Zero tolerance

Прошла неделя. Семь дней — не срок для того, чтобы что-то по-настоящему изменилось, но достаточный срок, чтобы вошло в привычку. Их тайные тренировки стали именно привычкой — такой же неотъемлемой частью распорядка, как утреннее построение или вечерний обход. Каждый вечер, после всех занятий, Хэсок открывал дверь тренировочного зала и видел одну и ту же картину: Джуён уже там. Стоит в центре ринга. Ждёт. Сначала Хэсок подкалывал его за это — «ты что, ночуешь здесь?», «может, тебе койку сюда поставить?» — но к середине недели перестал. Не потому что Джуён изменился, а потому что привычка стала обоюдной. Хэсок сам начал приходить на пару минут раньше, хоть и не признавался себе в этом. Спарринги шли своим чередом. Джуён проигрывал каждый вечер — пять раз, шесть, семь, — но с каждым боем разрыв сокращался. Он всё ещё уступал Хэсоку в скорости и непредсказуемости, всё ещё попадался на обманки, всё ещё оказывался на матах в конце каждого раунда. Но теперь он замечал свои ошибки. Анализировал их не по учебнику, а телом — чувствовал, когда переложил вес не на ту ногу, когда открылся, когда дал Хэсоку пространство для захвата. Хэсок это видел и молча одобрял. После спаррингов они еще какое-то время сидели на матах. Это тоже стало частью ритуала. Джуен, как правило, садился, чтобы лишний раз не встречаться с Хэсоком взглядами и сохранять субординацию, а Хэсок лежал на спине и смотрел в потолок, комментируя бой, давая советы, иногда подшучивая. Джуён почти перестал огрызаться на подколы. Он даже пару раз улыбнулся — по-настоящему, не сдерживаясь, — и Хэсок ловил эти моменты с жадностью коллекционера, собирающего редкие драгоценности. Так между ними постепенно начали возникать разговоры. Сначала о технике: как лучше уходить от захвата, как бить с разворота, как читать противника по движению плеч. Потом — о чём-то ещё. О расписании занятий. О еде в столовой («резиновые котлеты — это оружие массового поражения», — заявил Хэсок, и Джуён, к собственному удивлению, не стал спорить). Хэсок говорил о том, что осень в Сеуле слишком скучная для человека, выросшего у моря. Джуён слушал, иногда хмыкал, иногда качал головой, но больше не пытался его одёрнуть. И всегда краснел, когда Хэсок бросал что-то слишком личное. Хэсок знал: за пределами этого зала Джуён оставался всё тем же ледяным принцем. Но здесь, на матах, между ними возникало что-то другое. Что-то, похожее на доверие. Днём они по-прежнему соблюдали дистанцию. Хэсок держал слово: форма застёгнута, опозданий нет, никаких провокаций на плацу. Джуён отвечал тем же и не дёргал без надобности. Для окружающих они были просто старостой и новобранцем, которые после бурного начала пришли к какому-то рабочему нейтралитету. Только вот была одна проблема. Точнее, один человек. Ро Юнха. Хэсок заметил это на четвёртый день. Случайно, краем глаза, когда заходил в столовую на обед. Юнха, обычно сидевший со своей компанией эталонных бойцов за соседним столом, теперь занимал место прямо рядом с Джуёном. Не через одного, не напротив, а именно плечом к плечу, так близко, что их локти почти соприкасались, и его губы кривились в той самой ленивой, змеиной усмешке, которую Хэсок запомнил с первой встречи. Джуён слушал спокойно, без напряжения, и один раз Хэсок увидел, как его губы дрогнули в лёгкой улыбке. Не натянутой. Не формальной. Настоящей, как на ринге. Внутри у Хэсока что-то сжалось. Он помнил слова Тэяна о том, что Юнха старается крутиться вокруг старосты, а Тэян не был глупцом. И то, что он заметил странность в поведении Юнха, еще раньше, чем это начало волновать самого Хэсока, только подтверждало: Хэсоку не казалось. Хэсок думал об этом несколько дней. И решил, что подходить к Джуёну с предупреждением — глупо. «Присмотрись к Ро Юнха, это мутный тип». С чего бы Джуёну его слушать? Они знакомы чуть больше недели. Их отношения — хрупкий мост из шантажа, тайных тренировок и нескольких откровенных разговоров. А Юнха — сокурсник, знакомый с первого дня в академии. Но смотреть на то, как Юнха с каждым днём всё ближе подсаживается к Джуёну, было невыносимо. На четвёртый день он снова сидел там. На пятый — тоже. На шестой он придвинулся ещё ближе и что-то прошептал Джуёну на ухо, и Джуён — чёрт возьми, Джуён — легко улыбнулся в ответ. Хэсок сломал ложку. — Слушай, — Чонсу уставился на него круглыми глазами, — ты в порядке? — Отличная столовая утварь, — процедил Хэсок, отодвигая сломанный прибор. — Качество зашкаливает. В тот вечер на тренировке он был жёстче обычного. Джуён заметил — ещё бы он не заметил, — но ничего не сказал. Только когда они закончили и сидели на скамейке, Джуён вдруг спросил: — У тебя что-то случилось? Хэсок посмотрел на него. Джуён сидел, вытирая пот с лица, и в его глазах было что-то, чего Хэсок не ожидал. Беспокойство. Искреннее, непритворное. — Нет, — ответил он. — Просто устал. Джуён явно не поверил, но не настаивал. На восьмой день Хэсок принял решение. Он не мог сказать Джуёну прямо. Не мог предупредить, не имея доказательств. Но он мог сделать то, что умел лучше всего: действовать нагло. В обед он вошёл в столовую, как обычно, чуть задержавшись, когда трапеза была уже в разгаре. Шёл размашистым шагом, с подносом в руках, направившись прямиком к столу, где сидел Джуён. За прошедшую неделю он ни разу не садился рядом с ним в столовой — это было частью их негласного уговора: на людях никаких особых отношений. Но сегодня правила менялись. Рядом с Джуёном, как и ожидалось, уже пристроился Юнха. Он что-то говорил, наклонив голову, и Джуён слушал его с тем вежливым, немного отстранённым выражением, которое всегда носил на людях. Хэсок подошёл к их столу, поставил поднос и сел. Прямо напротив Джуёна. За столом на мгновение стало тихо. Несколько старших курсантов, сидящих в другом углу стола, покосились на Хэсока, но, заметив и без того возникшее напряжение, быстро вернулись к своим разговорам. Юнха осёкся на полуслове и медленно перевёл взгляд на Хэсока. В его глазах промелькнуло что-то острое, почти враждебное, но он тут же взял себя в руки. — Чон Хэсок, — произнёс он, и его голос звучал почти дружелюбно. Почти. — Решил сменить компанию? — Просто здесь свободно, — Хэсок пожал плечами, беря палочки. — Или ты занял место? — Это общий стол, — холодно заметил Юнха. — У нас… равноправие в Академии. Хотя, может, это не всегда целесообразно. Намек был тонким, но чистейшим. Хэсок его нагло проигнорировал. — Хочешь сказать, что тебе не хватает преимуществ? — парировал он в ответ. Юнха прищурился. — Скорее, кто-то ошибочно полагает, что они у него есть. Его улыбка стала тоньше, острее, и Хэсок почувствовал исходящий от него холод. Но Джуён… Джуён молчал. И это было самым интересным. Он не сделал замечания. Не сказал «курсант Чон, вы прервали наш диалог», как мог бы. Просто сидел, глядя в свою тарелку. И покраснел. Едва заметно. Только кончики ушей. Но Хэсок, сидящий напротив, видел это с идеальной чёткостью. — Что ж, — Юнха поднялся, забирая поднос, — у меня ещё дела. Сонбэ Нам, увидимся позже. Он ушел плавной, величавой походкой, украдкой выдававшей его напряжение слишком резкой линией плеч, и за столом остались только двое. Джуён так и не поднял глаз. Его палочки замерли над тарелкой. — Ты что делаешь? — тихо спросил он. — Ем, — ответил Хэсок невозмутимо. — Здесь. Сейчас. За этим столом. — А что такого? — он поднял бровь. — Я курсант. Ты курсант. Столовая общая. Устав не запрещает мне сидеть напротив тебя. Или запрещает? Джуён наконец поднял взгляд. В