Псалом для президента

Ибо не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю.

— Послание к Римлянам, глава 7, стих 15.

Машина остановилась у ворот резиденции в пять минут десятого. Ева вышла, поправила изумрудное платье и направилась к особняку. Охранник у дверей кивнул ей как знакомой — она бывала здесь уже достаточно часто, чтобы её узнавали. Внутри было тихо. Прислуга куда-то исчезла. Она прошла через холл в гостиную на втором этаже — туда, куда её проводили в прошлые разы, — и остановилась в дверях. Навроцкий сидел в кресле у камина и выглядел непривычно… Не в рубашке с закатанными рукавами, не в брюках, а в домашнем. Простые тёмно-серые спортивные штаны, светлое поло, которое обтягивало плечи и грудь. Никакой обуви — босые ступни стояли на ковре. В руке — чашка с чаем. Он смотрел на огонь и, казалось, даже не заметил, как она вошла. Но он заметил. Просто не подал виду. Ева стояла у двери, не решаясь пройти дальше. Без этого вечного образа «президента», на который всегда намекала рубашка, он выглядел иначе. Опаснее. Или, наоборот, человечнее — она не могла понять. Его предплечья, обнажённые коротким рукавом, были покрыты рельефными венами — такие руки бывают у людей, которые много лет работают с железом. Мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Он поднёс чашку к губам, и она увидела, как напряглась его грудная клетка под тонкой тканью поло. Ей стало не по себе. Не так, как раньше — не от ужаса перед неизбежным. А от чего-то другого. Она поймала себя на том, что разглядывает его слишком долго. Он молчал. Она стояла. Тишина в гостиной была такой плотной, что Ева слышала собственное дыхание. Он не предлагал ей сесть. Не говорил ни слова. Просто пил чай и смотрел на неё — медленно, оценивающе, как будто видел впервые. Наконец он заговорил. — Подойди. Она сделала несколько шагов и остановилась в центре комнаты. Он продолжал разглядывать её, не вставая с кресла. — Твоя мать, — произнёс он. — Она довольна? Ева сглотнула. Голос его звучал ровно, почти лениво, но в нём была та же сталь, что и всегда. — Очень, пан президент. Она… она не могла поверить. — Она запнулась, подбирая слова. — Я хотела ещё раз сказать вам спасибо. За неё. Это… — Ты уже говорила. — Я знаю. Но я правда… — Она подняла на него глаза, и голос дрогнул. — Я правда благодарна. Очень. Он смотрел на неё. Долго. Молча. Потом поставил чашку на столик и чуть развернулся в кресле. — Иди сюда. Она подошла ближе. Он протянул руку и взял её за запястье — не грубо, но властно. — Сядь. Она растерянно оглянулась — вокруг не было ни стула, ни дивана. — Сюда, — сказал он и потянул её к себе. — На колени. Девушка замерла. Сердце пропустило удар. За всё время он никогда не просил её об этом. Никогда не усаживал к себе на колени, как усаживают любовницу или жену. Она неловко опустилась на его бёдра, чувствуя, как напряглось всё тело — от плеч до кончиков пальцев. Одна его рука легла ей на талию, вторая — на бедро, сквозь шёлк платья. — Вот так, — сказал он тихо. Она сидела, боясь пошевелиться. Его ладонь медленно гладила её бедро — не требовательно, а почти рассеянно, как гладят домашнее животное. От этого прикосновения по коже бежали мурашки. Он чувствовал, как она напряжена. — Расслабься. Я ж ничего не сделал… пока — сказал он. Она попыталась выдохнуть, но тело не слушалось. Тогда он поднял руку и убрал прядь волос с её лица — медленно, осторожно, как будто она была хрустальной. Его пальцы скользнули по её щеке, по шее, по плечу. После чего мужчина наклонился и поцеловал её. Не так, как раньше — не жадно, не грубо. Его губы были мягкими, тёплыми, и она почувствовала вкус мятного чая на них. Девушка попыталась ответить — неуверенно, робко, но ответить. Впервые она не просто терпела, а ответила. Он почувствовал это и издал тихий, низкий, довольный звук. Его рука скользнула вверх по её спине, к застёжке платья. Молния поддалась. Изумрудный шёлк соскользнул с плеч, открывая