Без лица.

Ключ от третьего этажа Анна нашла на следующий день. Она не искала его специально — скорее, он сам её нашёл. Утром, когда она шла по коридору, из замочной скважины запертой двери что-то выпало и со звоном покатилось по полу. Маленький ключ. Медный, с головкой в виде цветка. Тёплый, словно его только что держали в руке. Анна подняла его и посмотрела на дверь. — Спасибо, — сказала она в пустоту. Пустота не ответила. Но Анна знала: её услышали. *** За дверью оказалась лестница. Узкая, крутая, с вытертыми ступенями, которые скрипели даже под её небольшим весом. Воздух наверху был плотным и холодным. Запах ладана усилился — теперь к нему примешивался ещё и запах старой бумаги. И воска. Много воска. Третий этаж состоял из одной-единственной комнаты. Большой, с покатым потолком и окном-бойницей, выходящим в сад. У стены стояла железная кровать, застеленная серым одеялом. Рядом — стол, заваленный бумагами. В углу — свечи. Десятки свечей. Оплавленных, остывших, но расставленных в идеальном порядке. А над кроватью, приколотый к стене булавками, висел рисунок. Детский рисунок. Дом. Сад. Качели. И 7 фигурок с подписанными именами: Маша, Коля, Света, Рома, Катя, Таня, Денис. Анна подошла ближе. Под рисунком, на тумбочке, лежала фотография. Мужчина и женщина — молодые, улыбающиеся. Между ними — девочка лет 7. Та самая Лиза. Только живая, смеющаяся, с бантами в косичках. Рядом с фотографией лежал ежедневник. Кожаный, потрёпанный, с закладкой посередине. Анна открыла его. *** «Сегодня привезли Машу. Ей 5. Она не говорит. Врачи сказали — травма. Мы назвали её Машей, потому что настоящего имени она не помнит. Будем лечить. Здесь, в тишине. Здесь выздоравливают». «Коля рисует каждый день. Стены его комнаты уже не видны под рисунками. Он говорит, что хочет стать художником. Я купил ему краски. Пусть рисует». «Света попросила яблоко. Первое слово за 3 месяца! Света заговорила! Мы плакали всей кухней». Анна перелистывала страницы, и перед ней разворачивалась история. Приют. Семейный, маленький, всего на несколько детей. Супруги Воронцовы — те самые, с фотографии, — создали его, потому что сами когда-то потеряли ребёнка и не хотели, чтобы другие дети оставались одни. Они везли сюда «отказников», «трудных», «безнадёжных». Лечили. Учили. Любили. Анна читала про Рому, который боялся темноты и спал с ночником. Про Катю, которая собирала гербарий в саду. Про Таню и Дениса — близнецов, которых нашли в коробке на вокзале. Про Лизу — единственного родного ребёнка Воронцовых, которая стала для всех старшей сестрой. И про пожар. *** «Я не знаю, как это случилось. Была ночь. Я проснулась от крика. Горела кухня. Пламя перекинулось на лестницу. Я кричала детям, чтобы они бежали, но дым был слишком густым. Я вынесла Лизу. А когда вернулась…» Дальше строчки прыгали, рвались, заканчивались кляксами. Анна с трудом разбирала слова. «Их тела не нашли. Пожарные сказали — сгорели дотла. Но я знаю. Я слышу их по ночам. Они здесь. Они ждут». «Я сделал куклу. Первую. Я вложил в неё всё, что помнил. Всё, что любил. Я думал — если я не могу вернуть им жизнь, я дам им дом. Пусть живут. Пусть играют. Пусть будут». «Куклы не умирают. Куклы остаются». Анна подняла глаза от дневника. В комнате было тихо. Только свеча на столе чуть колыхнулась, хотя сквозняка не было. Она перевернула последнюю страницу. Там было написано всего одно имя. «Анна». Не её имя. Другое. Имя женщины, которая умерла задолго до того, как нынешняя Анна приехала в этот дом. Имени той, первой Анны, которая была здесь хозяйкой. Женой. Матерью. И тут Анна поняла. Мужчина, который нанял её, — он не просто опекун. Он — муж. Отец. Хозяин дома. Тот самый Воронцов, который выжил в пожаре и остался здесь, с куклами своих детей. Он не уехал по делам. Он никуда не уезжал. Он был здесь всё это время — где-то в доме, в подвале, в стенах. Или, может быть, он сам стал одной из кукол. Анна закрыла дневник. Руки дрожали. Она посмотрела на рисунок над кроватью — 7 фигурок, 7 имён. А теперь она знала восьмое имя. Создатель. Отец, который не смог спасти своих детей и создал для них тюрьму из ткани и воска. Который продолжал нанимать сиделок — не для Лизы. Для них. Чтобы кто-то помнил. Чтобы кто-то называл имена. И теперь этот кто-то — она. *** Внизу, в детской, было тихо. Анна спустилась по лестнице и вошла к Лизе. Девочка сидела на кровати. Сама. Впервые за всё время. — Ты была наверху, — сказала Лиза. Это был не вопрос. — Да. — Ты видела папин дневник. — Да. Лиза помолчала. Потом протянула руку и взяла куклу — Свету. Прижала к груди. — Он не мог их отпустить, — тихо сказала она. — После пожара он стал другим. Он говорил: «Если я забуду их, они умрут по-настоящему». Он заставлял меня повторять имена. Каждый вечер. Каждую ночь. Он боялся, что я забуду. — Но ты не забыла, — сказала Анна. — Нет. Я хотела. Очень хотела. Но не смогла. Анна села рядом с ней на кровать. В комнате сгущались сумерки. Кукла в руках Лизы тихо, почти неслышно, мурлыкала колыбельную. — Я помогу им уйти, — сказала Анна. — Я назову все имена. А ты поможешь мне. Хорошо? Лиза подняла глаза. В них стояли слёзы. Но впервые — не от страха. — Хорошо, — прошептала она. Продолжение следует...