Zero tolerance

Вечер наступил быстрее, чем Джуён был готов. Серый ноябрьский день угас за окнами академии, сменившись густыми сумерками, и шум учебных корпусов постепенно стих, уступив место ватной тишине. Джуён провёл остаток дня на автопилоте, механически выполняя обязанности старосты, проверяя звено и отвечая на вопросы младших курсантов, но мысли его были далеко. Они крутились вокруг одного и того же: вечер, тренировочное крыло, пустой зал, Хэсок. Он не хотел говорить о том, что случилось. Не хотел обсуждать вчерашний разговор в комнате, слова куратора, скользкие намёки Юнха за обедом. Всё это казалось ему запутанным клубком, который он не знал, как распутать, и любая попытка потянуть за нить грозила затянуть узел ещё туже. Джуён всё ещё не доверял себе. Не доверял тому, что чувствовал. Не доверял миру, который вдруг оказался сложнее, чем устав и протоколы. Но тренировка — сама мысль о ней, о том, что через час он снова встанет на ринг напротив Хэсока, — отзывалась в груди странным, почти болезненным облегчением. Как глоток воздуха после долгого погружения. Как спасительная отрада, которой он не хотел лишаться. Когда он вошёл в тренировочный зал, Хэсок уже был там — сидел на скамейке и неспешно перешнуровывал тренировочные кроссовки. Увидев Джуёна, он поднял голову и окинул его быстрым, цепким взглядом, который ничего не упустил: ни тёмных кругов под глазами, ни зажатых плеч, ни бледности, разлившейся по лицу. — Выглядишь так, будто тебя придавил грузовой дрон, — безжалостно сообщил он вместо приветствия. Просто констатация факта. Джуён ничего не ответил. Он прошёл к своей скамейке, поставил сумку и начал переодеваться. Внутри всё было зажато, скручено тугим узлом, и он не знал, как этот узел развязать. Слова, сказанные в раздевалке — «Ничего не было. Сегодня как обычно?», — всё ещё звучали в голове. Хэсок дал ему выход. Дал возможность сделать вид, что вчерашнего вечера не существовало. И Джуён был благодарен за это, но вместе с благодарностью чувствовал что-то ещё. Разочарование? Глупо. Он сам не знал, чего хотел. Пока он переодевался, движения его были механическими, заторможенными, пальцы путались в пуговицах. Обычно перед тренировкой он собирался быстро, чётко, как перед боем, а сегодня словно продирался сквозь толщу воды. Хэсок наблюдал за ним краем глаза и ничего не говорил, но от этого взгляда кожа на затылке становилась горячей. Разминка прошла почти в тишине. Почти, потому что Хэсок, как всегда, не мог молчать дольше двух минут. Он комментировал погоду («ноябрь в Сеуле — это не погода, а наказание за грехи»), вчерашнюю стрельбу («ты видел, как Пак чуть не выбил себе глаз отдачей?»), качество казённых полотенец («они, по-моему, из наждачной бумаги»). Джуён слушал этот поток вполуха, но постепенно, сам того не замечая, начал расслабляться. Однако настроиться на спарринг он так и не смог: мышцы словно были налиты свинцом, а конечности ощущались так, словно были прикручены на слабо держащиеся болты, как у манекена. Джуён действительно ощущал себя так, будто его, по-хорошему, несколько раз переехали и ему пришлось собирать по кусочкам собственные кости, но признать это стало бы для него поражением. — Ладно, — Хэсок выпрямился, закончив разминку, и его голос стал собраннее. — Давай. Сегодня без поблажек. — Ты и обычно без поблажек, — отозвался Джуён, становясь в стойку. — Обычно ты в форме, а сегодня ты как варёный кальмар. Хэсок сорвался с места первым, как всегда, резко и без предупреждения. Удар в корпус, ещё один, серия по касательной. Джуён блокировал, но медленнее обычного, и каждый удар отдавался в костях глухой, ноющей болью. Он попытался контратаковать, но его движения были предсказуемыми — Хэсок ушёл влево легко, почти лениво, и тут же вернулся с новым ударом. — Слушай, может тебе сюда подушку принести? — подначил Хэсок и тут же атаковал, на этот раз жёстче, так, что Джуён едва успел уйти. — Давай, просыпайся. Где тот парень, который в прошлый раз чуть не сломал мне плечо? Джуён стиснул зубы и бросился в атаку, постараясь вложить в удар всё свое накопившееся раздражение. Хэсок