Псалом для президента

«Но всякий искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть.»

— Послание Иакова, 1:14–15

— Сколько ей? — спросил Дуда, не поднимая головы. — Двадцать. — Двадцать. — Дуда подвинул Навроцкому стакан с бурбоном. В интонации сквозила горькая усмешка. — Ты в своём репертуаре. — Это не совсем то, что ты думаешь. — Я ничего не думаю. Я знаю. — Он поднял стакан. — За встречу, Навроцкий. Мужчины выпили. Бурбон обжёг горло, и Дуда откинулся на спинку кресла. — Знаешь, что мне напомнила эта ситуация? — сказал он. — Время, когда ты возглавлял Музей Второй мировой войны и ИПН. Ты тогда точно так же таскал за собой своих сотрудниц. А часть из них теперь ты устроил на работу сюда, в Президентскую канцелярию. Одна даже в Нью-Йорк с тобой летала вместо Мариуша Вуйтовича-Подхорского — помнишь его? Он потом жаловался, что ты его из поездки вычеркнул ради заместительницы. Якобы это должно было защитить его здоровье, но вызвало только вопросы, Кароль. Апартаменты в музейном отеле, где ты жил год, имея дом в пяти километрах. Девушки, которые делали карьеру без образования, просто потому что ты так решил. Вся твоя жизнь — это череда таких историй. А теперь здесь и она. Двадцать лет. Помощница президента. Всё по кругу. — Ну раз я такой, значит, никто уже и удивляться не должен. Да, падок Кароль Навроцкий на молодых и красивых женщин.— мужчина ослепительно улыбнулся. — Падок — это мягко сказано. — Дуда ухмыльнулся. — Откуда ты её взял? — Увёл из-под носа у Сикорского. В МИДе стажёркой была. Прислали с отчётом на совещание. Я заметил. — Заметил. — Дуда хмыкнул. — И сразу перетащил к себе в кровать. Сикорский расстроился поди? — Его проблемы. Главное что я успел. Она правда способная Анджей,я сам удивился. Языки, аналитика, Ева сообразительная. — Способная сообразительная — это хорошо, но восток — самое тяжёлое направление сейчас, Кароль. Не для бывшей стажерки. — Я благотворительностью и не занимаюсь. Если человек тянет — пусть тянет. Если нет — убираю. — А эта тянет? — Пока да. — А убрать сможешь, если вдруг провалит? — Дуда прищурился. — Судя по твоему взгляду — нет. И это беспокоит меня больше всего. Навроцкий цокнул с ухмылкой и покрутил стакан в пальцах. — Сандомир. Это же дыра. Что она там забыла? — Мать у неё там. Учительница. Отец пил, бил. Сдох пять лет назад. Она с детства привыкла выживать. Но при этом Ягеллонский закончила с отличием. Она действительно не глупая. Так что в этот раз соответствующее образование у девушки есть. Кажется, твоя Кинга училась там же? — Кинга да, там, на юридическом. Я и сам его закончил. Но ты уж извини, аплодировать тому что у тебя теперь не просто очередная любовница а любовница с дипломом — я не буду. Хотя для тебя это однозначно прогресс! Ты лучше давай тему не меняй. — А что тебя ещё интересует? — Меня интересует, почему она до сих пор здесь. — Дуда посмотрел на него в упор. — Ты — человек сложный. Далеко не каждая женщина тебя выдерживает. Половина и вовсе либо уходят в слезах через месяц, либо ты их вышвыриваешь сам. А эта соплячка сидит не где нибудь в канцелярии, как остальные, а у тебя в кабинете, личная помощница президента по востоку, и ты знакомишь её со мной. Ты не знакомил со мной никого! — Потому что не было повода. — Врёшь. — Анджей. — Навроцкий поставил стакан на стол. — Ты хочешь спросить — спрашивай прямо. Без кружев. — Кружева сейчас у тебя, в голове, те которые эта девка носит. — Дуда откинулся на спинку кресла. — Я понял с первой секунды, для каких твоих потребностей она способная в первую очередь. Но я не понял, как ты умудрился в это настолько конкретно встрять! Сколько ты с ней? Навроцкий выдержал его взгляд. — Пару месяцев. Дуда кивнул. — Да, не так я представлял сегодня наш разговор… После чего сделал глоток. Помолчал, обдумывая услышанное, и заговорил снова — тише, но с той особой тяжестью, которая появляется, когда разговор перестаёт быть светским. — Хорошо. А теперь давай без всей этой лирики. Хочешь, я расскажу, как это будет выглядеть, если люди, при которых ты не скрываешь свои похождения, начнут об этом говорить? Раньше ты не был президентом. Раньше всё это было… ну, шалости. Музей, институт — кто за тобой следил? Кому какое дело до директора с его фаворитками? Максимум — пара статей в местной прессе и сплетни в кулуарах. Но теперь ты — президент. За тобой следит вся страна. Каждый твой