Каторжники

      Дым печей рассеивался в ночном воздухе, смешиваясь со звёздами. Трудовой лагерь находился достаточно далеко от города, чтобы смог не заслонял их и позволял сверкать так ярко, как они и должны это делать.       Йохан сидел, откинувшись спиной на стену барака и медленно курил последнюю сигарету. Уве, припавший к его боку, иногда по-свойски забирал её и затягивался сам. Сегодня они очень устали, смотрители загоняли их до предсмертного состояния. Уве отчаянно клевал носом, но уходить спать на нары отказывался.       —Представь себе, — прошептал он, улыбаясь, — демократическое государство...       Йохан вздохнул и медленно покивал, выдыхая дым в ночную прохладу.       —Будет прям как в Погории. Все равны между собой, — мечтательно протянул Йохан, после чего понизил голос ещё сильнее, — даже тигельварцы.       Уве смешно поморщил нос и глянул на Йохана исподлобья.       —Да ну тебя, — фыркнул он, хихикая.       —А что такого? Они же тоже... живые, — сказал Йохан, затушив окурок о стену барака.       —Ладно, как хочешь, — умиротворённо сказал Уве, полуприкрывая глаза.       Они ещё какое-то время сидели молча. Потом Уве потянулся рукой и пощупал Йохана по спине, заставляя его вздрогнуть.       —Болит? — спросил он участливо и с жалостью в глазах.       —Забей, — отмахнулся Йохан, улыбнувшись Уве.       Хотя спина болела. Сегодня один из солдат огрел его прикладом, когда он запнулся по дороге на шахты. На спине стал появляться большой синяк.       —Нас вообще за людей не держат, — цыкнул Уве, погладив Йохана по больному месту.       —Хуже животных, — процедил он сквозь зубы в ответ, — хотя эти солдаты сами от животных не отличаются. Они все просто шавки Крауса, гавкающие по его первому зову.       Уве тяжело вздохнул и нахмурился.       —Бесполезные солдафоны. Партия даже не пытается воспитывать в них какую-то нравственность, — согласился он, сжимая одну руку в кулак, — пустышки без личности, просто выполняют приказы.       Йохан издал сдавленный звук, похожий на злое рычание.       —Мне так жаль, что я не могу прикончить Крауса голыми руками, — вполголоса зашипел Йохан, — я бы ему кишки выпустил, прямо на главной площади. На том же месте, где он невинных расстреливает... Этот мудак вообще полубогом быть не заслуживает. И бессмертия тоже. Будь моя воля — размазал бы череп.       Йохан зарылся пальцами в волосы от бессилия, продолжая свою тираду:       —Я уже больше не могу терпеть, Уве. Правда не могу. Все эти конвои, эта администрация... Я смотрю на них и у меня перед глазами — пелена. И когда меня сегодня этот в спину ударил... Мне не столько больно было, сколько я думал, что сейчас сорвусь и пойду на него с кулаками...       Уве потянулся к рукам Йохана, взял их за запястье, успокаивающе погладил. Йохан набрал в лёгкие воздуха и закусил губу. Уве опустил его руки на колени, разжал запястья и просто накрыл его ладони.       —В нашей революции важны не только кулаки, Ганси, — зашептал Уве, смотря Йохану прямо в глаза, — наше главное оружие — слово. Ты не должен позволять гневу овладевать собой, это не выход. Сначала придётся терпеть. Я понимаю, это тяжело... Но думай о том, что за это терпение Бог обязательно вознаградит тебя. Святой Питер видит твои усилия, твою боль и твою борьбу, Ганси. Он всё видит.       И только подумай о том, что ждёт нас дальше. Когда у нас всё получится (а у нас обязательно получится), и когда Его Святейшество будет у нас... Мы с ним расправимся. Полубога может убить только другой полубог... И мы позовём его сестру. Фройляйн Краус согласится нам помочь, я уверен в этом. Она будет только рада подарить Мецрейху свободу и демократию. Возьмёт револьвер — и покончит со всем этим.       