принял удар на блок, хмыкнул одобрительно, но тут же контратаковал. Его движения были быстрыми и текучими, как всегда, и он не поддавался ни на секунду. Джуён пропустил удар в корпус, потом ещё один, а потом Хэсок провёл тот самый захват, который Джуён уже знал наизусть, но всё равно не смог блокировать. Усталость замедляла реакцию и делала ноги ватными, и уж с этим Джуён совладать был точно не в силах. Маты ударили в спину. Хэсок оказался сверху, зафиксировал запястье, прижал коленом бедро. — Ты сегодня вообще не в форме, — констатировал Хэсок почти грустно. Джуён лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок. Каждая мышца ныла, и он чувствовал себя выжатым, как половая тряпка, но всё равно не хотел, чтобы это заканчивалось. В нём говорила непоколебимая, почти подростковая упрямость, которая просыпалась в нём, как оказалось, в самые неподходящие моменты. — Давай ещё, — выдохнул он, пытаясь подняться. Хэсок не двинулся с места. — Нет. Джуён замер на полпути и удивлённо посмотрел на него. — Что? — Нет, — повторил Хэсок спокойно. — Второго раунда не будет. Ты едва стоишь на ногах. Джуён открыл было рот, чтобы возразить, но замолк. Потому что Хэсок был прав: он действительно был вымотан до предела, как физически, так и морально, и если бы Хэсок сейчас согласился на второй раунд, это было бы избиение, а не тренировка. — Ладно, — произнёс он неожиданно для самого себя. — Ладно. Ты прав. Хэсок удивлённо приподнял бровь. — Я что, только что услышал «ты прав» от Нам Джуёна? Запишите дату. Исторический момент. — Заткнись, — беззлобно бросил Джуён и сел, скрестив ноги. Хэсок удовлетворённо усмехнулся себе под нос и откинулся назад, упираясь на руки. Несколько минут они просто сидели на матах, восстанавливая дыхание. Каждый думал о своём, но интуиция подсказывала обоим, что это «своё» значило для них одно и то же. Первым заговорил Хэсок. — Знаешь, у меня в Пусане был знакомый, — начал он, не отрывая взгляда от потолка. — Старый рыбак, друг отца. Он говорил: «Если море штормит, не греби против волны. Отдохни. Дай вёслам полежать. Волна сама пройдёт». Я тогда не понимал, думал, старик просто ленивый. А теперь иногда вспоминаю. Джуён поднял на него взгляд. — Ты скучаешь по Пусану? Хэсок помолчал, прежде чем ответить. — Не по городу. По морю, может быть. По запаху соли. По ветру, который не пахнет бетоном. — Он чуть усмехнулся. — Здесь всё пахнет одинаково. Даже еда. — Она и безвкусная. Что ещё от неё можно ожидать? — заметил Джуён, и сам удивился, что сказал это вслух. Хэсок фыркнул. — О, наш идеальный сонбэ признал, что еда в академии — дерьмо? Сегодня действительно день исторических событий. — Я не говорил, что она… — Джуён запнулся на долю секунды. — …дерьмо. Я сказал, что она безвкусная. Это констатация факта. — Констатация факта, — передразнил Хэсок, но в его голосе не было яда. — Каждый человек здесь, который хоть раз в жизни ел действительно вкусную еду, это хрючево просто ненавидит. Я тебе отвечаю. Ну вот у тебя что, правда нет еды, которую ты любишь? Джуён задумался. Вопрос застал его врасплох — не содержанием, а тем, что он действительно не помнил, когда в последний раз думал о еде в категориях «вкусно» или «невкусно». Еда была топливом. Топливо не должно быть вкусным. — Когда я был ребёнком, — начал он медленно, — мать готовила ттокпокки. Оно было очень острым, но я всё равно всегда просил добавки, чтобы сделать ей приятно. Он замолчал, сам не зная, зачем рассказал это. Хэсок не смотрел на него — он всё ещё глядел в потолок, но лицо изменилось, смягчая острые скулы теплым, понимающим выражением. — Моя мать тоже готовила, — произнёс он негромко. — Правда, она умерла, когда мне было десять, так что я не помню толком. Только запах. Водоросли, кунжутное масло, что-то сладкое. Я потом пытался найти такой же запах в забегаловках Пусана, но так и не нашёл. Повисла тишина. Не напряжённая, а задумчивая. Два человека, сидящие на матах в пустом зале, связанные не общей историей, а общим одиночеством, о котором они никогда не говорили вслух. — Мой отец был рыбаком, — сказал Хэсок после паузы. — Настоящий