятия не имел, почему его внутреннее состояние так сильно штормит от глухого, удушающего раздражения. Даже после того, как он высказал этому преследователю всё, что кипело внутри на протяжении последних часов, желанного облегчения не наступило. Наоборот, внутри разрасталась болезненная пустота. На самом деле, признаваясь себе в этом с неохотой, Сонхун ждал совершенно иной реакции. Он был на все сто процентов уверен, что Хисын ответит ему в своей привычной игривой, издевательской манере — начнет насмехаться над его слабостью или выдаст очередную порцию постыдных, грязных фраз, цинично напоминая о том, как сам Сонхун несколько часов назад умолял его в бордовом полумраке. Он был готов воевать, защищаться и ненавидеть. Но это равнодушное, обыденное и сонное «хочу спать» в одночасье разрушило все его ожидания, оставив его эго уязвленным. И почему, чёрт возьми, это обычное пренебрежение злило меня куда сильнее, чем любая грязная провокация? Время текло лениво и совершенно неуловимо. Сонхун устроил себе вынужденный, незапланированный выходной, превратившись в безмолвную тень на измятой постели. Он часами лежал без движения, бесцельно и отрешенно прокручивая бесконечную ленту социальных сетей в экране телефона. И вдруг эту гнетущую, звенящую тишину квартиры бесцеремонно, оглушительно нарушил резкий, настойчивый треск домофона. Вставать и совершать какие-либо физические усилия не хотелось от слова «совсем» — каждая мышца по-прежнему протестовала против малейшего движения. Однако тот, кто находился на обратной стороне линии, явно обладал завидным упрямством и сдаваться не собирался: аппарат надрывался без остановки, заполняя прихожую раздражающим гулом. Кое-как преодолев сопротивление собственного тела и бережно придерживаясь ладонями за холодную поверхность стен, чтобы не рухнуть от очередной резкой вспышки боли в пояснице, Сонхун обреченно поплелся к входной двери. Стоило ему бросить мимолетный взгляд на мерцающий экран видеодомофона, как сердце пропустило удар, а по спине пробежал ледяной хлад. Под дверью, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и хмурясь, стоял Рики. — Блядь… и что он тут забыл? — в подсознательной панике едва слышно прошептал под нос Сонхун, и в его голове со скоростью молнии закрутились мысли о том, насколько катастрофически он выглядит в эту самую секунду. Спрятать последствия ночного разгула Хисына было попросту невозможно. Его шея до сих пор оставалась сплошь покрытой кричащими, багрово-синими отметинами засосов, лицо хранило печать глубокого утомления и выглядело так, словно он всю ночь напролет оплакивал некую невосполнимую утрату, а искусанные, заметно распухшие губы и вовсе казались жертвой чудовищного эстетического эксперимента. О своей нелепой, скованной походке Сонхун и вовсе предпочитал молчать. — Я слышу твой голос за дверью, придурок! Открывай давай! — в этот момент по ту сторону раздался громкий, требовательный стук Рики, чье хваленое терпение явно подходило к своему логическому концу. Сонхун тяжело, обреченно выдохнул, признавая поражение, и щелкнул замком. Будь что будет. От этого настырного и проницательного японца всё равно живым и невредимым не сбежать. Тяжелое дверное полотно медленно распахнулось. Рики с ходу, по привычке вознамерился впериться возмущенным взглядом в лицо друга, готовясь высказать ему всё за утренний телефонный скандал, но уже через долю секунды его глаза округлились от неподдельного шока. Фокус его внимания стремительно сместился ниже — прямо к чужой, усыпанной багровыми клеймами шее. Заметив эту мгновенную смену чужого настроения, Сонхун занервничал не на шутку, чувствуя, как внутри всё сжимается от липкого страха. И как, чёрт возьми, ему теперь выкручиваться из этой ситуации? Дежурная версия с «дикой, ненасытной девчонкой» отпадала сама собой — ни одна женщина физически не смогла бы оставить на нем настолько глубокие, грубые и откровенно хищные следы, больше похожие на метки собственника. — Пиздец… Да что вообще с твоим видом? — Рики удивленно приподнял бровь, бесцеремонно и тщательно сканируя его помятый, надломленный силуэт, словно пытаясь разгадать некую постыдную тайну. — Даже вспоминать не хочу, — хмуро, подчеркнуто холодно буркнул Сонхун и поспешно отошел вглубь коридора, стремясь как можно скорее разорвать эту дистанцию, лишь бы друг перестал так пристально и проницательно его