А потом нас ждёт светлое будущее, которое будет принадлежать нам, народу, и никому более. Партия больше не будет контролировать всё, в школах больше не будут промывать мозги детям, каждый мужчина и каждая женщина смогут выбирать, служить им или нет. Представляешь? Мецрейх больше не будет принадлежать партии; он будет наш и только наш.       Йохан сжал руки Уве, с благодарностью смотря на него. Он искренне восхищался этим неугасающим лучиком. Уве всегда находил нужные слова. Уве всегда знал, как успокоить Йохана. Уве никогда не плакал там, где другие ломались пополам.       —Уве, ты правда гений, — шёпотом сказал Йохан, после чего не выдержал и затараторил, — ты меня так вдохновляешь... Каждый день, клянусь! Я просыпаюсь и думаю о том, что нам предстоит сделать, вспоминаю твои слова и мне хочется идти дальше. Уве, я—       —Не говори, я тоже, — хихикнул Уве, и у Йохана ёкнуло сердце. Он замер, приоткрыв рот, — я тоже чувствую это. Я тоже хочу поскорее устроить революцию.       Йохан разочарованно поджал губы и посмотрел на Уве с тоской, чуть сильнее сжимая его хрупкие руки.       —Нет, ты не понял, — вздохнул Йохан, — я хотел сказать другое.       Уве склонил голову к плечу, смотря на него с недоумением. А потом просто устало покачал головой.       —Давай я пойму как-нибудь в другой раз, — отмахнулся Уве, после чего отвернулся и зевнул в собственное плечо, — пойдём спать, Ганси. Я чертовски устал.       Йохан какое-то время не мог отпустить рук Уве, но потом всё же смирился и отстранился. Если Уве хочет спать — значит так оно и будет. Они и вправду засиделись, Йохан не должен красть сон Уве всякими пустяками.       —Пошли, — согласился он, поднимаясь на ноги с кряхтением и подавая руку Уве, чтобы помочь ему встать тоже.       Уве вложил руку в руку Йохана и пружинисто поднялся.       —Ну что? На завтра мне готовить новую речь? — спросил он, когда они пошли обратно в барак.       —Да, — кивнул Йохан и улыбнулся Уве, — я тоже возьму слово, ты не против?       —Нет конечно. Дерзай, Ганси, — улыбнулся в ответ Уве.       Йохан снова благодарно посмотрел на Уве.       Когда Йохан уже лежал на нарах, слушая посапывание всех остальных каторжников, он подумал о том, что так отчаянно пытается сказать Уве в последнее время.       "Я тебя люблю". Эти три простых слова, которые значили сейчас так много. От этих слов, рвущихся из души, даже каторга казалась чем-то приятным и душевным. Лишь бы рядом с Уве, лишь бы ни на шаг от него.       Йохан всегда думал, что его чувства были отеческими, но в какой-то момент осознал, что Уве это не просто испуганный тонкий мальчишка — а самое настоящее танцующее пламя, само отражение той едкой боли народа, всего того его свободолюбия и революционизма. И Йохан любит Уве так же, как любит свою родину, потому что Уве и Родина стали для него понятиями взаимозаменяемыми и абсолютно равными.       Йохану хотелось целовать лицо Уве, как целовать эти сосны. Слушать его голос, как слушать журчание речек. Трогать его тело, как пахать и окучивать эти жестокие, неплодородные, но такие родные земли.       Но главный вопрос: а был ли Уве таким вообще? Йохан не знал, да и никогда не спрашивал. Мир не любит таких, как он, и не только в Мецрейхе. Для многих это ненормально, для большинства религий это богохульство. А для Уве? Норма ли это для него? Любит ли он Йохана так же, как Йохан любит его? Так же сильно, с такой же страстью, с таким же удушающим чувством? Или Йохан для него такой же товарищ, как и любой другой каторжник-мятежник?       Йохан бы многое отдал, чтобы просто знать, что на душе у этого розовоглазого чуда. Но всё, что ему остаётся делать сейчас — это засыпать и надеяться, что следующий день пройдёт так же хорошо, как и остальные. Просто потому, что следующий день он тоже проведёт бок о бок с Уве.