тоненький бюстгальтер. — Встань, — сказал он. Она поднялась с его колен, дрожа. Он тоже встал — медленно, глядя на неё сверху вниз. Взял её за руку и повёл. Не куда-нибудь, а в спальню. Комната была большой, с высокими окнами и потолками, широкой кроватью, застеленной тёмно-серым бельём. Он довёл её до края постели и остановил. — Ложись. Она легла. Он стянул с неё платье и отбросил в сторону. Бюстгальтер расстегнул одной рукой — умело, без суеты. Она осталась только в трусиках — которые вдруг показались ей до ужаса неуместными в этой комнате, на этой кровати, перед этим мужчиной. Навроцкий стянул с неё последний элемент одежды и отбросил его в сторону. После чего опустился на колени у кровати, взял её за бёдра и подтянул к себе — ближе к краю. — Раздвинь ноги, — сказал он. Голос был ровным, но в нём появилась та самая нота, которую она уже научилась распознавать: приказ. Она раздвинула. Его ладони легли на её бёдра и развели их ещё шире. — Смотри на меня. Она приподнялась на локтях. Он смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то новое — не холод, не ярость, а азарт. Мужчина наклонился, и его горячее дыхание коснулось её. Первое прикосновение языка было лёгким — он провёл им вдоль всей складки, от низа до верха, и остановился на клиторе. Ева вздрогнула. Он повторил — медленно, изучая её реакцию. Его язык очерчивал круги вокруг чувствительного бугорка, то касаясь его кончиком, то обводя по кругу. Она сжала губы, пытаясь сдержать стон, но когда он обхватил клитор губами и начал ласкать — ритмично, легко, ласково — дыхание, которое она пыталась контролировать, сорвалось, и она сделала резкий глубокий вдох. — Я не разрешал тебе издавать звуки, — сказал он, не поднимая головы. Она зажала рот ладонью. Он продолжал — теперь его язык проникал глубже, скользил внутрь, возвращался к клитору, дразнил, мучил. Её бёдра дрожали. Она чувствовала, как внутри, против её воли, нарастает то самое напряжение, которое он требовал от неё вчера и которого она не могла дать. Навроцкий это почувствовал. И остановился. Встал и сел на край кровати. Его член был возбуждён — она видела, как он упирается в ткань спортивных штанов. Он заметил её взгляд и усмехнулся. — Теперь твоя очередь. — Он кивнул на пол у своих ног. — На колени. Она сползла с кровати и опустилась перед ним. Сердце колотилось где-то в горле. Она никогда не делала этого. Никогда. В университете подруги обсуждали такое — кто-то хвастался, кто-то морщился, — но она всегда молчала. У неё не было опыта. Совсем. Он стянул штаны вместе с бельём. Его член оказался прямо перед её лицом — твёрдый, с выступающими венами и влажной головкой. — Что смотришь? Бери, — кивнув, произнёс он с насмешкой. Она попыталась. Коснулась пальцами, пытаясь обхватить ладонью — неловко, слишком осторожно. Он поморщился. — Нет. Не так. Ты что, и этого никогда не делала? Она отрицательно мотнула головой, аккуратно отпустив член и убрав руку. Он вздохнул, изображая разочарование. — Ладно. И в эту секунду ей показалось, что это «ладно» означает, что он передумал, — внутри мелькнула надежда, что всё закончилось. Но всё только начиналось. Он вздохнул, и в этом вздохе ей на секунду почудилось что-то похожее на снисхождение. — Тогда слушай внимательно. Для начала — просто рукой. Возьми. Она протянула руку — неуверенно, пальцы дрожали. Коснулась его члена — горячего, твёрдого — он сделал глубокий вдох, и тут же она отдёрнула ладонь, словно обожглась. — Всё нормально, мне приятно, — сказал он с усмешкой. — Я кусаюсь, но он точно нет. Давай ещё раз. Смелее. Обхвати ладонью. Вот так. Чувствуешь? Он твёрдый, но кожа здесь нежная. Самая нежная. — Он накрыл её ладонь своей и провёл вверх-вниз. — Теперь сама. Медленно. Это не соревнование на скорость. Просто гладь. Изучай. Она попыталась повторить движение. Её пальцы скользнули по члену — вверх, к головке, и она почувствовала, как он напрягся под её прикосновением. Она никогда не трогала мужчину