морской волк. Пил, правда, ужасно, но когда был трезвый, рассказывал истории, одну безумнее другой. Про шторма, про гигантских кальмаров, про острова, где живут одни женщины. Я верил всему, конечно. Мне было восемь. — А теперь? — А теперь я знаю, что гигантские кальмары существуют, а острова с одними женщинами — вряд ли. — Он улыбнулся уголками губ. — Но истории всё равно были хорошие. Джуён слушал его, и что-то в груди медленно, осторожно распускалось. Хэсок говорил о Пусане, об отце, о гигантских кальмарах, что, в сущности, было совершенными глупостями, но его голос был таким странно убаюкивающим, что Джуён невольно чувствовал, как и его собственное напряжение отпускает с каждой минутой, что он к нему прислушивается. Как распрямляются плечи. Как дышать становится легче. Когда актуальные истории иссякли и Хэсок замолчал, он откинулся на локти, вытянул ноги и задумчиво уставился в потолок, где мерцали индикаторы отключённых голографических датчиков. Разговор о Пусане, о море, о детстве явно расшевелил в нём что-то давно забытое, и теперь он смотрел вверх с рассеянной полуулыбкой, будто видел там не серый бетон, а бесконечную синюю гладь. — Слушай, — произнёс он, не поворачивая головы, — а когда у нас вообще отпускные? Джуён, до этого задумчиво крутящий бутылку воды в руке, нахмурился, припоминая расписание. — В конце декабря. — Он поднял на Хэсока взгляд. — А тебе зачем? Хочешь в Пусан? — В Пусан? — Хэсок фыркнул. — Нет уж. В Пусан я не хочу. Там меня никто не ждёт. Со старыми приятелями разбежались, да и отец, если честно, вряд ли заметил моё отсутствие. Он и присутствие-то моё не всегда замечал. — Он произнёс это легко, без горечи, как констатируют факт, к которому давно привык. — Я в Сеуле хочу остаться. Вернее, я думал, раз уж я теперь здесь, надо изучить город по-нормальному. Джуён повернул голову и посмотрел на него с лёгким удивлением. — Ты раньше здесь не бывал? — Был пару раз. Давно. — Хэсок сел, обхватив колени руками, и его лицо стало чуть более оживлённым, чем обычно. — Когда мне было пятнадцать, мы с отцом приезжали сюда на заработки. Он тогда ещё не пил так сильно, и мы жили в каком-то клоповнике в Йонсане, а по вечерам ходили гулять вдоль Хангана. Я тогда впервые увидел небоскрёбы так близко, что шея затекала, пока я на них смотрел. И ещё запомнил одно место — маленький ресторанчик с вкусным раменом прямо у набережной, недалеко от моста Мапхо. Не знаю, существует ли он ещё. Он замолчал, и его взгляд стал рассеянным, как у человека, который перебирает старые фотографии. — Знаешь, что меня тогда больше всего впечатлило? — добавил он, чуть усмехнувшись. — Ночной рынок в районе Мёндон. Я когда увидел там толпы народу, всё в неоне, куча вредной еды, вывески эти разноцветные… я тогда подумал: «вот где жизнь». Мне было пятнадцать, я был голодным уличным мальчишкой, и всё это казалось мне раем. А теперь я здесь, в паре километров от этого самого Мёндона, но сижу в казарме и ем резиновые котлеты. Ирония. Джуён слушал его молча, чуть склонив голову, и на его губах бродила слабая, задумчивая улыбка. Он никогда не видел Сеул таким, каким его описывал Хэсок. Для него столица была абстракцией; местом, где находилась академия, правительственные здания, военные штабы. Он знал её по картам, по тактическим схемам, по сводкам новостей, но никогда как город, в котором живут люди. В котором можно гулять вдоль реки и есть гадости на ночном рынке. — А ты? — Хэсок повернулся к нему, и его глаза загорелись тем самым любопытством, которое Джуён уже научился распознавать. — Ты же в Сеуле родился? Где твои любимые места? Джуён отвёл взгляд. Его пальцы сжались на бутылке. — Я… — он запнулся. — Я не знаю. — В смысле не знаешь? — Хэсок приподнял бровь. — Ты здесь вырос. Должен знать. — Я вырос в интернате, — тихо произнёс Джуён. — После того, как отец погиб и мать заболела, меня забрали в интернат при Академии. Это было здесь, в Сеуле, но… — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я никогда не пересекал Ханган. Хэсок замер. Его улыбка медленно сползла с лица, сменившись тем самым сложным выражением, которое