его глазах была целая гамма эмоций: растерянность, раздражение, смущение, — но при всем при этом он не выглядел так, будто собирался убить Хэсока за эту вольность, и это Хэсок уже счел своим достижением. — Не запрещает, — выдавил Джуён наконец. — Ну вот. — Хэсок улыбнулся, принимаясь за еду. — Тогда не вижу проблемы. И оба замолчали. Но тишина эта была не неловкой. Она была — Хэсок с удивлением это понял — почти уютной. И он подумал, что, возможно, сидеть напротив Джуёна в столовой ему нравится даже больше, чем укладывать его на лопатки в пустом зале. И что теперь он будет делать это с регулярностью, чтобы Ро Юнха не расслаблялся. *** К концу второй недели осень окончательно вступила в права. Ноябрьский холод потихоньку пробирался даже сквозь бетонные стены академии, и курсанты кутались в форменные шинели на плацу, выдыхая облачка пара. Дни стали короче, ночи — темнее, а тренировки — интенсивнее. Оставалось два месяца до зимних зачётов, и весь курс жил в ритме подготовки: тактика, симуляции, физические нормативы, строевая. Звено «Альфа» держало планку, как всегда, но теперь в их строю была переменная, которую никто не мог просчитать до конца. Чон Хэсок по-прежнему был лучшим, стабильно, без срывов, и по-прежнему оставался загадкой. Для всех, кроме одного человека. Нам Джуён сидел в своей комнате, когда на нейроинтерфейс пришёл вызов. Короткий, сухой текст, отобразившийся прямо на сетчатке: «Староста Нам. В 19:00. Кабинет куратора. Подполковник Пак». Он знал, что этот вызов придёт. Ждал его с первого дня. С того самого утра, когда сам сказал куратору: «Я возьму его под личный контроль». С тех пор прошло две недели. Две недели, за которые его мир перевернулся. Две недели, за которые он ни разу не доложил куратору о ходе «приструнивания» новобранца. Он встал, одёрнул китель, проверил форму — безупречна. Лицо — спокойное. Дыхание — ровное. По крайней мере, внешне. Внутри же всё сжалось в тугой, холодный ком. Он никогда не врал начальству. Ни разу за всю свою карьеру в академии. Его показатели послушания — 99.8% — были рекордными именно потому, что он никогда не давал системе повода сомневаться. И теперь он собирался перечеркнуть это ради человека, который даже не был ему другом, просто потому что уже не мог иначе. Кабинет подполковника Пака встретил Джуёна всё теми же тонированными до черноты окнами с голограммой умиротворяющей природы, панелями с данными на стенах и тонким запахом чая — единственным, что делало его чуть более живым и уютным, чем остальные помещения Академии. Подполковник Пак сидел за столом, подперев подбородок рукой, и смотрел на Джуёна с тем же усталым, изучающим выражением, что и две недели назад. — Курсант Нам, — он жестом указал на стул напротив своего стола. — Прошу. Джуён сел. Спина прямая, руки на коленях. Идеальный курсант. Пак откинулся в кресле. Несколько секунд он просто тяжело, ожидающе смотрел на Джуёна, и от этого взгляда Джуён каждый раз, еще со времен интерната, едва заметно ёжился. — Две недели, — произнёс он наконец. — Ты взял Чон Хэсока под личный контроль две недели назад. Я ждал отчёта. Отчёта нет. — Виноват, сонсэнним, — ровно ответил Джуён. — Я планировал подать рапорт после завершения испытательного периода. Полагал, что двух недель недостаточно для объективной оценки. — Похвальная основательность, — Пак чуть усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Однако я вызвал тебя не чтобы отчитывать. Я хочу услышать устный доклад. Неформально. Как он? Этот Чон Хэсок? Джуён сглотнул. Горло было сухим. — Он… справляется, — начал он, тщательно подбирая слова. — Показатели стабильны. Дисциплина в рамках допустимого. Инцидентов, не считая нарушения формы в первый день, не было. — Это я вижу на графиках, — перебил