шаг, каждая поездка, каждая новая сотрудница в канцелярии. Ты не можешь больше позволять себе то, что позволял раньше. Не потому что мораль изменилась. А потому что ставки изменились. Тогда на кону была твоя репутация. Теперь — твоя власть. И её жизнь. Ты понимаешь это? — Я понимаю, что ты волнуешься. Признателен. Но я не собираюсь менять свою жизнь только потому, что кто-то может что-то подумать. Я президент. Я принимаю решения. И я отвечаю за них. В том числе — за неё. Дуда покачал головой. — Я просидел в этом кабинете два срока. Я кое-что понимаю. — Он наклонился вперёд, поставив локти на стол. — Качиньский закрыл глаза на твою любовницу и внебрачного ребёнка, а ещё сохранил на своих должностях остальных твоих шлюх. Вся пресса вместе с оппонентами трясли доказательствами во время кампании. Поляки тебе эти грехи простили. Так, может, притихнуть нужно? Хоть на время? — Может, мне ещё целибат взять? — Навроцкий так же наклонился и ответил чуть тише. После чего откинулся на спинку кресла и усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — Ради того, что имеешь, иногда нужно взять и целибат. — Не нужно лезть ко мне с советами, когда, сколько и кого мне трахать. Я об этом не просил. — Ты пойми, Качиньский по голове тебя не погладит, Кароль. А до него дойдёт быстро! Если уже не дошло. Сейм поднимет на вилы. И всё ради кого? Какой-то малолетки? Которая тебе в дочери годится? Ну поиграл — выброси. Что ты тянешь? — Дело не в ней. — А в чём тогда? — В ощущениях. С ней. От них я не могу отказаться. Пока что. — Ты сейчас серьёзно? Дуда откинулся на спинку кресла и несколько секунд молчал, глядя на Навроцкого с выражением, в котором смешались все возможные в этой ситуации эмоции. — Это баба, Кароль. Очнись. Ты себя слышишь? Навроцкий не ответил. Он взял стакан, сделал глоток и посмотрел на Дуду тем самым взглядом — спокойным, непроницаемым, — который бесил всех, кто пытался на него давить. — Ты закончил? — спросил он ровно. — Нет. — Дуда подался вперёд. — Я ещё даже не начинал. Ты понимаешь, что ты делаешь? У тебя Туск, который только и ждёт повода. У тебя Качиньский, который тебя терпит, пока ты набираешь ему очки. У тебя половина Сейма мечтает воткнуть тебе нож в спину. Ещё и с соседями конфликты один за другим. А ты сидишь тут и рассказываешь мне про ощущения? Ты блять серьёзно? — Анджей. — Навроцкий поставил стакан на стол. — Ты знаешь меня давно. Ты знаешь, как я работаю. Я никогда не давал повода усомниться ни в моей компетентности, ни в моей способности держать ситуацию под контролем. То, что происходит в моей личной жизни, — это моё дело. Не твоё. Не Качиньского. Ни сейма. И уж тем более не Туска. — Твоё? — Дуда горько усмехнулся. — Ты — президент. У тебя нет личной жизни. У тебя есть рейтинг, а ещё есть оппозиция и пресса, которая за твою «личную жизнь» порвёт тебя на куски. А ещё ты живёшь в Польше! Ты по воскресеньям молиться должен ходить в костёл, а не трахать двадцатилетних девок в кабинете! — У меня мало времени, я могу трахать их в костёле, но у них там нет такой услуги. — Навроцкий рассмеялся — коротко, сухо, но вполне искренне. Дуда цокнул с усмешкой — невесело, скорее устало, — и покачал головой. — Ты думаешь, Туск не ухватится за это? Ты думаешь, твои враги не размажут её по стенке, если поймут, что она — твоё слабое место? — Она не слабое место. — Голос Навроцкого стал ниже, жёстче. — Она — сотрудник. Хороший сотрудник. Всё остальное — не их забота. И не твоя. — Врёшь. — Дуда смотрел ему прямо в глаза. — Ты только что сказал мне, что не можешь от неё отказаться. Ты — человек, который отказывался от всего. От денег, от связей, от старых друзей. Ты убрал половину своего окружения, когда въехал во дворец. Ты убрал бы и меня, если бы я мешал. А тут — какая-то девчонка, и ты говоришь «я не могу». Нет, ей богу, это же бред сумасшедшего! Ты сам понимаешь, как это звучит? — Понимаю. — И что? — И ничего. — Навроцкий взял стакан и сделал глоток. — Ты сказал, что хотел? Или ещё есть? Дуда откинулся на спинку кресла и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг усмехнулся — без веселья, с горьким пониманием. — Я знаю этот взгляд, — сказал он. — Я видел его у тебя однажды. В две тысячи четырнадцатом. Ты тогда тоже говорил: «Всё под контролем». А потом тебя чуть не посадили. — Ну не посадили же. — Потому что тебя отмазали, и это было очень дорого. — Это было больше