Джуён видел у него всего пару раз. — Никогда? — переспросил он. — Вообще? — Вообще, — Джуён пожал плечами, будто это ничего не значило, но его плечи были слишком напряжены для равнодушия. — Интернат — на севере. Академия — тоже на севере. У нас не было экскурсий, не было выходных в городе. Только тренировки, учёба, построения. Да и мне…  некуда ехать. Поэтому все отпуска я провожу здесь. Беру дополнительные тренировки, дежурю, помогаю инструкторам иногда. Хэсок молчал, и молчал долго, словно решал ребус, за которым было зашифровано неведомое ему слово. Он вспомнил то, что слышал о семье Джуёна — генерал, убитый в теракте, мать, сошедшая с ума от горя, — но никогда не задумывался о том, что это значило. Что этот идеальный офицер с прямой спиной и ледяным голосом, этот человек, который казался рождённым для устава и дисциплины, в действительности никогда не гулял по городу,  не ел уличную еду, не видел вблизи реку. — Чёрт, — тихо выдохнул он. — Джуён-а. Это же… это ненормально. — Это моя жизнь, — ответил Джуён, и в его голосе не было ни обиды, ни жалости к себе. Только спокойная, усталая констатация факта. Хэсок откинулся назад, опираясь на руки, и снова уставился в потолок с выражением, которое Джуён не сразу смог расшифровать. Это было не сочувствие — по крайней мере, не жалостливое, не то, от которого хочется отдёрнуться. Хэсок выглядел так, будто заново складывал в голове пазл, который до этого считал собранным, и вдруг обнаружил, что несколько деталей лежат не на своих местах. — Значит, решено, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Что решено? — Когда будут отпускные, мы идём в город, — Хэсок повернул голову и посмотрел на Джуёна с лёгкой, но уверенной ухмылкой. — Ты, я и всё остальное, что ты никогда не видел. Я буду твоим гидом. Бесплатно. Из уважения к твоему послужному списку. Джуён моргнул. — Ты… ты серьёзно? — Абсолютно, — Хэсок кивнул, и его ухмылка стала шире. — Я научу тебя, как выживать в городе. Переходить дорогу на красный, торговаться на рынке… — Переходить дорогу на красный — это нарушение, — машинально заметил Джуён. — Вот! — Хэсок ткнул в него пальцем. — Вот именно поэтому тебе нужен гид. Ты даже не представляешь, сколько всего ты нарушишь, когда мы выйдем за эти стены. Джуён смотрел на него, и внутри у него происходило что-то странное. Слова Хэсока были абсурдными, нереалистичными, нарушающими все мыслимые правила, и всё же от них в груди разливалось тепло. Никто никогда не предлагал ему ничего подобного. Никто не говорил: «Пойдём со мной, я покажу тебе мир». Он был Нам Джуёном, старостой курса, образцовым офицером, кому бы пришло в голову показывать ему город, которого он никогда не знал? — Я… я не могу обещать, — произнёс он наконец. — Многое зависит от расписания, от приказов, от… — От тебя, — перебил его Хэсок. — Это зависит только от тебя, Джуён-а. Ты двадцать четыре года делал всё, что тебе говорили. Может, пора сделать что-то, что ты сам хочешь? Джуён опустил взгляд на свои руки. Его пальцы всё ещё сжимали бутылку с водой так сильно, что она едва не трескалась. Он думал о том, что сказал подполковник Пак: «Держи его на расстоянии». Думал о том, что сказал Юнха: «Он может притворяться, чтобы втереться в доверие». Они накладывались друг на друга и мешали думать, засев где-то глубоко, как застарелая боль в суставе, которая просыпается в плохую погоду. Джуён привык им доверять. Он вырос на этих голосах. Они были его компасом, его уставом, его единственной опорой в мире, где всё остальное рассыпалось в прах. Но здесь, сейчас, в пустом зале, под мерцающими индикаторами отключённых датчиков, эти голоса казались далёкими и неважными. Важным было только одно: этот человек, сидящий напротив него с ухмылкой на губах и странным, тёплым светом в глазах, предлагал ему то, чего он никогда не имел. Просто день в городе. Просто прогулку вдоль реки. И от этого предложения внутри у него всё переворачивалось, потому что он хотел согласиться, и хотел так сильно, что сам испугался этой силы. И всё же он колебался. Это было глупо, он сам понимал это. Всего лишь мост. Всего лишь