его Пак. — Показатели Хэсока… впечатляющие. Его физические данные за гранью. Дисциплина за последнюю неделю — идеальная. Почти как у вас. — Он сделал паузу и прищурился. — Это подозрительно. Джуён не дрогнул. По крайней мере, внешне. — Вы помните, что я говорил вам две недели назад? — Пак подался вперёд, складывая руки на столе, принципиально переходя на «вы», тем самым заставляя Джуёна инстинктивно сжаться еще сильнее. — «Иногда пережатый шланг лопается громче». Я ожидал, что Хэсок будет сопротивляться. Что он… не будет вписываться. Что он создаст проблемы. А вместо этого — идеальный курсант. Как это объяснить? Джуён молчал. Потому что правда была невозможна. «Он не идеальный. Его чип мёртв. Он генерирует подставные сигналы. Он взломал систему ещё до того, как поступил. И я покрываю его». — Я применил к нему индивидуальный подход, — сказал он наконец. — Стандартные методы наказания через К-NET оказались… малоэффективны. У него высокий болевой порог. Пришлось искать другие рычаги. — Какие именно? — Личный контакт. Беседы. Я сделал упор не на наказание, а на… убеждение. Пак долго смотрел на него. Слишком долго. Тревога, гадкая и цепкая, миллионами маленьких жуков стала расползаться по телу Джуёна, становясь всё невыносимее с каждой секундой этого молчания. — Убеждение, — наконец повторил куратор медленно. — Вы хотите сказать, что просто поговорили с ним, и он стал идеальным курсантом? Тот самый Чон Хэсок, о котором мне докладывали, что он дважды чуть не развёл драку в тренировочном лагере, до того, как попасть сюда? Который на построении после прибытия стоял с таким лицом, будто ему все должны? Джуён почувствовал, как кровь приливает к лицу, а затем быстро рушится куда-то вниз, заставляя потеть ладони. Он ничего не мог с этим поделать. — Я не говорил, что это было просто, сонсэнним. — Не сомневаюсь. — Пак откинулся обратно и вздохнул. — Вы знаете, почему я отдал его вам, Джуён? — Потому что вы… — Джуён запнулся. —  доверяете мне, сонсэнним. — Доверяю. Но не только поэтому. — Куратор понизил голос, и в нём зазвучала странная, почти отеческая интонация. — Я знаю таких, как он. Талантливые, дерзкие, не признающие авторитетов. Они либо становятся лучшими офицерами, либо превращаются в угрозу для системы. Третьего не дано. Я надеялся, что вы сумеете его… приручить. Направить. Но теперь, — он снова прищурился, — я начинаю сомневаться. Не в нём — в вас. Джуён замер. Сердце пропустило удар. — Во мне, сонсэнним? — Вы нервничаете, — Пак кивнул на его пальцы, которые Джуён, сам того не замечая, сжимал в кулак. — Вы, Нам Джуён, образцовый курсант, сидите передо мной и нервничаете. Я вижу ваши показатели, — он демонстративно вывел биометрию Джуёна на голлограмную панель на соседней стене. Пульс 98. Дыхание учащенное. — И вы ни разу не посмотрели мне в глаза с тех пор, как заговорили о Хэсоке. Джуён заставил себя поднять взгляд. Это было трудно — труднее, чем любой спарринг с Хэсоком. — Я просто не ожидал, что отчет по курсанту Чону понадобится так скоро, сонсэнним. Если бы я знал заранее, я бы подготовил подробный рапорт. Поэтому я немного сбит с толку. Приношу свои извинения. Пак не поверил. Это было видно по его лицу. — Я доверил вам это дело не просто так, Джуён, — произнёс он, и его голос стал жёстче. — Вы — лучший курсант академии. Ваш рекорд послушания — гордость курса. Я знаю вашу историю. Знаю, что система для вас — не просто слово. Именно поэтому я поручил Хэсока вам. Я думал: если кто и сможет переломать его волю, не сломав его самого, — это вы. Он сделал паузу и впился в Джуёна взглядом с холодной, испытующей силой. — Но теперь я вижу: что-то изменилось. Не в нём. Я уверен, что он просто играет послушание. В вас. Он что-то вам говорил? Запудрил мозги