десяти лет назад. — Кароль, ты не меняешься. Ты думаешь, что можешь играть по своим правилам и весь мир подстроится. Но мир не подстраивается. Мир бьёт в ответ. И бьёт по самым уязвимым. Дуда сделал паузу. Покрутил стакан в пальцах. Посмотрел в тёмное окно — не на собеседника, а куда-то мимо, в ночь. — Знаешь, бывает иногда: живёт человек, обычный, незаметный. Ни связей у него, ни защиты. Одна мать где-то в провинции. И если вдруг человек исчезнет — никто и не хватится. Ну, может, мать… но и ей — объяснят. Он перевёл взгляд на Навроцкого. Тихо, почти буднично закончил: — Я не к тому, что это выход. Просто напоминаю: у тебя есть ресурсы. А у жизни, как ты любишь говорить, есть цена. А у жизни политической эта цена особенная. И если ты не можешь избавится от неё сам, я готов помочь. Повисла пауза. Навроцкий поднял на него глаза. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он понял. Дуда увидел это по тому, как замер его взгляд — не возмущённый, не удивлённый. Оценивающий. Как будто он действительно на секунду допустил эту мысль. А потом отбросил. — Нет, — сказал он коротко. Дуда выдержал его взгляд. Потом медленно кивнул — то ли принимая ответ, то ли беря паузу на будущее. — Я тебя услышал. Навроцкий долго молчал, глядя в тёмное окно. За стеклом шумели деревья, и ветер гнал по аллее сухие листья. — Я делаю то, что считаю нужным. И я отвечаю за это. А она… — он запнулся на секунду, — она не моя слабость. Она — моё напоминание. — О чём? — О том, что я ещё не потерял человеческое лицо. В кабинете повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как потрескивают лампы под потолком. Дуда долго смотрел на него, потом медленно кивнул. — Хорошо. — Он взял бутылку и разлил по второй. — Я тебя услышал. Но я тебя предупредил. Если что-то пойдёт не так — я скажу: «Я же говорил». — Ты всегда это говоришь. — Потому что я всегда прав. Они выпили. Дуда поставил стакан на стол, выдохнул и заговорил — уже спокойнее, деловым тоном: — Ладно, давай о деле. Мне звонил Сибига. Он сказал, что ты устроил им ад. Что он сидел у тебя под дверью и ждал, пока ты… развлекался. — Я не знал, что он сидел там. — Навроцкий усмехнулся. — Он сам выбрал место ожидания. У него были варианты. — Ты понимаешь, что после такого он теперь будет смотреть на тебя как на врага? Это не просто дипломатический конфликт. Это личное. Ты унизил человека. — Анджей не драматизируй! Ладно? К тому же я не нуждаюсь в том, чтобы все меня любили. Мне достаточно того, чтобы меня уважали. Или боялись. — Навроцкий сделал глоток. — А Сибига теперь будет делать и то и другое. — А если не будет? — Ну тогда пошел он нахуй. Дуда покачал головой. — Кароль, ты играешь с огнём. Не только с ним. Со всеми. С Киевом, с Берлином, с Брюсселем. Ты выставил их на мороз, и теперь они будут искать способ ответить. Ты это понимаешь? — Понимаю. И я готов. — Готов к чему? К тому, что тебя объявят токсичным? Громко сольют первый попавшийся на тебя компромат? Что твои же союзники начнут обходить тебя стороной? — Пусть обходят. — Навроцкий поставил стакан на стол. — Я не для того занял этот кабинет, чтобы кланяться Берлину и целовать руку Брюсселю. Я здесь для Польши. И да, Польше не нужны союзники, которые требуют от неё забыть о ста тысячах убитых. Дуда вздохнул. — Ты всегда был бойцом. Но ты забываешь, что даже бойцам нужна передышка. Ты дерёшься на три фронта одновременно: Киев, Брюссель, собственная оппозиция. А теперь ещё и сюда её привёл. — Он кивнул в сторону двери, за которой ушла Ева. — Ты уверен, что у тебя хватит сил? — У меня нет выбора. — Выбор есть всегда. — Не в этот раз. — Навроцкий посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Дуда не видел давно. Не сталь. Не холод. Что-то другое. Дуда долго молчал. — Я тебя понял. Но я с тобой не согласен. Ты сейчас идёшь по очень тонкому льду. И если ты провалишься — ты утянешь за собой не только себя. Ты утянешь всех, кто тебе верит. Меня в том числе. — Я не провалюсь. — Дай Бог. — Сказал Анджей и налил ещё. Мужчины долго молчали. Время стало исчисляться бутылками. В какой-то момент Анджей залпом допил бурбон из стакана, поднялся и чуть шатнулся, ухватившись за спинку кресла. — Однако, — пробормотал он. — А я говорил — коньяк пить нужно, — усмехнулся Навроцкий. — Может, на него и перейдём? У меня здесь, на месте. — Если я ещё бутылку коньяка выпью, завтра состоятся мои