Арлекино

Номер Иллуми. Поздний вечер. За окном уже стемнело, но в комнате горел только торшер — мягкий, жёлтый свет. Пахло чаем, печеньками и чем-то стерильным — фирменный запах Иллуми. Арлекино лежала на диване. Головой на коленях у Иллуми. Золотой пиджак сегодня был снят — висел на спинке стула. Осталась красная майка и тёмно-красная юбка-шорты. Волосы сегодня были ярко-зелёные, распущенные, разметались по дивану. Без кос. Иллуми сидел с идеально прямой спиной, положив руки на колени, и смотрел в стену. Его пальцы изредка касались её волос — машинально, почти неосознанно. Как человек, который гладит кошку, даже если не любит кошек. Арлекино болтала ногами в воздухе. Чупа-чупс — красный, клубничный — торчал у неё изо рта, как папироса. — Иллуми, — сказала она, грызя карамель. — Тебе не жалко Хисоку? Иллуми опустил взгляд на её макушку. — Нет. — Совсем-совсем? — Он заслужил. Арлекино хихикнула. Низко, грудью — тот самый смех, от которого у Хисоки сводило челюсть. Откинула голову назад, заглядывая Иллуми в лицо снизу вверх. — Как думаешь, если я к нему просто так приду — без игры, без маски, без плана — он меня убьёт? Иллуми подумал. Секунду. Две. — Сначала трахнет, — сказал он ровным голосом. — А потом убьёт. Арлекино замерла с чупа-чупсом во рту. Потом медленно вытащила его. Обвела палочкой круг в воздухе. — А вдруг наоборот? — Тоже вариант, — кивнул Иллуми. — Хотя он и сам умереть может. Если ты просто так придёшь. Поговорить. Арлекино перестала болтать ногами. — Эх, — вздохнула она. — Это надо будет образ новый подбирать. — Ему и такой нравится, — сказал Иллуми. — Тот, который сейчас. Она резко села. Обернулась к нему — глаза огромные, тёмные, серьёзные. — Вот именно! — сказала она, ткнув в него чупа-чупсом. — Не дам! Не дам ему себя поймать в этом образе! Он уже привык. Он уже знает. Он уже предвкушает. А я... я не хочу, чтобы он получил то, что ждёт. Иллуми наклонил голову. — У тебя расстройство личности? — А? — Арлекино замерла. — Ты постоянно меняешь образы. Волосы, грим, одежду. Ты никогда не бываешь одной и той же. Это диагноз? Она посмотрела на него. Потом рассмеялась — не громко, а как-то по-доброму, почти нежно. — Иллуми, Иллуми... — она потрепала его по щеке. — Ты такой милый, когда пытаешься быть психологом. Нет у меня расстройства. Это театр. Я — актриса. Актриса не бывает одной и той же. Это не болезнь. Это профессия. Она взяла чупа-чупс, сунула обратно в рот. Закинула ноги на спинку дивана. — Просто... образы — это мои роли. Я не могу играть одну и ту же роль вечно. Мне становится скучно. А Хисока... он застрял на одном образе. На том, который я показала в первый раз. Зелёные косы. Восторженная улыбка. Чупа-чупсы. А я... я уже другая. Я красная. Я золотая. Я розовая. Я... — Ты не даёшь ему узнать тебя настоящую, — закончил Иллуми. Арлекино замолчала. В комнате стало тихо. Только тикали часы на стене. — Не суть, — сказала она наконец. Голос стал чуть тише, чуть ниже. — Кстати! Она резко села, поджала ноги, повернулась к Иллуми лицом. — Что там с иглой в голове? Ты можешь сделать меня марионеткой? И дать ему попользоваться пару дней? Иллуми смотрел на неё несколько секунд. Пустые глаза — но внутри, где-то глубоко, мелькнула искра. Удивление? Почти. — Ты серьёзно? — Угу, — Арлекино кивнула. Её лицо было абсолютно серьёзным — ни улыбки, ни смеха. — Если я приду к нему в образе марионетки — без контроля, без воли, без сопротивления — он сможет делать со мной всё, что захочет. И не будет бояться, что я исчезну. Не будет бояться, что это фокус. Он сможет... взять. Иллуми молчал. Долго. Потом сказал: — Ему не понравится. — Почему? — Потому что он не хочет куклу. Это будет труп с иглой в голове. Ему станет скучно. Он убьёт тебя и придёт ко мне снова жаловаться. Арлекино закусила губу. — Иллуми... — она вздохнула и откинулась на спинку дивана. — Ты такой хороший друг. Почему я не могу просто прийти к нему и сказать: «Привет, я настоящая, давай поговорим»? — Потому что ты боишься, что он увидит — за образами — пустоту. Арлекино посмотрела на него. Долго. Серьёзно. — Ты злой, — сказала она. — Я честный. Она легла обратно. Головой на колени. Волосы разметались по его брюкам. — Не хочу, чтобы он видел пустоту, — прошептала она. — Потому что её нет. Я не пустая. Просто... я не знаю, какой быть, когда не играю. Иллуми положил руку ей на голову. Не гладил — просто держал. — Тогда придумай новый образ. Арлекино закрыла глаза. — Хорошо, — сказала она. — Я подумаю. Чупа-чупс догорел. Палочка упала на ковёр. В комнате было тихо и тепло. А где-то Хисока сидел в баре и думал о том, почему он никогда не слышал её голоса без игры.