река. Тысячи людей пересекали её каждый день, не задумываясь. Но для него Ханган был не просто рекой. Это была граница. Невидимая черта, отделявшая его прошлую жизнь от нынешней. Ту жизнь, где у него были отец и мать, дом, детство, от той, где остались только устав, долг и безупречная дисциплина. Он не пересекал Ханган с тех пор, как не стало родителей. С тех пор, как его мир сжался до размеров интерната, а потом Академии. И где-то глубоко внутри, в месте, куда он редко заглядывал, жил суеверный, иррациональный страх: если он перейдёт эту реку сейчас, уже взрослым, по своей воле, что-то сломается. Что-то, что он берёг все эти годы. — Я ценю предложение, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал ровно, даже холодно, совсем не так, как минуту назад. — Но, вероятно, это будет невозможно. Расписание на каникулы ещё не утверждено. У меня будут обязанности. После сессии я обычно помогаю майору Сону… — Джуён-а, — начал Хэсок, но Джуён перебил его, сам не зная зачем: — И потом, я не уверен, что это хорошая идея. Ты новобранец. Я староста. Совместные выходы за пределы академии могут быть неверно истолкованы. Это может создать прецедент. Это может... — Джуён-а, — повторил Хэсок, и на этот раз его голос прозвучал твёрже. Он сел, скрестив ноги, и подался вперёд, так что их лица оказались ближе. Его лисьи глаза смотрели пристально, без насмешки, но с каким-то упрямым, непреклонным огоньком. — Ты сейчас серьёзно пытаешься отказаться от единственного выходного за чёрт знает сколько лет, потому что «это может создать прецедент»? — Я просто реалистично оцениваю... — Ты не реалистично оцениваешь. Ты боишься. Джуён замолчал так резко, будто ему перекрыли кислород. Он хотел возразить, хотел сказать что-то резкое, поставить Хэсока на место, напомнить ему о субординации, но слова застряли в горле. Потому что Хэсок снова был прав. Чёрт возьми, он снова был прав. — Я не боюсь, — произнёс Джуён, но голос прозвучал глухо и неубедительно даже для него самого. — Боишься, — мягко, но непреклонно сказал Хэсок. — Я вижу это по твоим глазам. Джуён молчал. Его пальцы на бутылке побелели, и ему внезапно захотелось провалиться сквозь землю прямо к испепеляющей магме. — Я не был там с тех пор, как... — он осёкся. — С тех пор как умерли мои родители. Слова упали в тишину, как камни в воду. Хэсок не отпрянул. Он не давил, но непреклонно, терпеливо продолжал смотреть на Джуёна. Ждал. — Мой отец служил в штабе, на южном берегу, — продолжил Джуён, и голос его стал тише, глуше. — Когда он погиб, мать... мать не справилась. Меня забрали в интернат на северной стороне. С тех пор я не пересекал реку. Сначала не мог — не пускали. Потом не хотел. Потом это стало... привычкой. Я говорил себе, что мне это не нужно. Что там нет ничего для меня. Что моя жизнь — здесь. Так проще. Он замолчал и сам удивился тому, что только что сказал. Он никогда никому этого не рассказывал: ни Паку, который знал его личное дело, ни приятелям-сокурсникам, которые иногда спрашивали о семье. А теперь слова лились сами, и он не мог их остановить. Хэсок слушал его, не перебивая. А потом медленно, очень медленно покачал головой. — Знаешь, что я думаю? — произнёс он, и его голос был тихим, но твёрдым, как галька под волной. — Я думаю, что ты не хочешь туда идти, потому что боишься, что мир за рекой окажется настоящим. Что там живут люди, которые не знают устава. Которые смеются, когда им весело, и плачут, когда больно. Которым плевать как они выглядят со стороны и как со стороны выглядишь ты. И если ты туда попадёшь, ты можешь понять, что твоя жизнь здесь — это не единственная жизнь. Что есть другая. И это страшно. Джуён поднял на него взгляд. Его тёмные, усталые глаза блестели в тусклом свете ламп, как опаловые бусины. Он хотел сказать «ты не понимаешь», но это было бы неправдой. Хэсок понимал. Может быть, лучше, чем кто-либо. — Я просто... — начал он и осёкся. — Я не знаю, смогу ли. — Сможешь, — отрезал Хэсок. — Я обещаю тебе. Я покажу тебе Сеул любой ценой, даже если для этого придётся тащить тебя через Ханган на собственном горбу. Джуён слушал его, и внутри