похороны. — Дуда выпрямился и прижал руку к груди. — А я ещё слишком молод, чтобы стать портретом на стене. Навроцкий ухмыльнулся: — Твой портрет и так на стене. В галерее бывших президентов. Скучный, в рамке. — Зато я там улыбаюсь, — парировал Дуда. Они замолчали. Каждый думал о своём. Дуда покрутил стакан в пальцах, глядя на остатки бурбона на дне. Потом хлопнул ладонью по столу — негромко, но решительно. — Ладно, хорош. Хватит о политике. Лучше девочек позовем. Я позвоню сейчас. Пришлют. Посидим ещё. Как в старые времена. Раньше ты мне с этим помогал, теперь моя очередь. — Дуда усмехнулся. — Долг платежом красен. — Каких девочек? — А каких ты любишь? — Дуда развёл руками. — Молоденьких. Чистеньких. Ты в этом вопросе стабилен. Навроцкий помолчал. Потом пожал плечами: — Давай. Дуда кивнул, достал телефон, набрал номер, бросил несколько коротких фраз. Убрал трубку. — Через полчаса будут. Они выпили ещё. Дуда рассказывал что-то о жизни в Штатах, о планах написать ещё пару книг. Навроцкий слушал вполуха. В голове шумело, и шум этот был не только от бурбона, мысли заглушить было невозможно ничем. Через полчаса в дверь постучали. Начальник службы безопасности доложил: — Пан президент, прибыли. Навроцкий поднял голову. Посмотрел на дверь. Потом на Дуду. — Знаешь, — сказал он, — забирай их себе. — Что? — Обеих. Или одну. Или сколько там. Я не хочу. — Ты же только что согласился. — Я передумал. Дуда смотрел на него несколько секунд. Потом покачал головой — не осуждающе, скорее с пониманием. — Всё с тобой ясно. Вот теперь мне ясно, Кароль. — Он встал, одёрнул поло. — Тогда я поехал. А ты тут… разбирайся со своими… ощущениями. Сам. — Разберусь. Дуда похлопал его по плечу и вышел. Навроцкий слышал, как он отдаёт распоряжения охране, как удаляются шаги по коридору. Потом всё стихло. Он посидел несколько секунд, глядя на два пустых стакана. Потом достал телефон. Набрал начальника охраны. — Привезите Еву. Во дворец. Сейчас. — Пан президент, но уже третий час ночи… — Я сказал — сейчас. Бросил трубку. Плеснул ещё бурбона. Выпил. «Я сам разберусь». Вот, разобрался. Теперь осталось дождаться. Он не пошёл в комнату отдыха. Остался в кабинете. Сидел за столом, смотрел на дверь. Алкоголь шумел в голове, но сознание оставалось ясным — холодным, хищным, сфокусированным на одной точке. На ней. Еву разбудил настойчивый телефонный звонок. Она нащупала трубку в темноте, поднесла к уху. — Пани Валевска, президент просит вас приехать во дворец. Срочно. — Что-то случилось? — Нам не докладывали. Просили доставить. Машина ждёт у подъезда. Она оделась за пять минут. Платье — первое, что попалось под руку, волосы собрала в хвост, даже не глядя в зеркало. Уже у входной двери замерла на секунду, переводя дыхание, и только потом открыла. На площадке стояли двое мужчин из службы безопасности президента. Молча посторонились, пропуская её к лестнице. В машине она сидела, глядя на ночную Варшаву. Улицы были пусты, фонари отражались в мокром асфальте. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от нехорошего предчувствия. Среди ночи он просто так не вызывает. Что-то случилось. Или… или он просто захотел. И от этой мысли ей стало не по себе — потому что она не знала, что хуже. Дворец встретил её тишиной. Охранник провёл через пустой холл, через коридор — к кабинету. Не в комнату отдыха. Остановился у двери. — Проходите. Президент ждёт. Она взялась за ручку — и вдруг поняла. По тому, как охранник отвёл глаза. Он вызвал её не для разговора. Не для работы. Просто захотел — и вызвал. Как вызывают еду в номер. Как заказывают такси. Как проститутку. — Проходите.— громче повторил охранник. Она открыла дверь. Навроцкий сидел за столом. Пиджак брошен на кресло. Рукава закатаны. На столе — бутылка с алкоголем и один стакан. Нельзя было сказать что он был слишком пьян, и взгляд — твёрдый, цепкий, голодный — сказал ей всё раньше, чем он открыл рот. — Вы меня вызывали, пан президент. — Да. Закрой дверь. Она закрыла. Навроцкий медленно поднялся из-за стола. Подошёл к ней. Остановился в полушаге. От него пахло бурбоном и чем-то ещё — тем самым, животным, что она чувствовала в первую ночь. — Ты знаешь, зачем я тебя вызвал. — Да. — Раздевайся. Здесь. Сейчас. Ева смотрела на него. Сердце колотилось где-то в горле. Он не приказывал — он ждал. Не угрожал — наблюдал. И в этом ожидании было больше власти, чем в любом приказе. Девушка