изучать. — Секс у тебя был, как я погляжу, очень бурным, — ухмыльнулся Рики, бесцеремонно проходя в глубь гостиной и с размаху плюхаясь на мягкий диван, чувствуя себя как дома. — Зачем ты вообще пришел? Сегодня же твой законный, драгоценный выходной, — с неприкрытым сарказмом напомнил Сонхун. Он подошел к свободному креслу и присел на самый его край — настолько медленно и аккуратно, насколько позволяла ноющая, скованная тупой болью поясница, стараясь ни единым вздохом не выдать своего плачевного физического состояния. — Ой, только не начинай. Ты же отлично знаешь, что я абсолютно не контролирую свой рот, когда меня только-только выдернули из постели, — Рики вальяжно закинул ногу на ногу, опершись локтем о подлокотник. — Но какого хера ты звонил мне в девять утра и орал как резаный, словно у тебя тут дом горит? — А ты какого хера ушел вчера черт пойми куда, даже ничего мне не сказав и оставив одного среди этой толпы? — в тон ему огрызнулся Сонхун, чувствуя, как внутри снова закипает защитная злость. — Мне что, теперь каждый раз отпрашиваться у тебя, чтобы просто сходить в уборную? — фыркнул японец, искренне возмущенный такими претензиями. — В уборную? Ты там что, утонул в унитазе, или у тебя внезапно случился приступ запора, раз ты не возвращался больше получаса? — резонно заметил Сонхун, защитно скрестив руки на груди и не сводя с друга требовательного взгляда. — Честно? Я реально пошел в туалет. Но вот дальше… я вообще нихера не помню, — Рики внезапно посерьезнел. Его насмешливый тон мгновенно испарился, а взгляд на секунду сделался задумчивым и расфокусированным, словно он до сих пор безуспешно пытался пробить глухую стену в собственной голове. — Словно память начисто отшибло. А когда я еле-еле пришел в себя, то обнаружил, что нахожусь вообще не в уборной, а в какой-то закрытой бордовой VIP-комнате. И да, прикинь, кое-кто просто бросил меня там наедине с совершенно незнакомым парнем. — Как это — не помнишь? — Сонхун от неожиданности даже подался вперед, напрочь позабыв о прострелившей поясницу вспышке боли. — Ну вот так. Сам в шоке. Помню, как зашел внутрь, а после — сплошной туман. Вообще ничего, чистый лист, — Рики недоуменно пожал плечами, явно раздосадованный этой прорехой в воспоминаниях, хотя, судя по его общему расслабленному виду, продолжение ночи в той самой VIP-комнате его не сильно расстроило. Сонхун замолчал, чувствуя, как в звенящей тишине гостиной в его голове мгновенно начала складываться пугающая, безупречно точная мозаика. Хисын. Этот сумасшедший ублюдок вчера расчетливо подмешал Рики что-то сильнодействующее прямо в напиток, чтобы беспрепятственно вытащить его из переполненного зала, запереть на верхнем этаже и использовать как идеальный, беспроигрышный рычаг давления на самого Сонхуна. От осознания того, насколько далеко Ли был готов зайти ради своей цели и как легко он распоряжался чужими жизнями, по спине Сонхуна пробежал неприятный, липкий холодок. — Но всё-таки ответь мне: почему ты меня там оставил с незнакомцем? — прямой, лишенный прежней расслабленности вопрос младшего безжалостно вырвал Сонхуна из плена пугающих размышлений. — Он… этот парень… он тебе как-то навредил?! — взволнованно перебил его Сонхун, подаваясь еще ближе. Сердце забилось в самом горле, пока он судорожно всматривался в лицо друга, выискивая на нем скрытые следы побоев, нанесенных синяков или хотя бы отголоски пережитого испуга. Мысль о том, что из-за него Рики мог пострадать от рук людей Хисына, казалась невыносимой. — Да нет, всё нормально, — Рики порочно ухмыльнулся, и в его глазах на мгновение вспыхнуло воспоминание о горячем, податливом блондине, который так самозабвенно ласкал его в бордовом полумраке ложи. — Но ты от ответа-то не увиливай, Сонхун. — Эм… Ну, я… как бы… — Сонхун окончательно растерялся, чувствуя, как под устремленным на него пристальным взглядом земля начинает медленно уходить из-под ног. Глупые, бессвязные оправдания застревали в горле. Он судорожно соображал, какую ложь состряпать, чтобы выкрутиться из этой ловушки. Он ни за что на свете, даже под страхом смерти, не хотел признаваться Рики в истинной причине своего исчезновения. Сказать правду означало расписаться в собственной беспомощности: признать, что ради спасения друга ему пришлось добровольно отдать свое тело на растерзание поехавшему, опасному преследователю, который