Псалом для президента

Хлеб, добытый неправдою, сладок для человека, но после рот его наполнится щебнем.

— Книга Притчей Соломоновых, глава 20, стих 17.

Курьер приехал в семь утра. Ева открыла дверь, даже не спрашивая, кто там, — она уже никого не ждала, кроме его посыльных. Молодой парень в униформе протянул ей большую белую коробку и планшет для подписи. Она расписалась, закрыла дверь и поставила коробку на кровать. Внутри лежало несколько разных очень красивых платьев. Таких, что у неё перехватило дыхание. Она провела пальцами по ткани и вдруг вспомнила, как в детстве заходила с мамой в единственный приличный бутик в Сандомире. Мама никогда ничего там не покупала — слишком дорого. Просто смотрела, трогала ткань и говорила: «Красивое, правда? Может, когда-нибудь…» И не договаривала. Теперь у неё таких платьев была целая коллекция. Она повесила их в шкаф к остальным и закрыла дверцу. Её старые юбки и свитера сиротливо жались в углу, вытесненные дизайнерскими нарядами. В Департамент кадров её вызвали сразу по приходу на работу — у дверей перехватила Розалия и сухо велела спуститься на первый этаж. Мысли в голове сбились в кучу: уволил? Отправил обратно в МИД? Понизил до работы в архиве? Пани Ковальчик, начальница отдела, встретила её, не вставая из-за стола. Серый костюм, очки на цепочке, бумаги разложены веером — как будто она принимала не одного-единственного посетителя, а целую делегацию. При виде Евы она растянула губы в улыбке — именно растянула, потому что глаза при этом остались холодными, оценивающими. — Ах, пани Валевска! — пропела она тоном, который был настолько же сладким, насколько и фальшивым. — Проходите, проходите! — Она указала на стул так, словно делала величайшее одолжение. Ева села. Ковальчик поправила очки и открыла папку — медленно, вдумчиво. — В соответствии с распоряжением Администрации Президента, — начала она, растягивая слова, — вам предоставляется служебная квартира. — Она подняла глаза поверх очков и выдержала паузу, явно наслаждаясь моментом. — Крулевска, четырнадцать. Средместье. Третий этаж. Восемьдесят четыре квадратных метра. Четыре комнаты, полностью меблирована. Вот ключи. — Ковальчик подвинула конверт через стол и похлопала по нему легонько. — Вот акт приёма-передачи. Подпишите здесь и здесь. Ева взяла ручку,затем просмотрела бумаги — строчки прыгали перед глазами, но она заставила себя вчитаться. Всё было так, как сказала Ковальчик. Никакого подвоха. Никаких скрытых условий. Просто квартира. Просто ключи. Просто очередной подарок, который ничего не стоил тому, кто его сделал. — Поздравляю, — произнесла Ковальчик, когда Ева поставила подпись. Тон был таким, что это слово прозвучало как «соболезную». — Это очень престижный район. Уверена, вы там будете… к месту. Ева встала. Конверт с ключами жёг ладонь. — Спасибо, пани Ковальчик. Вы очень любезны. — О, что вы! — Ковальчик снова растянула губы в улыбке. — Всегда рада помочь… особенным сотрудникам. Ева вышла из кабинета с прямой спиной, но внутри всё кипело. Она знала этот тип женщин — они были и в университете, и в школе, где работала мама. Те, кто никогда не делал гадостей своими руками, но умел интонацией кусать человека. Она уже шла к лестнице, когда в сумке завибрировал телефон. Девушка достала его, глянула на экран — и замерла. «Мама». Три гудка. Она колебалась ровно три гудка, а потом провела пальцем по экрану. — Алло? — Ева, девочка моя! — Голос матери звучал так, как не звучал уже много лет. Звонко. Легко. Без привычной усталой ноты. — Ты не представляешь, что случилось. Мне только что сообщили — предложили должность заместителя директора по воспитательной работе. В нашей же школе. Это так неожиданно, я до сих пор поверить не могу. Ева прижалась спиной к холодной стене коридора. В горле встал ком. — Мам, это… это замечательно. Я так за тебя рада. — Директор сам подошёл. Представляешь? Сказал, что