своими уличными штучками? — Нет, сонсэнним, — Джуён говорил ровно, но внутри у него всё дрожало. — Ничего подобного. — Тогда что? — Пак хлопнул ладонью по столу. — Объясни мне, почему ты выглядишь так, будто что-то недоговариваешь? Повисла вязкая, густая, как тина, тишина. Джуён слышал собственное сердцебиение прямо посреди горла, словно он вот-вот выплюнет сердце прямо на стол. Он мог бы сейчас рассказать всё. Мог бы выложить правду о чипе, о тренировках, о том, что он покрывает Хэсока уже две недели. Это было бы правильно. По уставу. По протоколу. По всему, во что он верил. Но он не мог. Потому что где-то глубоко, под слоями стали и дисциплины, жило другое знание. Знание о том, что Хэсок не враг. Что система, которую он защищает, выбросила бы этого парня на свалку ещё до того, как он успел бы доказать, чего стоит. Что их тайные тренировки — это не нарушение, а… что-то правильное. Что-то, чего у Джуёна не было никогда в жизни. — Я не скрываю ничего, что угрожало бы академии или курсу, — произнёс он наконец, и это была самая тщательно сформулированная полуправда в его жизни. — Курсант Чон Хэсок находится под контролем. Его показатели растут. На данный момент он не представляет угрозы. Если я и нервничаю, то только потому, что не хочу делать поспешных выводов. Как только курсант Чон проявит признаки деструктивного поведения, я немедленно доложу вам, можете не сомневаться. Пак долго смотрел на него, но на этот раз Джуён выдержал его взгляд без колебаний. Тогда куратор медленно, очень медленно откинулся в кресле и вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Я не буду давить. Пока. Но запомни, Джуён: я видел таких, как он. Они — мастера манипуляции. Держи его на расстоянии. — Я понял, сонсэнним. — Свободен. Джуён встал, поклонился и вышел. Его шаг, когда он удалялся, был твёрдым, но как только дверь закрылась за спиной, он прислонился к стене коридора и закрыл глаза. Руки трясло противной мелкой дрожью. Он лгал. Лгал куратору курса. Лгал офицеру, которому был обязан всем. Но он не выдал Хэсока. Почему-то, сейчас это казалось важнее. Он вернулся в казарму поздно. Шёл по коридорам, глядя прямо перед собой, и думал. О том, что Пак, наверное, прав: Хэсок — мастер манипуляции. Он влез в голову, в самую душу, и стал медленно, но верно выворачивать ее наизнанку. И Джуён искренне не понимал, как этому сопротивляться. Подходя к своей комнате, он замедлил шаг. Дверь комнаты 1007 была приоткрыта — узкая полоска света падала на ковёр. И изнутри доносился тихий, монотонный звук. Шелест страниц. Джуён остановился. Постоял секунду. Две. Три. А потом, сам не зная зачем, тихо постучал. Дверь открылась не сразу. Сначала за ней послышался шорох — книга, отложенная на тумбочку, — потом мягкие шаги, и только потом Хэсок появился на пороге. Он стоял в проёме, одетый по-домашнему: серая футболка, свободные штаны, волосы растрёпаны после душа. Он не улыбался. Просто смотрел на Джуёна, и в его лисьих глазах читалось что-то среднее между удивлением и осторожностью. — Сонбэ, — произнёс он, и это прозвучало не как обращение, а как вопрос. — Что-то случилось? Джуён стоял в коридоре, прямой как струна, и молчал. Он не знал, зачем постучал. Не знал, что сказать. Он просто шёл мимо — должен был пройти мимо, — но ноги сами остановились у этой двери, а рука сама поднялась. И теперь, глядя на Хэсока, он чувствовал себя голым. Хэсок цепко выхватил его реакцию, и в его лице что-то изменилось. — Заходи, — сказал он, отступая в сторону. И Джуён, к собственному удивлению, не стал спорить и молча шагнул вперед, в комнату, в которой был всего однажды, когда искал Хэсока по всей казарме. Тогда он не успел ничего рассмотреть. Теперь же его взгляд скользнул по полкам, по вещмешку, так и