методично разрушал его жизнь уже не первый месяц. Это было слишком унизительно, слишком грязно и страшно. — Неужели бросил своего лучшего друга ради какого-то незнакомого мужика? — внезапно выдал Рики, хитро прищурившись и внимательно отслеживая каждую микромимику на бледном лице старшего. — Что?! — Сонхун округлил глаза, едва не поперхнувшись собственным дыханием. Секрет, который он так отчаянно пытался похоронить, трещал по швам под напором этой прямолинейности. — Да ладно тебе, не прикидывайся невинной овечкой. Твоя стойка выглядит так, будто кто-то очень жёстко, без всякой пощады поимел твой зад, — Рики беспардонно, во весь голос заржал, заваливаясь набок на мягкие подушки дивана и указывая пальцем на скованную фигуру друга. — А эти художества на шее просто кричат о том, что твоя ночь длилась ну уж слишком долго и интенсивно. Тебя там хоть в живых-то оставили? — Заткнись, придурок! — вскрикнул Сонхун, срываясь на испуганный фальцет, и мгновенно закрыл пылающее лицо ладонями, прячась от этого невыносимого, всевидящего взгляда. Щёки, уши и шею обдало таким диким, лихорадочным жаром, что казалось, на его коже можно было зажигать спички. Стыд, пополам с удушающим смущением, комом застрял в горле, мешая сделать хотя бы один нормальный, полноценный вдох. Он сидел перед другом, буквально раздавленный точностью его насмешливых догадок, и молил лишь об одном — чтобы Рики не докопался до имени того, кто сотворил с ним это безумие. — И с каких это пор ты вообще увлекаешься парнями? Ты разве не стопроцентный натурал? — уже более серьёзно спросил Рики, с живым, неподдельным любопытством наблюдая за чудовищным смятением, отражавшимся на лице друга. — Ну… Я и сам, если честно, до конца не знаю, — тихо, почти беззвучно выдохнул Сонхун. Силы окончательно покинули его, сдаваясь под этим безжалостным напором и не в силах больше удерживать маску ледяного безразличия. Все его отчаянные попытки казаться равнодушным и контролировать ситуацию с треском провалились. — Неужели тебе настолько стыдно говорить об этом со мной? — мягко, с непривычным для него пониманием спросил Рики, заметив, насколько глубоко и безнадежно Сонхун сейчас подавлен. — Это просто… слишком неловко. И чертовски неправильно, — глухо, едва разжимая губы, отозвался Сонхун. Он защитным движением обхватил себя руками за плечи, словно пытаясь удержать ускользающий контроль над собственным телом, и тупо уставился в пространство между своими ладонями на полу. Каждая секунда этого вынужденного откровения давалась ему с колоссальным, почти физическим трудом. — Почему неправильно? Или тебе это так сильно навязали родители или консервативное общество? Ну, вроде геев сейчас в нашем окружении вполне нормально воспринимают, никто пальцем не тычет, — спокойно, с легким недоумением пожал плечами Рики. — Я не гей! — резко, как отрубил, выплюнул Сонхун, и в его глазах на мгновение вспыхнул опасный, оборонительный огонек. Внутри него в эту секунду буквально всё восставало против этого однозначного, пугающего клейма. Разум яростно цеплялся за остатки прежней, понятной жизни. Нет, он ни за что на свете не примет эту новую реальность, не сейчас, когда его эго и так было безжалостно растоптано. Это казалось просто невозможным. — Вот упрямое говно, — беззлобно усмехнулся Рики, покачав головой от этой демонстративной категоричности. — У тебя ведь всегда были какие-то странные проблемы с девушками в постели, сам прекрасно знаешь, сколько раз ты сливался. А сейчас, как я погляжу по твоей шее, ночь с парнем прошла просто на ура, раз тебя до сих пор штормит. Разве это не прямое доказательство того, что и тебя самого, и твоё тело банально влечёт к собственному полу? Зачем спорить с очевидным? — Бля… Рики, ты думаешь, это так легко взять и принять в один момент? — Сонхун окончательно сорвался, и в его надломленном голосе отчетливо прорезалось глухое, граничащее с паникой отчаяние. — Как бы ты сам себя чувствовал, если бы всю сознательную жизнь существовал в твердой уверенности, что ты грёбаный натурал, а тут внезапно, за несколько часов, выясняется, что ты гей? И что все те позорные разы, когда ты чувствовал себя последним неудачником перед кучей женщин, происходили просто потому, что они тебя физически не возбуждали? Что вся твоя прошлая жизнь была сплошной ошибкой? — Ну ты даёшь, бро. Зачем так нереально париться из-за ерунды? — Рики