взялась за край платья и потянула вверх — медленно, не отрывая от него взгляда. Ткань поползла вверх по бёдрам, по талии, по груди. Она стянула платье через голову и осталась в белье. — Дальше, — сказал он. Она потянулась к застёжке бюстгальтера. Пальцы дрожали. Навроцкий смотрел — не помогал, не торопил. Просто смотрел, как она раздевается перед ним. Бюстгальтер упал. Ева прикрыла грудь руками — инстинктивно, стыдливо. — Убери руки. Она подчинилась. Он обошёл её — медленно, как хищник. Остановился за спиной. Девушка чувствовала его дыхание на своём затылке. Его пальцы коснулись её плеч, скользнули вниз по рукам, по талии, остановились на бёдрах. Он подцепил резинку её трусиков и стянул их — медленно, сантиметр за сантиметром, пока они не упали к её ногам. Ева осталась обнажённой посреди кабинета. Он стоял за её спиной, не прикасаясь. Она слышала его дыхание — глубокое, тяжёлое. — Иди в комнату, — сказал мужчина. Она пошла. Он — следом. В комнате отдыха горел только торшер. Кровать была застелена белоснежным бельём. Девушка остановилась у края, не зная, что делать дальше. — Ложись. Она легла. Матрас слегка прогнулся под ней. Навроцкий не лёг рядом. Вместо этого пододвинул кресло к изножью кровати, сел в него и откинулся на спинку. Смотрел на неё — на обнажённую, лежащую перед ним, — с выражением, в котором смешались голод, власть и что-то ещё, чему она не знала названия. — Теперь, — сказал он, — я хочу посмотреть. — На что? — На тебя. Прикоснись к себе. Медленно. Я хочу видеть. Она замерла. Сердце колотилось. Щёки вспыхнули. Она никогда не делала этого. Никогда не думала, что будет делать это перед кем-то. Тем более перед ним. — Я… я не умею. — Учись. — Он откинулся в кресле. — У тебя вся ночь. Она закрыла глаза. Поднесла руку к груди — неуверенно, едва касаясь. Пальцы дрожали. Она гладила себя — робко, почти по-детски, не зная, правильно ли, не зная, что он хочет увидеть. — Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу видеть твои глаза. Ева открыла глаза. Навроцкий смотрел на неё — и от этого взгляда по телу пробежала дрожь. Не от возбуждения. От стыда. От унижения. От того, что она лежит перед ним голая, а он сидит в кресле, полностью одетый, и наблюдает за ней как за экспонатом. — Ниже, — сказал он. — Я хочу видеть, как ты трогаешь себя там. Она сглотнула. Её пальцы скользнули по животу и остановились, не решаясь идти дальше. — Я…не могу. — Можешь. — Его голос стал ниже, жёстче.— Я так хочу. Она зажмурилась. Пальцы двинулись ниже — к внутренней стороне бёдер, к тому месту, которое он знал лучше, чем она сама. Она коснулась себя — робко, едва ощутимо. Было сухо. Тело не отвечало. Стыд блокировал всё. — Продолжай, — сказал он. — Не останавливайся. Она продолжала. Медленно. Неуверенно. Пальцы скользили по складкам, но внутри было пусто — ни желания, ни тепла, только страх и стыд. И его взгляд. Тяжёлый. Требовательный. Ждущий. Он смотрел. Не двигался. Не помогал. Просто смотрел, как она мучительно, через силу, пытается сделать то, что он приказал. И в этом было что-то, от чего ей хотелось провалиться сквозь землю — и в то же время что-то, от чего внутри начинало теплеть. Не от прикосновений. От его взгляда. — Ты всё делаешь правильно.— сказал он тихо. Она почувствовала, как тело наконец начало отвечать. Медленно, неохотно, но отвечать. Пальцы стали влажными. Она тихо застонала — не от наслаждения, а от облегчения. Получается. Она делает то, что он хочет. — Громче, — сказал он. — Я хочу слышать. Она застонала громче. Стыд никуда не делся — он просто отошёл на второй план. Теперь было только это: его голос, его взгляд, его приказ. И её тело, которое снова предало её — но впервые она была ему за это благодарна. Навроцкий расстегнул ремень. Она видела, как он возбуждён. Но он не прикасался к себе — просто смотрел на неё. — Продолжай, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты кончила для меня. Прямо сейчас. И смотри мне в глаза. Она ускорилась — не потому что хотела, а потому что хотела, чтобы это скорее закончилось. Дыхание сбилось. Волна нарастала — не яркая, не ослепительная, а какая-то смазанная, смешанная со стыдом и усталостью. Но она нарастала. — Давай, — прошептал он. — Давай, моя девочка. Она кончила — негромко, коротко, почти беззвучно, вжавшись затылком в подушку. Тело дрогнуло. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как горят щёки. Он смотрел на неё. Потом встал. Подошёл к кровати. Но не лёг. Посмотрел на неё сверху вниз — всё ещё одетый, всё ещё собранный, и только ремень его брюк был расстёгнут. — Вставай. Девушка поднялась на дрожащих ногах. Навроцкий указал на пол у своих ног — коротко, без слов. Она поняла. Опустилась вниз. Холодный пол обжёг колени. Подняла на него глаза — он смотрел сверху вниз, властно, требовательно. Ева смотрела на него, не решаясь. — Что ты смотришь? — сказал мужчина. — Действуй. Девушка протянула руки. Пальцы дрожали. Расстегнула пуговицу на брюках, потянула молнию вниз. Он не помогал. Просто стоял и смотрел, как она справляется сама. Она подцепила резинку его белья и стянула вниз. Его член освободился — твёрдый, горячий, с набухшими венами. — Возьми в рот. Как я учил. Она обхватила его член пальцами, наклонилась и коснулась головки губами — робко, едва ощутимо. — Языком. Медленно. Она провела языком по головке — снизу вверх. Почувствовала вкус смазки. Он не издал ни звука, но она видела, как напряглись мышцы его живота под рубашкой. — Глубже. Не играй. Она взяла глубже — до середины, потом ещё. Он положил руку ей на затылок — не гладил, а именно положил, тяжело, с силой. Она почувствовала давление его пальцев и поняла: теперь он будет направлять. — Расслабь горло. Дыши носом. Ева попыталась. Он чуть надавил на затылок — и она взяла ещё глубже. Слёзы выступили на глазах, но она не останавливалась. Он двигал её головой — медленно, задавая ритм, не давая сбиться. — Уже лучше. Не останавливайся. Она продолжала. Челюсть начала ныть, но она не смела отстраниться. Навроцкий стоял над ней — полностью контролирующий, — и она, на коленях, чувствовала себя полностью, абсолютно его. Он чуть ускорил темп — его пальцы сжали её затылок сильнее, почти до боли. — Смотри на меня. Она подняла глаза. Он смотрел на неё сверху вниз — холодно, оценивающе, с тем самым выражением, от которого у неё всегда подкашивались ноги. И в то же время она видела: он на грани. Его дыхание стало рваным, бёдра напряглись. — Не вздумай сейчас отстраниться. Он кончил — сжав её затылок так, что она не могла пошевелиться. Девушка проглотила всю сперму до капли — не потому что хотела, а потому что он ждал. Потом он отпустил её — резко, почти оттолкнул. Она осталась сидеть на полу, тяжело дыша, с мокрыми от слёз глазами и ноющей челюстью. Он посмотрел на неё — на раскрасневшуюся, с припухшими губами, — и вдруг усмехнулся — коротко, одними уголками губ. Протянул руку. — Вставай. Она встала. Мужчина смотрел на неё. Потом взял за подбородок — уже не грубо, но всё ещё властно. — А теперь, — сказал он, — я хочу, чтобы ты кончила со мной.На кровать, — скомандовал он. — На четвереньки. Она подчинилась. Пальцы вцепились в простыню. Он подошёл сзади. Она слышала, как он стягивает рубашку, как падает на пол ремень. Потом его ладони легли на её бёдра — жёстко, требовательно. Он развёл их шире. После этого вошёл в неё одним движением — резко, до конца. Ева вскрикнула и уткнулась лицом в подушку. Навроцкий не дал ей времени привыкнуть — сразу начал двигаться, быстро, глубоко, без всякой нежности. Его пальцы впивались в её бёдра. — Подними голову, — приказал он. — Я хочу слышать. Она подняла голову от подушки и застонала — громко, не сдерживаясь. Он двигался в ней — жёстко, толчками, — и каждый этот толчок отдавался где-то в самом низу живота. Она чувствовала, как внутри нарастает волна. И вдруг он остановился. Замер. Вышел из неё. — Нет, — сказал он. — Не так. Она осталась на четвереньках, дрожа, не понимая, что происходит. — Перевернись. На спину.— сказал мужчина. Она перевернулась. Легла на спину, глядя на него снизу вверх. Он наклонился — не вошёл, просто навис сверху, опираясь руками по обе стороны от её головы. — Ты хочешь, чтобы я продолжил? Она молчала. Просто смотрела на него — глазами, полными слёз и страха. — Отвечай, — сказал он. — Я жду. — Я… я не знаю. — Знаешь. — Он наклонился ниже. — Ты знаешь. Скажи. Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал? Она закрыла глаза. Из-под ресниц потекли слёзы. — Пожалуйста… — Что — «пожалуйста»? — Он взял её за подбородок. — Открой глаза. Смотри на меня. И скажи. Она открыла глаза. Его лицо было совсем близко. Холодное. Требовательное. Неумолимое. — Я хочу… чтобы вы… продолжили, — прошептала она. — Продолжил — что? Слова. Я хочу слышать слова, Ева. — Чтобы вы… вошли в меня. — Как? Она сглотнула. Голос дрожал. — Глубоко. Сильно. — Ещё. — Чтобы вам было хорошо. Я хочу, чтобы вам было хорошо. Со мной. Пожалуйста. Это всё, что я могу. Я больше ничего не умею. Просто… чтобы вам было хорошо. Он смотрел на неё. Долго. В его глазах что-то мелькнуло — не жалость, нет. Скорее, удовлетворение. Она сдалась. Не телом — телом она сдалась давно. Сейчас она сдалась словами. Признала: она здесь, чтобы ему было хорошо. Это всё, на что она годна. И она это знает. — Вот теперь, — сказал он, — я тебе верю. И вошёл в неё снова — ещё глубже, ещё жёстче, чем раньше. Она вскрикнула и выгнулась навстречу. Он держал её за бёдра — сильно, до синяков, — и двигался быстро, глубоко… Она кончила через минуту — вцепившись пальцами в его плечи. Он продолжал, пока не кончил сам — с низким стоном, уткнувшись лицом в её висок. Потом вышел из неё. Лёг рядом — тяжело дыша, всё ещё восстанавливая ритм. Девушка лежала на спине, глядя в потолок, чувствуя, как саднит между ног и как горячие слёзы текут по вискам в волосы. Он повернулся к ней. Помолчал. Потом сказал — тихо, но всё ещё властно: — Поцелуй меня. Она повернула голову. Он смотрел на неё — без усмешки, без холода. Просто ждал. Она приподнялась на локте. Наклонилась к нему — медленно, неуверенно. Их губы встретились. Она поцеловала его — робко, почти невесомо. Он не отвечал. Просто принимал поцелуй. Она отстранилась. — Ещё, — сказал он. Она поцеловала снова — глубже, смелее. На этот раз он ответил. Его рука легла на её затылок — не давила, просто держала. Она целовала его — и чувствовала, как внутри что-то дрожит. Не от страха. От чего-то другого, чему она не знала названия. Он отстранился. Посмотрел на неё. — Продолжай. — Что? — На мне достаточно мест для твоих поцелуев. — Он усмехнулся — коротко, одними уголками губ. — Найди их. Сама. Я хочу чувствовать тебя везде. Она замерла. Он лежал перед ней — полностью обнажённый, всё ещё возбуждённый, влажный после того, что было между ними, — и ждал. Не приказывал. Не угрожал. Просто ждал, что она сделает это сама. Она наклонилась. Коснулась губами его шеи — туда, где бился пульс. Он не двигался. Она провела языком по коже, и услышала, как он глубоко вдохнул. Её губы скользнули ниже — по ключице, по плечу. Она целовала его медленно, изучая каждый сантиметр, каждую впадину, каждый мускул. Его кожа была горячей, а дыхание становилось глубже. — Ты умница, — сказал он тихо. — Продолжай. Она спустилась ниже — к груди. Её язык очертил круг вокруг его соска. Он напрягся. Она почувствовала, как его пальцы сжали простыню. Она повторила — на этот раз с другой стороны. Медленно. Влажно. Он задышал чаще. Она продолжила — ниже. Поцеловала ложбинку между рёбрами. Провела языком по прессу, чувствуя, как мышцы сокращаются под её губами. Ева целовала его живот, бока, спускалась всё ниже и ниже, пока её губы не коснулись тонкой дорожки волос, уходящей вниз. — Не останавливайся, — сказал Навроцкий, и голос его был хриплым. Она не остановилась. Её губы скользнули ниже — туда, где он уже снова был твёрдым. Она поцеловала его член — сначала у основания, потом по всей длине, медленно, влажно, нежно. Девушка взяла его в рот, ласкала медленно, внимательно, слушая его дыхание, чувствуя, как он реагирует на каждое движение. Его пальцы запутались в её волосах — не давили, не направляли, просто держали. Она чувствовала его пульс на языке, чувствовала, как он напряжён, как сдерживается из последних сил. — Хватит, — сказал он наконец. — Иди сюда. Он протянул руки. Она поднялась, и он притянул её к себе — не на спину, не под себя, а наверх. Усадил сверху. Она оказалась над ним — голая, раскрасневшаяся, и с влажными бёдрами. Он лежал под ней, глядя снизу вверх, и в его глазах было что-то новое — не власть, не холод. Голод. Желание. Нетерпение. — Сама, — сказал он. — Возьми меня сама. Я хочу видеть, как ты это делаешь. Она замерла. Он ждал. Его руки легли на её бёдра — не давили, просто держали. Она опустилась на член медленно — сантиметр за сантиметром, — чувствуя, как он заполняет её. Глубоко. До конца. Ева застонала — и начала двигаться. Сначала робко, неуверенно. Потом быстрее. Глубже. Навроцкий смотрел на неё — на её грудь, на её запрокинутую голову, на её пальцы, вцепившиеся в его плечи. Он был полностью в её власти — но она знала: это иллюзия. Это он позволил ей быть сверху. Это он дал ей эту свободу. И