там. Никогда не думала, что это будет так — тепло, гладко, с пульсирующими под кожей венами. Но ей было до дрожи страшно — совершить ошибку, разозлить его, снова увидеть его недовольство, снова быть наказанной. — Теперь кончиками пальцев, — сказал он. Голос стал ниже. — Вот здесь. — Он взял её указательный палец и провёл им по головке, по самой чувствительной точке чуть ниже, где кожа была тоньше и влажнее. — Здесь. Чувствуешь? Здесь самое важное. Когда трогаешь здесь — мужчина забывает, как дышать. Давай. Она провела пальцем по тому месту, которое он показал — осторожно, едва касаясь. Пальцы мгновенно стали влажными… Он издал низкий звук — не стон, но что-то близкое. Будто сдерживал сам себя. Его бёдра чуть дрогнули. Она подняла на него глаза и впервые увидела, что его самообладание не такое уж железное. На скулах выступил румянец. Желваки напряглись. — Хорошо, — сказал он, и голос чуть сорвался. — Теперь оближи пальцы. Она замерла. — Что? — Ты слышала. Оближи. Те два пальца, которыми ты меня трогала. Я хочу, чтобы ты знала, какой у меня вкус. Давай. Внутри неё всё сжалось. Она поднесла пальцы к губам — нерешительно, опустив их в рот. Вкус был ни на что не похож, он был просто чужим. Незнакомым. — Вот так, — прошептал он, глядя на неё с тем же азартом, что и раньше. — Теперь возьми член в рот. Только зубами не задень. Язык — прижми его к нижней стороне. Вот здесь. Когда будешь сосать, работай языком именно здесь. Она попыталась. Открыла рот, взяла головку — неловко, слишком осторожно. Он внимательно наблюдал. Девушка попыталась взять глубже, но через пару секунд подавилась и отстранилась, кашляя. Он цокнул языком. — Куда ты спешишь? Мм? Давай заново. Медленно. Дыши носом, иначе ничего не выйдет. Она попробовала опять. На этот раз получилось лучше — она взяла почти до середины и начала двигаться, как он говорил: язык прижат, губы сжаты. Он откинулся назад, опираясь на руки, и она услышала его дыхание — оно стало тяжелее. Но когда она подняла на него глаза, он смотрел на неё с той же холодной усмешкой. — Слишком быстро. Ты что, думаешь, это гонка? Медленнее. Я хочу чувствовать каждый сантиметр движения твоих губ. Вот так. — Он положил руку ей на затылок и начал направлять её — медленно, контролируя темп. — Теперь втяни щёки. Сильнее. Ещё. Чувствуешь разницу? Она чувствовала. Ей казалось, что она делает как он хочет, но когда она снова подняла на него глаза, он смотрел с недовольством. Нарочито. Демонстративно. — Школьница за две минуты сделала бы и то лучше, — сказал он. — Ты вообще стараешься? У неё на глаза навернулись слёзы — не от боли, от унижения. Она старалась. Она правда старалась. Но по его словам, у неё вообще не получалось, и он не медля выражал недовольство. Она снова взяла его в рот, на этот раз глубже, почти до основания, и заработала языком так, как он показал. Она слышала его дыхание — оно сбилось. Краем глаза она заметила, как напряглись мышцы его живота. Он был близко. Она чувствовала это по тому, как пульсирует его член у неё во рту. Но он не подал виду. Только сжал простыню в кулаке — так, что побелели костяшки. — Достаточно, — сказал он резко, и она отстранилась, глотая воздух. — На сегодня хватит. Можешь считать, что первый урок пройден. Оценка… неудовлетворительно. Будем практиковаться. Она стояла на коленях, с мокрыми от слёз щеками, с ноющей челюстью, и чувствовала себя полностью, абсолютно уничтоженной. Он взял её за подбородок и заглянул в глаза. Она ожидала новой порции унижения. Но вместо этого он вдруг ослабил хватку. Его большой палец скользнул по её скуле, стирая слезу. — И всё же, — сказал он тихо, — ты старалась. Я видел. Он отпустил её и протянул руку. Она посмотрела на его ладонь — широкую, с узловатыми костяшками, — и на секунду замешкалась, после чего протянула свою ладонь. Он сидел на краю постели и притянул её к себе. Она стояла перед ним голая и дрожала — не от холода, а от напряжения, которое не