сочувствующе вздохнул, однако в глубине его темных глаз всё ещё плясали привычные, лукавые смешинки. Он протянул руку и дружески хлопнул Сонхуна по плечу. — Ты слишком много думаешь и гоняешь кучу ненужных, тревожных мыслей в своей маленькой голове. Ничего страшного в том, что ты раньше просто не знал себя до конца. Те женщины, о которых ты сейчас с таким ужасом говоришь, давно тебя забыли и живут своей жизнью, да и ты их тоже не вспомнишь через неделю. Зато теперь, когда ты наконец-то разобрался со своей истинной ориентацией, перед тобой открыты все дороги — просто дерзай! Ищи красивых парней, ходи по нормальным клубам… Кто знает, может, среди них ты встретишь любовь всей своей жизни? Но вместо того, чтобы расслабиться и получать удовольствие, ты зачем-то всё отрицаешь и строишь из себя мученика. — Говорить всегда легко, — глухо бросил Сонхун, тяжело, с надрывом выдыхая скопившийся в легких воздух и утыкаясь лбом в собственные колени, словно пытаясь полностью отгородиться от этого разговора. — Ну, вообще-то, сделать это тоже не так уж сложно, как тебе кажется, — непринужденно отозвался Рики, сцепив пальцы в замок за головой. — Вот я, например, вчера тоже впервые переспал с парнем. Сонхун резко, почти испуганно вскинул голову. От неожиданности у него даже перехватило дыхание, а глаза округлились от подлинного, глубокого шока. — Что?! — Ну да. С тем самым порочным блондином, с которым ты меня вчера так благополучно оставил на растерзание в VIP-комнате, — Рики выдал это абсолютно легко, с ленивой полуулыбкой и без тени какого-либо смущения, словно рассказывал о рядовом походе в супермаркет. — И знаешь, Сонхун, это было вполне неплохо. Я, конечно, не скажу, что теперь чисто по парням — девчонки меня всё ещё чертовски интересуют, — но этот блондинчик оказался реально хорош. Просто до безумия хорош в своем деле. — Ты… ты сейчас серьезно? — ошарашенно, едва шевеля губами, переспросил Сонхун, напрочь отказываясь верить собственным ушам. В его сознании в эту секунду происходил тектонический сдвиг. То есть, пока он здесь переживал личную драму, ломал собственную гордость и буквально жертвовал собой в чужой постели под безжалостным напором преследователя ради призрачного спасения Рики… сам Рики в это же самое время развлекался на полную катушку с Джеюном, даже не вспоминая о лучшем друге? — Вполне, — ухмыльнулся японец, сладко, с удовольствием потянувшись всем телом на диване и заставив свои суставы хрустнуть. — Он сам на меня запрыгнул, голышом, буквально бросал мне вызов своими грязными разговорами и порочным взглядом. Ну а я, как ты прекрасно знаешь, от хорошего, веселого вызова никогда в жизни не отказываюсь, поэтому просто согласился на его правила игры. И, если честно, вообще ни капли не жалею об этой ночи. Сонхун сидел абсолютно опустошенный, чувствуя, как внутри него воцаряется звенящая, сюрреалистичная пустота. Он решительно не знал, смеяться ему сейчас во весь голос от иронии судьбы или просто разрыдаться от бессилия. Вся его выстраданная трагедия жертвенности, весь тот неподъемный груз вины и стыда, который он волок на себе с самого утра, только что с громким треском рассыпались в прах, столкнувшись с поразительной, почти святой легкомысленностью и феноменальной везучестью Нишимуры. Ли Хисын со своей изощренной многоходовкой и шантажом оказался в дураках, ведь его главный заложник провел эту ночь в абсолютном, бесплатных экстазе. — Я так хочу надрать тебе задницу, сукин сын, — сквозь зубы выдохнул Сонхун, чувствуя, как от запредельного уровня иронии у него начинает мелко дёргаться правый глаз. — Так же сильно, как тебе вчера надрали? — Рики буквально зашелся в громком, неконтролируемом приступе смеха, едва успевая уворачиваться от летящих в него искр чужого гнева. Не выдержав этой тотальной капитуляции собственного авторитета, Сонхун подхватил тяжелую декоративную подушку и со всей силы запустил её прямо в эту довольную японскую физиономию. Рики с глухим смешком поймал мягкий снаряд у самого носа, шутливо закрываясь им, как щитом, от дальнейших посягательств на свою жизнь. Постепенно их бурная, шутливая перепалка утихла, уступая место уютной, размеренной атмосфере. Парни провели этот день так, как не проводили уже очень давно — за бесконечными, глубокими разговорами. Сонхун, всё ещё то и дело смущенно пряча взгляд и комкая в пальцах край