Арлекино

Горы. Домик. Утро. Арлекино спала на животе, раскинувшись звездой. Зелёные, распущенные, волосы разметались по подушке. Вчерашний блестящий купальник валялся на полу. На ней была только огромная белая рубашка. Она что-то бормотала во сне. Хисока лежал на кровати рядом. На животе. Подперев голову рукой. И смотрел на неё в упор. Улыбался. Он пришёл час назад. Иллуми уже не было — ушёл, тихо, как кошка. Хисока даже не поздоровался с ним. Только кивнул. Иллуми кивнул в ответ. Слов не требовалось. Теперь они были вдвоём. Он смотрел, как она спит. Как морщит нос. Как вздыхает. Как сжимает подушку — наверное, снится, что она грызёт чупа-чупс. Он улыбнулся шире. — Доброе утро, Арлекино, — сказал он. Она подскочила. — А?! Что?! Как?! Не успела она сесть, не успела понять, где она, не успела моргнуть — как его аура облепила её тело. Банджи гам. Липкая. Невидимая. Нестерпимая. Она дёрнулась. Дёрнулась снова — рука не поднялась. Ноги спутаны. Талия стянута. — ЭТО ГРЯЗНЫЙ ПРИЕМ, ГОСПОДИН МОРРОУ! — заорала она, сверкая тёмными глазами. — Я знаю, — сказал он и дёрнул за нить. Она полетела в него — не смогла исчезнуть, не успела увернуться. Потому что он держал её настоящее тело. Не иллюзию. Не копию. Она врезалась в его грудь, и он поймал её за затылок — и поцеловал. В губы. Настоящий. Глубокий. Голодный поцелуй. Она замерла на секунду — шок, злость. А потом зарычала — низко, грудью, как зверёк — и ответила. Укусила его за нижнюю губу, почти до крови. Он усмехнулся в поцелуй и углубил его. Они целовались долго. Так долго, что за окном взошло солнце полностью. Так долго, что она перестала вырываться. Он отстранился первым. — Теперь ты моя, — сказал он. — На сегодня. — НА СЕГОДНЯ!? — она выдохнула, всё ещё пытаясь отдышаться. — На сегодня. А завтра посмотрим. Он встал. Нить банджи гам тянулась от его пальцев к её талии, к её запястьям, к её шее. Как поводок. — А теперь — завтрак, — сказал он и потянул. Она не удержалась. Сделала шаг вперёд. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК СО МНОЙ! — она упиралась, но он тянул — мягко, но неумолимо. — Могу. И буду. Весь день. Весь день. Он водил её за поводок. Не отпускал ни на секунду. Даже когда она просилась в туалет — стоял под дверью, держа нить. Она злилась. Она рычала. Она требовала. — ОТПУСТИ! — Нет. — ЭТО НЕЧЕСТНО! — Честно. Ты долго дразнила меня. Теперь моя очередь. Бассейн. Он прыгнул первым, потянул за нить — она полетела следом, плюхнулась в воду, взметнув фонтан брызг. Вынырнула злая, мокрая, зелёные волосы прилипли к лицу. — ТЫ! — заорала она. Он подплыл к ней, обхватил за талию — нить натянулась, прижимая её к нему. Она ударила его по груди — слабо, без силы. — БЕЗ ЧУПА-ЧУПСА Я НЕ Я! Его губы растянулись в улыбке. — Поэтому ты не получишь его сегодня. Её глаза расширились. Настоящий ужас — не игровой, не театральный. — ТЫ... ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ! — Правда? Она замерла. Рот открылся. Закрылся. — Ты чудовище, — прошептала она. — Я знаю, — он поцеловал её в лоб. — Поплыли. Я буду катать тебя на спине. Ты ведь хотела? Она хотела убить его. Но нить тянула, и она поплыла следом — злая, голодная, без сахара. Сауна. Он сидел на верхней полке. Она — внизу. Пот капал с её лица. Волосы прилипли к щекам. Она дышала тяжело, зло, почти безумно. — ХОЧУ ЧУПА-ЧУПС, — прошипела она. — А я хочу, чтобы ты мучилась, — ответил он. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! — Не убьёшь. Твои способности требуют концентрации. А концентрации без карамели нет. Она замерла. Поняла, что он прав. — Ты... ты изучил меня. — Иллуми помог. — ПРЕДАТЕЛЬ! — Не ругайся~ Он твой друг. Обед. Она сидела напротив него, руки на столе, банджи гам обмотана вокруг её талии. Перед ней — лобстер. Устрицы. Мраморная говядина. Салат с трюфелем. Она не ела. — Я хочу чупа-чупс, — сказала она тихо, почти жалобно. — Ешь лобстера. — Я НЕ ХОЧУ ЛОБСТЕРА! — она чуть не заплакала. — Я ХОЧУ СЛАДКОЕ! — Сахар вреден для здоровья, — он отрезал кусок мяса, отправил в рот. — ТЫ ВРЕДЕН ДЛЯ МОЕГО ЗДОРОВЬЯ! Он улыбнулся — той самой, острой, сладкой улыбкой. — Ты даже не представляешь насколько ❤ Она не ела. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Так прошёл час. Вечер. Горы. Домик. Она была такая злая, что у неё дрожали руки. Целый день на поводке. Целый день без чупа-чупсов. Целый день он водил её за собой — в бассейн, в сауну, в туалет, за обеденный стол, и она не могла исчезнуть, не могла даже шутку нормально выдать, потому что без сахара мозг работал медленно, туго, как заевший механизм. — Ты ужасен, — прошипела она, когда он втолкнул её в спальню. — Я знаю, — ответил он и.... Потянул. Она сделала шаг вперёд. Уперлась ладонями ему в грудь. Он был горячим. Даже через рубашку — горячим, как печь, которую топили всю ночь. — Мне больно, — сказала она. — Где? — он провёл пальцем по её запястью, где аура стягивала кожу. — Везде. Я без сахара. Я слабая. Не сегодня. — Сегодня, — он взял её за подбородок, поднял лицо к себе. — Ты дразнила меня. Унижала. Играла. Ты украла мой костюм. Ты целовала Иллуми. Ты уехала. Ты... — Я поняла, — перебила она. — Нет, не поняла, — он усмехнулся. Он раздевал её медленно. Не как в прошлый раз, в туалете — грубо, рвано, без прелюдий. Сейчас он смаковал каждую секунду. Стянул белую рубашку через голову, волосы растрепались, упали на лицо. Она стояла перед ним в одних трусах — кружевных, зелёных, с бантиком. — Тебе идёт, — сказал он. — Но сегодня без этого. Он сорвал трусы одним рывком — кружево треснуло, бантик отлетел куда-то в темноту. Она ахнула — не от боли, от того, как это было. Властно. Бесповоротно. — Ложись на кровать, — сказал он. — Нет. Он дёрнул за банджи гам. Она упала на простыни — на спину, руки над головой, ноги поджала от неожиданности. — ТЫ! — Я, — он навис над ней, опираясь на локти. — Я, Арлекино. Тот, кого ты дразнила. Тот, кто думал о тебе каждую ночь. Тот, кто кончал в кулак, представляя твой рот. Тот, кто... Он не договорил. Потому что она поцеловала его сама. Резко, зло, с укусом. — Заткнись, — прошипела она. Он улыбнулся — той самой, острой улыбкой. И начал. Поцелуй. Первый — в губы, долгий, глубокий, с языком, с покусыванием, с её всхлипом, когда он сжал её затылок и не дал отстраниться. Спустился на шею, на впадинку, на ключицу, на грудь, на сосок, который встал от одного его дыхания. — Ты мокрая, — сказал он, даже не прикасаясь внизу. — ЗАТКНИСЬ! Он опустился ниже. Поцелуи на живот — на каждый сантиметр, на каждую родинку. Языком провёл по ложбинке между грудей, по рёбрам, по пупку. Она выгнулась — от щекотки, от желания, от бессилия. — Не смей, — прошептала она, когда он поцеловал её лобок. — Что именно? — спросил он и дунул на влажную кожу. Она застонала. Стиснула зубы. Он раздвинул её бёдра — не спрашивая, не торгуясь. Лег между ними. Она попыталась сжать ноги — банджи гам на щиколотках раздвинуло их шире. — Смотри на меня, — сказал он. Она зажмурилась. — СМОТРИ. Она открыла глаза. И он опустил лицо между её ног. Первый раз за всё время она закричала. Не от боли — от того, как его язык вошёл в неё. Медленно, глубоко, с нажимом. Он лизал, всасывал, кружил вокруг клитора — то быстро, то почти останавливаясь. Пальцами раздвигал половые губы, засасывал их в рот, отпускал с влажным звуком. Она вцепилась в простыни — руки были свободны, он убрал банджи гам с запястий, оставил только на ногах и талии. Она могла бы ударить его. Могла бы схватить за волосы. Могла бы оттолкнуть. Вместо этого она запустила пальцы в его розовые волосы и прижала ближе. — Ещё, — выдохнула она. Он ел её как голодный — с рычанием, с чавканьем, с короткими перерывами, чтобы сказать: — Ты сладкая. Без чупа-чупсов — сладкая. Я так и знал. — ЗАТКНИСЬ И ПРОДОЛЖАЙ! Он продолжил. И довёл её до первого оргазма языком. Она кончила с криком — низким, грудным, почти истеричным. Тело выгнулось, ноги задрожали, она сжала его голову бёдрами и не отпускала, пока последняя судорога не прошла. — Хватит, — прошептала она. — Хватит. — Нет, — он