отпускало ни на секунду. Навроцкий провёл ладонями по её бёдрам, поднялся к талии, к груди. Прикосновения были осторожными, но она всё равно сжималась. Он посмотрел на неё — и впервые в его глазах не было ни насмешки, ни холода. Что-то другое. Он развернул её к кровати и помог встать на четвереньки. Она упёрлась ладонями в матрас и зажмурилась. Эта поза была самой уязвимой из всех. Она не видела его лица. Не знала, что он делает. Только слышала его дыхание за спиной и чувствовала, как матрас прогибается под его весом. — Обижать не буду, — сказал он тихо. — Слышишь? Она кивнула, хотя внутри всё кричало: он уже это сделал! Уже! Много раз! Но она не могла это сказать. Она почувствовала, как его ладони легли на её бёдра — тёплые, тяжёлые. Он провёл большими пальцами по её ягодицам, развёл их чуть шире. Его член коснулся её промежности — горячий, твёрдый и влажный. Она вздрогнула и непроизвольно сжалась. — Не напрягайся. Я войду медленно. Ты почувствуешь, но это не будет больно. Она попыталась дышать. Он приставил головку к её входу и начал входить — сантиметр за сантиметром, давая ей время привыкнуть. Она чувствовала, как её мышцы растягиваются, сопротивляются, но он не давил — просто ждал, пока тело само примет его. Это было странно: никакой грубости, никакого принуждения. Только терпение. Когда он вошёл до конца, она выдохнула — сама не заметила, что задерживала дыхание. Он замер, давая ей привыкнуть. Одна его рука легла на её поясницу, успокаивая. Другая скользнула вниз, к животу, и пальцы нащупали клитор — осторожно, почти невесомо. — Я буду двигаться, — предупредил он. — Медленно. Скажи, если будет больно. Что?! Он попросил сказать, если будет больно?! Он?! Она не поверила тому, что слышит. Мужчина начал двигаться. Медленно, глубоко, ритмично. Его пальцы продолжали ласкать её, и она почувствовала, как внутри — вопреки всему — начинает разливаться тепло. Она не хотела этого. Она ненавидела себя за это. Но тело не слушалось. Это физиология. Тело отвечало на его прикосновения, и от этого было тошно. — Моя девочка, умница… — прошептал он, ускоряя темп. В горле у неё стоял ком — смесь стыда, злости и чего-то ещё, чего она не понимала. Она уткнулась лицом в подушку и зажмурилась, пытаясь исчезнуть, раствориться, перестать быть собой. Но он не дал. — Нет, — сказал он и потянул её за волосы — не грубо, но настойчиво, заставляя поднять голову. — Не прячься. Теперь я хочу слышать тебя. Его толчки стали глубже, резче. Его пальцы на клиторе двигались быстрее. Она чувствовала, как внутри нарастает та самая волна — неотвратимая, неконтролируемая. Она пыталась сдержать её, но тело предало снова. — Малыш, не разочаровывай меня. От этой фразы у неё застыла кровь в жилах. Страх, что он будет недоволен, охватил её. Он продолжал двигаться, ритмично, глубоко, но без намёка на грубость. Через несколько секунд её тело сдалось, Ева ощутила, как непроизвольно по телу прокатилась горячая волна, дыхание сорвалось. Она дышала часто, хватая губами воздух, голова кружилась. Через несколько секунд он тоже кончил — внутри неё, с низким стоном, и его пальцы впились в её бёдра. Она продолжала стоять, но ноги дрожали, не в силах пошевелиться. Он опустился рядом, тяжело дыша, и, обхватив её за талию, притянул к себе. Несколько секунд они лежали молча. Потом он провёл рукой по её спине — легко, почти ласково. — Сегодня ты останешься здесь, — сказал он, и это был не вопрос. Она замерла. Остаться? На всю ночь? С ним? Почему? Зачем? Раньше ей казалось, что он, напротив, хочет избавиться от неё после того, как получил что хотел. Он приподнялся на локте и посмотрел на неё с довольной ухмылкой. — Если ты боишься, что я буду трахаться с тобой так всю ночь, то не бойся. Больше трогать не буду. Даю слово. Ты порадовала. Слово. Что стоит слово человека, который изнасиловал её. Который шантажировал её матерью. Который унижал её час назад, пока она стояла перед ним на коленях. — А как же работа? Завтра