пледа, делился своими сумбурными, пугающими его самого мыслями. Рики же, напротив, в самых сочных и бесстыдных красках расписывал свои вчерашние приключения с Джеюном, мастерски разбавляя густое напряжение тонной пошлых шуток и заставляя старшего то бледнеть, то заливаться пунцовым румянцем. При этом за фасадом извечного шутовства японец раз за разом — на удивление серьезно и терпеливо — уверял Сонхуна в том, что интересоваться собственным полом в двадцать первом веке — это абсолютно нормально. Что в этом нет ни капли позора, грязи или стыда, и уж точно это не повод заживо хоронить себя в четырех стенах. Сонхун, конечно, в силу своего упрямого, гордого характера до последнего держал оборону: отнекивался, яростно спорил, приводил нелепые аргументы и изо всех сил пытался строить из себя неприступную, ледяную крепость. Но Рики, зная его как облупленного, упорно и мягко продолжал гнуть свою линию, не позволяя другу окончательно замкнуться в своей раковине. Глубоко в душе Сонхун прекрасно понимал, что от реальности, откликов собственного тела и вспыхнувших чувств ему уже никуда не сбежать, как бы отчаянно он ни старался зажмурить глаза. Принять эту новую, оглушительную правду о самом себе всё ещё было чертовски сложно, непривычно и попросту страшно. Слишком много догм нужно было разрушить в собственной голове. Но сейчас, глядя на то, как Рики в очередной раз корчит рожи и укладывается головой на подлокотник, Сонхун внезапно почувствовал, как глубоко в груди, вытесняя ночной холод, разливается слабое, но такое приятное и спасительное тепло. Он был безумно, до щемящей боли в сердце благодарен судьбе за то, что в его жизни есть этот невыносимый, понимающий, надежный и по-хорошему безумный придурок. Друг, готовый без лишних вопросов и осуждения подставить плечо и удержать его на плаву даже в самый переломный, кризисный момент его жизни. После долгого, изнуряющего и на удивление откровенного разговора Сонхун проводил друга до дверей. Когда за Рики с тихим, металлическим щелчком закрылась замковая защёлка, в квартире наконец воцарилась привычная, глубокая тишина. Но теперь она больше не казалась зловещей или давящей — она ощущалась как безопасное убежище. Сонхун устало прислонился спиной к прохладному косяку и тяжело, протяжно выдохнул. Весь этот день знатно вымотал его морально, опустошив до капли, но, как ни странно, принёс долгожданное, почти осязаемое облегчение. Тяжёлый, удушливый ком в груди, мучивший и давивший его с самого утра, понемногу начал рассасываться, оставляя после себя лишь легкую ментоловую прохладу. Оставаться в постели больше не было никаких сил. Сонхун прекрасно понимал: если он продолжит пластом лежать на измятой кровати, бессмысленно пялиться в потолок и бесконечно жалеть себя, тело просто окончательно затекёт, а воспаленные мышцы забьются ещё сильнее. От пассивного лежания ноющая поясница точно не пройдет — тут нужна была лёгкая, максимально аккуратная разминка, способная разогнать застоявшуюся кровь и вернуть суставам подвижность. Превозмогая глухую, тупую боль, Сонхун сделал несколько глубоких, размеренных вдохов и медленно, осторожно потянулся всем телом вверх. Позвоночник отозвался негромким, сухим хрустом. Хромая уже гораздо меньше и увереннее ступая на пол, он медленно прошлся по периметру комнаты, сделал пару плавных, тягучих наклонов в стороны, стараясь ни в коем случае не нагружать травмированную поясницу, и мягко помассировал зажатые, ноющие мышцы бёдер. Минимальная физическая активность действительно творила чудеса — она помогала отвлечься от липких, навязчивых мыслей о Хисыне и о том пугающем безумии, что произошло между ними в бордовом полумраке. Время поджимало. Скоро его незапланированный, вырванный у жизни больничный подходил к концу, и нужно было во что бы то ни стало возвращаться к привычному, жесткому рабочему ритму. Сонхун не мог — просто не имел права — позволить себе явиться в офис разбитым, бледным и хромающим, словно дряхлый, немощный старик, вызывая лишние вопросы у коллег. Ему нужно было срочно, стиснув зубы, приводить себя в порядок: гладить строгие рубашки, готовить одежду, разгребать скопившуюся на рабочей почте рутину и шаг за шагом возвращать контроль над собственной жизнью. Жизнью, которую этот безумный, расчетливый сталкер так бесцеремонно и эгоистично перевернул вверх дном всего за одну-единственную ночь.