Арлекино

Небесная арена. Номер Хисоки. Поздний вечер. Хисока лежал на кровати. Не спал. Просто лежал — поверх одеяла, одетый. Одну руку закинул за голову, второй перебирал карты — механически, без цели. В голове — калейдоскоп: красные волосы, золотые звёзды, её губы на щеке Иллуми… «Она сказала, что придёт. Иллуми не врёт. Значит… она будет. Когда? Сегодня? Завтра? Через час?» Телевизор включился сам. Засветился синим, а потом на нём появилось изображение. Хисока сел на кровати. На экране — арена. И она. Арлекино — в розовых косах, с нарисованными звездой и слезой, в тёмно-зелёной блузке с карточными мастями. Тот бой, где она украла всех его зрителей. Голос — её, низкий, грудной, но с чужим помехами, как будто запись прокручивали на старом магнитофоне: — «ДАМЫ И ГОСПОДА! СЕГОДНЯ ОСОБЕННЫЙ БОЙ…» Хисока медленно повернул голову. Влево. Вправо. К двери. К окну. К ванной. Никого. — Выходи, — сказал он. Голос был ровным, но на дне — дрожь. Не страх. Предвкушение. Тишина. Только запись шуршит на экране. Там она уже танцует с противником, уворачивается, смеётся. — Я знаю, что ты здесь, — повторил Хисока, и в голосе появилась знакомая сладость, перемешанная с металлом. — Арлекино. Коломбина. Зелёная… нет. Какая же ты сегодня? ♦ Тишина. Он вздохнул. «Может, она просто запись поставила? Может, её вообще нет? Может, я… схожу с ума?» Он уже почти поверил в это. И в этот момент чьи-то пальцы легли ему на лицо. Мягко. Почти невесомо. Ткань — шёлк? бумага? — скользнула по щекам, по переносице, закрыла глаза. Маска. Хисока дёрнулся — рефлекс, встроенный глубже, чем дыхание. Рука рванулась вверх, чтобы схватить запястье, сломать, поймать, убить. Но она замерла на полпути. Потому что над ухом зазвучал её голос. Не из динамика. Живой. Тёплый. С дыханием, которое щекотало мочку уха. — Сегодня спектакль для слепого зрителя, — прошептала она. Низко, грудью, почти мурлыча. — Нарушишь правило — и клоун исчезнет. Хисока замер. Рука опустилась на простыню. Он не снял маску. Он сидел— с закрытыми тканью глазами, с её дыханием на своей шее — и не двигался. На экране продолжалась запись. Там Арлекино кричала: «АХ, КАКОЙ ПРОМАХ!», а живая Арлекино молчала. Она больше не проронила ни слова. Только её рука — маленькая, горячая, с быстрыми пальцами — скользнула ему на живот. Прошлась по рельефу пресса — медленно, изучающе. Опустилась ниже. Расстегнула пуговицу на брюках. Одной рукой. Ловко, как фокусник. Хисока выдохнул сквозь зубы. Он не видел её. Не знал, в каком она сегодня образе — красная? зелёная? золотая? Её лицо, её улыбка, её глаза — всё это осталось по ту сторону маски. Оставались только её пальцы. Они обхватили его член — уже твёрдый, она даже не удивилась, будто знала. И начали двигаться. Медленно. С чувством. Каждое движение — как нота в симфонии: размеренно, глубоко, с паузами, которые заставляли его дышать чаще. «Она… она делает это. Прямо сейчас. У меня за спиной. А я… я не могу её поймать. Потому что маска. Потому что правило. Потому что если сниму — она исчезнет ♠» Она не говорила. Только дыхание — ровное, чуть учащённое — касалось его затылка. И звук с экрана — её собственный голос, записанный, искажённый, но всё такой же насмешливый: «ВЫ ПЛОХО СТАРАЕТЕСЬ, СУДАРЬ!» Хисока закусил губу. Время растянулось, как резина. Каждое движение её руки отзывалось в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев, которые впивались в простыню. Она ускорилась. Большим пальцем провела по головке — влажной от смазки — и Хисока выгнулся на кровати, сдавленно застонав. — Арлекино… — прошептал он. Не просьба. Не приказ. Имя. Она не ответила. Но её рука сжалась чуть сильнее. Ритм сбился — стала быстрее, жёстче, почти грубо. Как будто она злилась. Или торопилась. Или просто знала, что он на пределе. Запись на экране дошла до финала: «ПОБЕДА!» — её голос. Зал взорвался аплодисментами. И одновременно с этим — Хисока кончил. Вспышка. Темнота за маской стала красной. Тело выгнулось, мышцы свело судорогой удовольствия. Сперма залила её пальцы, его живот, простыню. Он дышал. Тяжело. Ртом. И в этот момент — рука исчезла. Тёплая, маленькая, с быстрыми пальцами — скользнула прочь, как змея из рук. — Нет… — выдохнул Хисока. Он сорвал маску. Слепящий свет лампы ударил в глаза. Он зажмурился, проморгался — и обвёл комнату взглядом. Пусто. Ни красных волос. Ни золотых звёзд. Ни блестящего пиджака. Только запах карамели — сладкий, приторный — ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом его собственного тела. Он посмотрел на маску в своих руках. Глупая. Клоунская. С красным носом и нарисованной улыбкой. Хисока медленно поднёс её к лицу. Понюхал. Карамель. — Арлекино… — сказал он в пустоту. — Ты… Он не договорил. Потому что не знал, что говорить. Она забрала у него зрение. Оставила только звук — запись своего триумфа. И касание. Только касание. И он подчинился. Добровольно. Потому что она сказала «не снимешь маску — останусь». И он не снял. Он лежал слепой, слушал её запись, чувствовал её руку — и кончил. Как марионетка. Как… её марионетка. Хисока повалился на спину, прижимая маску к груди. И засмеялся. Тихо. Горлово. Почти беззвучно. — Ты… ты сделала это снова. Ты взяла мой слух, моё зрение, моё тело. Ты забрала всё. А я… я даже не сопротивлялся. Он поднял маску над собой. Посмотрел на её дурацкую улыбку. — Спектакль для слепого зрителя, говоришь? Ты — режиссёр. Ты — сценарист. Ты — актриса. А я… я просто зритель. Который платит за билет своим телом. Он закрыл глаза. — Я люблю тебя ♥ В номере было тихо. Только запах карамели медленно выветривался.