мой многолетний опыт и преданность школе заслуживают признания. — Она засмеялась — мягко, сдержанно, совсем по-другому, чем смеялась в детстве Евы, но всё равно искренне. — И зарплата, Ева, я такой суммы даже во сне не видела! Доченька только представь какое это счастье! Я поверить не могу! Ева закрыла глаза. Перед внутренним взором встали мамины руки — натруженные, с распухшими суставами, которые она всегда прятала под манжетами. — Ты заслужила это, мам. Я очень рада! Очень! — Я так тобой горжусь, Ева. Мне впервые в жизни так сложно подобрать слова… Ты там, в Варшаве, работаешь на такой ответственной должности, сутками! Может быть, это тоже как-то… ну, знаешь, сыграло роль. Вдруг они узнали, что у меня такая дочь? — Она засмеялась опять, но в этом смехе уже слышалась гордость. Не за себя — за неё. Ева прикусила губу. Если бы мама знала. Если бы она только знала… — Всё может быть, мам. Главное, что ты рада. — Очень! Очень доченька! Прямо не верится, что всё так наладилось. У тебя карьера, у меня теперь должность… наконец-то мы с тобой сможем выдохнуть! Слушай, а может, ты на выходные приедешь? Отпразднуем? Я испеку свой яблочный пирог. Тот самый, который ты любила в детстве. — Я постараюсь. Но не обещаю.Ты же понимаешь…работа. — Да да, конечно солнышко…я понимаю…Целую тебя, доченька. Позвони как сможешь! Я люблю тебя! — И я тебя. целую, мам. Поздравляю. Она нажала отбой и стояла, прижимая телефон к груди, как когда-то прижимала молитвенник. Мама счастлива. У мамы должность, и наконец зарплата на которую можно жить, а не сводить концы. Она смеялась — так, как не смеялась с тех пор, как отец впервые поднял на неё руку. И всё это — он. Навроцкий. Он сделал это. Не спросил. Не поставил условие. Просто взял и сделал. И от этого Еве было и чудовищно страшно, и — она сама не ожидала — благодарно. Не ему. А за маму. За то, что та наконец-то появился шанс вынырнуть из вечной нужды. Пусть даже ценой, которую платила она сама. В кабинет она вошла, всё ещё держа в груди этот странный коктейль — радость пополам с ужасом. Навроцкий сидел за столом. Увидел её — и не сказал ни слова. Даже «доброе утро». Просто смотрел. Холодно. Тяжело. Она сразу поняла: вчерашнее никуда не делось. Он не забыл. Не простил. — Меня задержали в отделе кадров, пан президент, — сказала она, проходя к своему столу. — И ещё… мне мама звонила. Он поднял бровь. Ни слова. — Ей предложили должность завуча. В её школе. — Ева говорила и сама не узнавала свой голос — он был тихим, робким, почти детским. — Она так радовалась. Я такой счастливой её не слышала несколько лет. — Она запнулась, сглотнула и, пересилив себя, подняла на него глаза. — Я понимаю, что это вы. Это ведь вы сделали? Он молчал. Только желваки на скулах чуть дрогнули. — Спасибо, — сказала Ева. Тихо. Нерешительно. Как будто не зная, имеет ли она право его произносить. — Я знаю, что после вчерашнего… вы злы на меня. И вы имеете право злиться. Но я всё равно хочу сказать спасибо. За маму. Это… это очень много для нас…для неё значит. Он смотрел на неё. Долго. Молча. Потом отвёл взгляд к окну и произнёс ровным, ничего не выражающим голосом: — Вечером жду тебя у себя. И всё. Ни угрозы. Ни упрёка. Ни единого слова про вчерашнее. Только сухая констатация факта: вечер. резиденция. она. — Да, пан президент, — ответила Ева и села за свой стол. Весь день она работала, но мысли были далеко — в Сандомире, где мама, наверное, уже рассказывала соседке про новую должность и наконец смогла купить себе нужные, а не самые дешевые лекарства. И в новой квартире, где она ещё не ночевала, но где уже стояла чужая мебель и лежали ключи в сумке. И здесь, в этом кабинете, где она сегодня впервые сказала ему «спасибо» — и не солгала. А он так и не ответил. Но она заметила: когда она благодарила, его пальцы, сжимавшие ручку, на секунду расслабились. Может быть, это вообще ничего не значило. А может быть…