в любой момент мог забрать обратно. Но сейчас — сейчас она двигалась на нём, и это было самым странным, самым невозможным, самым пугающим ощущением в её жизни. Потому что она не просто подчинялась. Она брала. Его. Себе. — Да, — выдохнул он. — Так, моя хорошая. Она кончила — запрокинув голову, вцепившись пальцами в его грудь. Он кончил следом — сжав её бёдра до боли. Ева рухнула на него — мокрая, дрожащая, опустошённая. Он обнял её — не оттолкнул. Так они и лежали — в тишине, в полумраке, — пока за окном не начал сереть рассвет. — Теперь, — сказал Навроцкий тихо, гладя её по волосам, — ты действительно моя. Вся. Без остатка. Она не ответила. Просто закрыла глаза и прижалась крепче. За окном светало. Если бы кто-то наблюдал за этой сценой со стороны — за тем, как девушка лежит в объятиях мужчины, который несколькими часами ранее поставил её на колени и заставил признать себя вещью, — он бы, наверное, ужаснулся. Или осудил. Или назвал это больным, извращённым, неправильным. И был бы прав. С точки зрения морали, нравственности, простых человеческих истин — это было неправильно. Это было чудовищно. Но мораль работает только там, где есть выбор. А у Евы выбора не было. Был только он. Всё, что она делала, всё, что она говорила, всё, что она чувствовала, было типичным для тех обстоятельств, которые стали её жизнью. Её покорность, её слова, её редкие вспышки инициативы — всё это было не слабостью и не силой, а просто способом выжить. Что если она будет достаточно послушной, достаточно старательной, достаточно хорошей — однажды он, может быть, перестанет быть таким жестоким. Или хотя бы не выбросит. Или хотя бы не ударит. Это было наивно. Это было глупо. Это было по-детски. Но это было единственным, что держало её на плаву. Иллюзия. Самообман. Надежда. Навроцкий лежал, смотрел в потолок и чувствовал: ему нужно больше. Как наркотик, который каждый раз заставляет увеличивать дозу. Сначала — её тело. Потом — покорность. Потом — слова. А теперь — любовь? Мысль вспыхнула в голове как прожектор в самую темную ночь. Ведь это единственный рубеж, который он ещё не взял. Заставить её любить себя таким, какой он есть. Без масок. Настоящим. Ведь для всех в этой жизни у него были маски. И только с ней,единственной,он был собой. Она знала его таким, каким не знал никто. И всё ещё была здесь.

***

Вернувшись домой, Ева легла в кровать, но сон не шёл. Лежала и смотрела в потолок, прокручивая в голове каждую секунду прошедшей ночи. Как он сидел в кресле и смотрел, как она ласкает себя. Как поставил её на колени. Как она, запинаясь, сквозь слёзы, произносила слова, которых он ждал. Как он брал её — без жалости. Как он сказал «поцелуй меня» — и она целовала. Сама. Она ненавидела его. Она ненавидела себя. Но где-то глубоко, под слоями стыда и отвращения, теплилась мысль: он попросил. Не приказал. Попросил. Утром она ехала во дворец с замиранием сердца. Не от страха. От ожидания. Она не ждала нежности. Она просто хотела увидеть — изменилось ли что-то в его глазах. Ведь она пыталась быть такой как хотел он… Она вошла в кабинет ровно в девять. Навроцкий уже сидел за столом. Свежая рубашка, идеально завязанный галстук, чашка кофе у локтя. Он не поднял головы. — Доброе утро, пан президент. — Документы по востоку у вас на столе, пани Валевска. Ознакомьтесь и подготовьте резюме к одиннадцати. Пани Валевска. Не Ева. Она прошла к своему столу. Села. Открыла папку. В кабинете было тихо. Она смотрела в бумаги и не видела ни строчки. Весь день он обращался к ней только по фамилии. Ни одного лишнего взгляда. На совещании передал документы, не коснувшись пальцев. Когда она принесла кофе, взял чашку, не поблагодарив. К вечеру она чувствовала себя невидимкой — хуже, чем в первые дни. Тогда он хотя бы смотрел. Теперь смотрел сквозь неё. В шесть она собрала бумаги и встала. — Я могу идти, пан президент? — Да. Она пошла к двери. Уже взялась за ручку. — Ева. Она замерла. Он назвал её по имени. Впервые за день. — Да, пан президент? Он не поднял головы. Продолжал писать. — Завтра в девять. Она кивнула,после чего вышла. Дверь закрылась. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. «Ева». Не «пани Валевска». «Ева»… Это были качели. Ночью называть «моя», утром не видеть в упор. А она жила между этими двумя точками, как между вдохом и выдохом. И не знала, которая из них настоящая. Может быть, обе. Может быть, никакая.