поднялся, облизал губы. — Мы только начали. Он вошёл в неё одним движением. Из неë вырвался сдавленый писк. Она была готова — мокрая, горячая, пульсирующая. Он скользнул внутрь легко, до конца, и замер. — Посмотри на меня, — сказал он. Она посмотрела. Глаза в глаза. Её — тёмные, расширенные, с блеском. Его — жёлтые, кошачьи, безумные. Он начал двигаться. Медленно. С наслаждением. Каждый толчок — как удар, каждый выход — почти полный, каждый новый вход — глубокий, до упора. Она стонала —низко, грудью, в такт его движениям. — Быстрее, — попросила она. — Нет, — он провёл языком по её скуле. — Ты будешь терпеть. Как я терпел. — ТЫ!.. — она хотела сказать что-то злое, но он ускорился сам, без её просьбы. Сбил ритм, задвигался резко, почти грубо. Она вцепилась ему в спину ногтями, оставляя полосы. — Ты царапаешься, — сказал он с улыбкой. — А ТЫ... — она не договорила. Оргазм накрыл её врасплох — слишком быстро, слишком ярко. Она выгнулась, запрокинула голову, губы приоткрылись, но не издали ни звука. Кончила молча. Он засмеялся — тихо, довольно. — Без звука. Я запомню. — Убью, — прошептала она, когда смогла дышать. — После. Он перевернул её на живот. Задрал бёдра — она встала на четвереньки, не сопротивляясь. Вошёл сзади — резко, глубоко, до предела. Она вскрикнула — от неожиданности, от того, как это по-другому. Он взял её за волосы и натянул, чтобы голова поднялась. Свободной рукой обхватил её талию, прижал к себе, задвигался. В этом положении он был глубже. И жёстче. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в груди, в горле. Она кусала подушку, чтобы не кричать, но он вытащил подушку и сказал: — Кричи. — НЕ ХОЧУ! — Кричи, Арлекино. Я хочу слышать. Она закричала. Он улыбнулся. Они меняли позы. Он связывал её банджи гам — руки за спиной, ноги врозь, подвешивал к потолку — она висела, как марионетка, раскачиваясь в такт его толчкам. Он брал её стоя — прижимал к стене, поднимал за бёдра, входил снизу. Он не убирал ауру. Она чувствовала её — липкую, тёплую, пульсирующую, как второй пульс. Банджи гам держал её за запястья, когда он трахал её на полу. Держал за лодыжки, когда он раздвигал её ноги шире, чем она могла сама. — Ты моя, — говорил он, входя. — НЕНАВИЖУ! — кричала она. — Я знаю, — он целовал её шею. — Я знаю. Она кончила в четвёртый раз, когда он снова взял её языком — после того, как кончил сам. Она была чувствительной, почти болезненно, и каждое прикосновение отдавалось в теле вспышкой. — НЕ НАДО, — она пыталась отползти, но банджи гам держал. — Надо, — он прижал её бёдра к кровати и продолжил. Она кончила снова — коротко, судорожно, всхлипывая. Он поднялся. Лег рядом. Притянул её к себе — она не сопротивлялась, уткнулась носом ему в ключицу. — Сколько? — спросил он. — Не считала. — Пять. — Пять? — она подняла голову. — Всего пять? — А ты хотела больше? — Я хотела, чтобы ты отстал. — Не дождёшься, — он поцеловал её в лоб. Она лежала на его груди. Руки свободны — банджи гам исчезло. Ноги переплетены. Простыня сбилась, подушка упала на пол. — Ты не дал мне чупа-чупс, — сказала она тихо. — Это было жестоко. — Ты и без него сладкая, — он провёл пальцами по её спине. — Я проверил. — Ты идиот. — Я клоун. Она усмехнулась. Пошевелилась — всё болело. — Я не могу ходить. — Знаю. — Ты специально. — Конечно, — он улыбнулся в темноте. — Ты думала, я отпущу тебя после одного раза? Она подняла голову. Посмотрела на него. — Я тебя ненавижу. Он достал из-под подушки леденец — красный, клубничный. Она развернула дрожащими пальцами, сунула в рот. Он гладил её по волосам, пока она не уснула. Зелёные пряди скользили между пальцев, пахли карамелью и морем. Её дыхание выровнялось, стало глубоким, ровным. — Арлекино, — прошептал он. Она не ответила. Она спала. Чупа-чупс выпал изо рта, прилип к подушке. Хисока улыбнулся. Вытащил чупа-чупс, положил на тумбочку. Укрыл её одеялом. И сам закрыл глаза. — Завтра поговорим, — прошептал он. Он уснул. И ему не снилось ничего. Потому что его сон лежал рядом.