у него всё дрожало, как у человека, который стоит на краю обрыва и знает, что сейчас шагнёт. И это страшно. И это неизбежно. — Ты очень настойчив, — произнёс он наконец, и в его голосе проскользнула слабая, едва заметная тень улыбки. — Я льготник из Пусана, сонбэ, — Хэсок пожал плечами, и его наглая, но теперь странно тёплая ухмылка вернулась на место. — У меня нет родословной, нет связей, нет денег. Единственное, что у меня есть, — это настойчивость, и я намерен использовать её по полной. Так что я покажу тебе Сеул. Ты перейдёшь Ханган. И тебе понравится. Это приказ. — Ты не можешь мне приказывать, — машинально отозвался Джуён, но его губы уже дрогнули в той самой робкой, усталой улыбке, которую он не показывал никому, кроме человека напротив. — Могу, — Хэсок подмигнул. — Потому что это не военный приказ. Это дружеский. А дружеские приказы имеют приоритет над уставными. Так написано в секретной статье номер сто сорок семь, которую я только что придумал. Не проверяй. Джуён тихо фыркнул, качая головой, но ничего не ответил. Его плечи, которые были напряжены весь вечер, наконец опустились. Он всё ещё боялся. Всё ещё не знал, сможет ли. Но теперь, глядя на Хэсока — на его нахальную ухмылку, на его горящие глаза, на его уверенность, которая граничила с безумием, — он впервые за долгое время почувствовал, что это возможно. Что однажды он действительно выйдет за ворота академии, пресечёт реку и, может быть, не развалится на части. — Ладно, — сказал он, и это слово прозвучало тихо, но твёрдо. — Убедил. Это робкое, неокрепшее «убедил» повисло в воздухе тончайшей паутинкой, и Хэсок, боясь ее разорвать, не стал ни торжествовать, ни бросать победную шуточку. Он просто коротко, сдержанно кивнул, улыбнувшись. — Вот и славно, — произнёс он, откидываясь обратно на локти и вытягивая ноги. Его поза была до неприличия расслабленной: уличный кот, развалившийся под резким, искусственным светом ламп, словно под солнцем. — А то я уже начал продумывать план «Б». Он включал в себя поддельные документы, переодевание в гражданку и похищение тебя через окно. — У тебя нет доступа к гражданской одежде. — Детали, — отмахнулся Хэсок. — Для гения моего уровня это не проблема. Я бы что-нибудь придумал. Стащил бы запасную форму у техперсонала. Или одолжил у Тэяна — он, по-моему, хранит под койкой какие-то запрещённые вещи. — Что? — Джуён нахмурился, и в его голосе прорезалась знакомая командирская нотка. — Курсант Кан хранит запрещённые вещи? — Ой, расслабься, сонбэ, — Хэсок закатил глаза. — Это всего лишь старый плеер с музыкой. Никакой угрозы национальной безопасности. Хотя, если честно, его музыкальный вкус — это действительно преступление. Он слушает баллады. Баллады, Джуён-а. В двадцать первом веке. Джуён моргнул. Он имел слабое представление о том, как выглядит плеер, и ещё меньше — что такое «баллады», но тон Хэсока ясно говорил: это что-то ужасное. — Я не разбираюсь в музыке, — признался он, помедля. Кончики ушей снова побагровели. Хэсок уставился на него с таким выражением, будто Джуён только что сказал, что не знает, что трава зелёная. — Ты… не разбираешься в музыке, — повторил он медленно. — Вообще? Никакой? Ты никогда не слушал музыку? — В Академии музыка не предусмотрена. — В Академии музыка не предусмотрена… — Хэсок закрыл глаза и глубоко вдохнул, будто собирался с силами. — Значит так. План нашей вылазки только что расширился. Мы идём в музыкальный магазин. Или в караоке. Или в клуб — нет, в клуб тебе пока рано, ты сбежишь через пять минут. Но музыку ты послушаешь. Это тоже приказ. — Опять приказ? — уголок губ Джуёна дрогнул. — Сколько у тебя их? — Столько, сколько понадобится, чтобы ты наконец начал жить, а не функционировать, — отрезал Хэсок. — Следующим пунктом после музыки будет одежда. Потому что я отказываюсь идти с тобой в город, если ты будешь выглядеть так, будто собрался… я не знаю, инспектировать войска. Нам нужна нормальная гражданская одежда. Джинсы. Футболка. Может быть, худи. Ты вообще знаешь, что такое худи? — Конечно, знаю, — обиженно ответил Джуён. — Знает он… — Хэсок покачал головой с выражением