на работу, — сказала она. Это был предлог, и они оба это знали. — Не поверишь, я в курсе. Ну значит, поедем вместе. — Хорошо, — тихо сказала она. Он улыбнулся уголками губ и встал. Через минуту бросил ей чистую футболку — свою. Она поймала её и прижала к груди. Ткань пахла им. Вначале девушка замешкалась, но надела её. Потому что надо было что-то надеть. Он вышел в соседнюю комнату — его ванную. В другую ванную комнату отправилась она — принимать душ. Как можно дольше, в надежде, что он вернётся, ляжет в кровать и заснёт… А ещё избегая смотреть на себя в зеркало — она знала, кого там увидит. Девушку, которая только что кончила от рук своего насильника. Девушку, которая сказала «да» человеку, уничтожившему её. Девушку, которая осталась на ночь в его постели — добровольно. Когда она вернулась в спальню, он говорил по телефону. По-русски. Она замерла в дверях, придерживая край его футболки, которая доходила ей почти до колен. Он сидел на краю кровати, и голос его был совсем не тем, каким только что шептал ей «моя девочка». — Я тебя услышал, Володь. Теперь ты меня услышь. Она тихо обошла кровать с другой стороны и легла на самый край, спиной к нему, натянув одеяло до подбородка. — Ты переименовал бригаду. Дал ей имя. И ты хочешь, чтобы я сделал вид, что ничего не было? Пауза. Он слушал собеседника и усмехался — она слышала эту усмешку, даже не видя его лица. — Нет, так не пойдёт. Орден Белого Орла — это не цацка, которую вешают за красивые глаза. Ты знаешь, что для нас значит эта награда. Ты знаешь, чьи имена ты поставил с ней в один ряд. Она закрыла глаза. Отдельные слова всё равно проникали в сознание — «Шухевич», «почтить память», «историческая справедливость» — но она не вдумывалась. Она просто хотела, чтобы разговор закончился, чтобы он лёг, заснул, перестал существовать хотя бы на эти несколько ночных часов. — Вот именно. Вот именно, Володя. И пока эта бригада носит это имя, не будет ни ордена. Ни поддержки в том объёме, о котором ты просишь. — Он замолчал, слушая. Потом негромко рассмеялся — холодно, без веселья. — Да высылай! Хоть голубями! Мне плевать. Официальное обращение я уже записал. Это свершившийся факт. А ты останешься с тем, что выбрал. Всё. Разговор окончен. Он сбросил вызов. Несколько секунд сидел неподвижно — она слышала его дыхание, всё ещё тяжёлое после разговора. Ева не шевелилась, надеясь, что он решит, будто она уже спит. Потом он лёг — она почувствовала, как прогнулся матрас под его весом, — и повернулся на бок, лицом к ней. Она по-прежнему лежала спиной, но чувствовала его взгляд между лопаток. — Знаешь, что я не выношу? — спросил он в темноту. Она не ответила. — Когда люди не держат слово. Я держу. Всегда. Если я что-то пообещал — я сделаю. Поэтому меня так бесит, когда кто-то думает, что со мной можно иначе. Пауза. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное. — Я обещал, что больше не трону тебя сегодня. И не трону. Видишь? Я держу слово. Даже когда мне трудно. Она не знала, что на это ответить, поэтому просто закрыла глаза и притворилась спящей. Через несколько минут его дыхание стало ровным. Он действительно уснул. А она лежала и думала о том, что слово человека, который только что, не повышая голоса, с ледяным спокойствием перерезал, возможно, одну из последних ниток между Варшавой и целой страной, — это одно. А слово, которое он дал ей полчаса назад, — совсем другое. Он сдержал его. Сегодня. Не тронул. И от этого было только страшнее. Потому что теперь она знала: он умеет ждать. Он умеет быть ласковым. Он умеет давать передышки. И каждая передышка — не дар, а петля. Которая затягивается медленно, день за днём. Она закрыла глаза, но заснуть не могла. Из глаз беззвучно покатились слёзы. Она плакала о себе — о той Еве, которая час назад кончила под ним, а теперь лежала в его постели и не могла понять, кто она. Жертва? Сообщница? Любовница? Или просто вещь, которую пока не выбросили за ненадобностью.