глубочайшей скорби. — Ты даже не представляешь, сколько всего тебе предстоит узнать. Это будет интенсивный курс. Уличная жизнь для чайников. — Я понял, — перебил его Джуён, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на смех. — Я понял. Ты составил целую программу. — А ты думал, я несерьёзно? — Хэсок приподнялся на локтях и посмотрел на Джуёна с видом оскорблённого достоинства. — Я абсолютно серьёзен. Ты научил меня выживать в системе. Я научу тебя выживать в мире. Это честный обмен. Даже больше — это мой долг. — Долг? — переспросил Джуён, и его бровь чуть приподнялась. — Ну да. Долг. Ты две недели терпел мои выходки, не сдал меня, хотя мог. Я в долгу. А я не люблю быть в долгу. Так что считай это… выплатой. С процентами. Джуён опустил взгляд, и его пальцы наконец перестали сжимать бутылку. Он чувствовал себя странно. Разговор с Хэсоком всегда вызывал у него это чувство — будто его вытаскивают из привычного, хорошо отлаженного механизма и ставят на зыбкую, неустойчивую почву, где нет ни устава, ни протоколов, ни правильных ответов. Но сегодня, впервые за всё время, эта зыбкость не пугала его, и он был почти готов научиться ходить по песку. — Знаешь, — произнёс он, не поднимая глаз, — когда ты только появился, я думал, что ты — самое большое нарушение порядка, которое я когда-либо видел. — Я и есть самое большое нарушение порядка, которое ты когда-либо видел, — с гордостью подтвердил Хэсок. — И я считал своим долгом изменить тебя во что бы то ни стало. — Я знаю. Джуён замолчал, чтобы подобрать нужные слова, почти смущённо прикусив губу. Хэсок проследил за этим движением глазами. — А теперь… — продолжил Джуён, поднимая взгляд. — Теперь я не знаю, кто кого меняет. Хэсок не ответил сразу. Он смотрел на Джуёна, и его лицо, обычно такое подвижное, живое, стало почти серьёзным, и уголки губ было дрогнули, чтобы что-то ответить, но он промолчал. Между ними натянулась густая, насыщенная тишина, и никто не планировал разрывать её первым. — Ладно, — произнёс наконец Хэсок, хлопнув ладонями по коленям и поднимаясь на ноги. — Мечтать о каникулах, конечно, приятно, но до них ещё дожить надо. У нас завтра симуляции с утра, и если ты опять будешь клевать носом, твой приятель Юнха, чего доброго, решит, что ты заболел, и начнёт носить тебе чай в постель. Этого мы допустить не можем. Джуён вопросительно поднял бровь. — Чего это ты вдруг про Юнха? — Я всегда про Юнха, — жизнерадостно отозвался Хэсок, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться. — У меня на него пунктик. Это не лечится. Джуён чувствовал, что за этими словами кроется что-то ещё, но спрашивать не стал и просто молча принял руку и встал следом. — Значит, завтра как обычно? — спросил Хэсок, направляясь к скамейке за полотенцем. — Как обычно, — отозвался Джуён машинально. — И, Хэсок… — М? — тот обернулся, уже накинув полотенце на плечо. — Спасибо. За то, что… настаивал. Хэсок снова заулыбался, расправляя плечи. — Всегда пожалуйста, сонбэ. Это часть моей программы. Пункт седьмой: «Не давать Нам Джуёну отступать, даже когда он очень старается». Джуён фыркнул, на этот раз по-настоящему, с коротким выдохом через нос, который был к смеху ближе всего за этот вечер. — У тебя на всё есть пункт? — Абсолютно на всё. Даже на это. — На «это»? — На случай, если ты спросишь про пункты. — Хэсок играючи подмигнул. — Видишь, я продумал всё наперёд. Джуён покачал головой, но улыбка, та самая, тёплая и усталая, не сходила с его губ. Он взял своё полотенце, перекинул через руку и направился к двери, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое ощущение. Он открыл дверь и шагнул в коридор. Хэсок вышел следом, и дверь тренировочного зала мягко закрылась за их спинами, отсекая резкий белый свет. Дежурные лампы вдоль плинтусов мерцали синим, а где-то в глубине здания гудел климат-контроль, перегоняя холодный ноябрьский воздух. Было поздно — позже, чем они обычно заканчивали. До отбоя оставалось меньше часа, и все курсанты, вероятнее всего, уже готовились ко сну в своих комнатах. Мысль о том, что кто-то может проходить мимо в коридоре казарм и застать их вдвоём закралась Джуёну куда-то на задворки разума, но он не дал ей сформироваться в полноценное опасение. Он позволил себе эту маленькую вольность — не думать. Они остановились у двери Джуёна. Джуён приложил ключ-карту к сканеру, и замок тихо пискнул, разблокируясь. Он взялся за ручку, уже собираясь войти, как вдруг почувствовал, что Хэсок не двинулся дальше по коридору, к своей двери. Он стоял на том же месте, в полушаге позади, и молчал. Джуён обернулся. Хэсок смотрел на него. Не так, как смотрел обычно; не с ленивой усмешкой, не с насмешливым прищуром, не с тем азартным блеском, который загорался в его глазах на ринге. Иначе. Его взгляд был спокойным и тяжёлым, обволакивающим, как тёплая вода, в которую погружаешься медленно, не чувствуя дна. Он стоял, прислонившись плечом к стене, засунув руки в карманы тренировочных штанов, и просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, отчего у Джуёна вдруг пересохло в горле. — Что? — спросил он, и его голос прозвучал тише, чем он хотел. Хэсок не ответил сразу. Он чуть склонил голову набок, и свет от ближайшей лампы упал на его лицо, вычерчивая резкие тени на скулах, углубляя ямку над верхней губой, заставляя глаза казаться почти чёрными, как смоль, в темноте. Он был красив, Джуён знал это с первого дня и поначалу отмечал с раздражением. Но сейчас, в полумраке пустого коридора, эта красота вдруг стала невыносимой. — Ничего, — наконец произнёс Хэсок, и его голос прозвучал низко, с хрипотцой. — Просто смотрю. — На что? — На тебя. Он сказал это так просто, так буднично, будто это было самым естественным занятием в мире. Будто у него было на это право. Будто он делал это тысячу раз и собирался делать ещё. Джуён почувствовал, как кровь медленно, неумолимо приливает к лицу от шеи к скулам, плавно поднимаясь по вискам и доставая вплоть до кончиков ушей. Он краснел, как мальчишка, и ничего не мог с этим поделать. Особенно когда Хэсок смотрел на него так. Особенно когда его голос звучал так. Особенно когда он говорил то, чему Джуён не находил объяснения. — Ты невыносим, — выдохнул Джуён, отводя взгляд. — Знаю, — Хэсок улыбнулся уголками губ, и эта улыбка была мягкой, почти нежной, но в ней полутоном сквозило что-то хищное, что заставило Джуёна снова поднять глаза, хотя он и не хотел. Хэсок чуть подался вперёд, не сходя с места, но сокращая пространство между ними почти до осязаемого. Джуён чувствовал его запах — сандал, соль, разгорячённая кожа после тренировки, — и от этого запаха кружилась голова. Тепло, исходящее от его тела, было таким близким, что, казалось, можно было обжечься. Джуён видел, как вздымается и опускается его грудь под тонкой тканью майки; видел, как щурятся его глаза, ловя реакцию. Собственные ладони стали влажными, и сердце затрепыхалось в груди, как пойманная птица. — Знаешь, что я думаю? — тихо спросил Хэсок. — Что? — шёпотом выдохнул Джуён, не в силах отвести взгляд. — Я думаю, — Хэсок поднял руку и медленно, давая ему время отстраниться, коснулся пальцами воротника его футболки, — что тебе идёт, когда ты краснеешь. Пальцы едва ощутимо прошлись по краю ткани, задевая кожу — всего на секунду, всего на миллиметр, — но этого хватило. Джуён вздрогнул, как от разряда. Настоящего. Не того, что посылает обычно К-NET, а другого, в сто раз сильнее, в тысячу раз опаснее. — Спокойной ночи, Джуён-а, — произнёс Хэсок, и его голос был низким, бархатным, обволакивающим. Он отступил всё с той же кошачьей грацией, не сводя с Джуёна глаз, и, развернувшись, направился к своей двери мягким, почти бесшумным шагом. Его спина, обтянутая чёрной майкой, удалялась, и свет ламп скользил по рельефу его мышц, как по восковой фигуре. Джуён стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел ему вслед, не в силах сдвинуться с места. Воздух перетянуло обручем где-то поперёк горла, словно Джуён разучился дышать. Хэсок дошёл до своей двери, приложил карту к сканеру и, прежде чем войти, обернулся. Их взгляды встретились через весь коридор, и в лисьих глазах мелькнул опаловый блеск обещания. А потом дверь комнаты 1007 закрылась, и Джуён остался в коридоре один.