не распакованному, по старой книге на тумбочке с потрёпанным корешком, и по единственной личной вещи, которую Хэсок, видимо, привёз с собой: маленькой фотокарточке в деревянной рамке, прислонённой к настольной лампе. Двое людей на фоне моря. Рыбацкая лодка. Джуён отвёл взгляд, резко рухнул на край койки и запустил пальцы в волосы. Жест был совершенно неуставным, отчаянным, не старосты курса, а… он уже не знал, кого. Хэсок закрыл дверь. Медленно подошёл и сел на стул напротив, давая пространство. — Меня вызывал куратор, — пробормотал Джуён в пол. Голос его звучал глухо, надтреснуто. — Подполковник Пак. — Ну и что? — спросил Хэсок ровно. Джуён поднял голову. Его глаза, влажные, расширенные от паники и темные от усталости, вцепились взглядом в Хэсока почти отчаянно. — По поводу тебя. Повисла пауза. Тяжёлая, вязкая, полная всего, что они не говорили друг другу в прошлые две недели. Хэсок замер. Его лицо, обычно такое подвижное, живое, стало непроницаемым, и внутри у него медленно что-то холодело. Страх в глазах Джуёна был настоящим. Хэсок смотрел на его сгорбленные плечи, на дрожащие пальцы в волосах, на загнанное, почти больное выражение лица, и в голове у него пронеслась одна-единственная мысль: «Сдал». Не с осуждением. Не с гневом. Просто, с холодной, обречённой ясностью. Джуён был офицером. Настоящим. До мозга костей. И если куратор вызвал его и спросил напрямую, что он мог ответить? — Я соврал, — вдруг выдохнул Джуён. Хэсок моргнул. — Что? — Я соврал ему. — Джуён снова опустил голову, и его плечи задрожали. — Он спрашивал о твоих показателях. О дисциплине. О том, почему ты вдруг стал идеальным курсантом. Я сказал, что применил индивидуальный подход. Беседы. Убеждение. Что ты под контролем. Что никакой угрозы нет. Он замолчал, тяжело дыша. Его руки сжались в кулаки на коленях. — Я никогда не врал начальству, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Никогда. Ни разу. С тех пор как поступил в академию. С тех пор как… с детства. У меня рекорд послушания. Я — образцовый курсант. Я не вру. Это… Он замолчал. И Хэсок тоже молчал. Он смотрел на Джуёна — на этого идеального, несгибаемого, ледяного принца, который сейчас сидел на его койке и выглядел так, будто рассыпается на куски, — и в груди у него что-то сжалось. Сильно. До боли. Он слегка подался вперед и медленно, будто боясь спугнуть, положил ладонь на колено Джуёна. — Спасибо, — прошептал он. Джуён поднял голову. Их взгляды встретились. В глазах Хэсока не было ни насмешки, ни облегчения, ни той ленивой самоуверенности, с которой он дразнил старосту на плацу. Только благодарность. Чистая, искренняя, почти обнажённая. Джуён смотрел на него — секунду, две, три, пять, целую вечность, — и в его глазах что-то происходило. Что-то ломалось и одновременно вставало на место. Он чувствовал тепло ладони на своём колене. Чувствовал, как бешено колотится сердце. Чувствовал, как слова Пака — «Держи его на расстоянии» — сталкиваются с этой ладонью, с этим шёпотом, с этими глазами, и не могут победить. А потом он резко встал. Так резко, что Хэсок отдёрнул руку. — Мне нужно идти, — произнёс Джуён, не глядя на него. Голос снова стал ровным, почти металлическим, но под металлом пряталась дрожь. — Джуён-а… — Не сейчас, — Джуён шагнул к двери, но остановился, не дойдя. Он был напряжен, как никогда. Он стоял так несколько секунд, а потом тихо, почти неслышно добавил: — Подполковник Пак говорит, что ты опасен. Что тебе нельзя верить. Что ты… манипулятор. Он дрогнул, тут же жалея о собственных словах, и слабо, совсем чуть-чуть обернулся, так, что только профиль блеснул в полоске света от настольной лампы. — Прости, — голос дрогнул. — Я не должен был этого говорить. И быстро вышел, закрыв за собой дверь. Хэсок остался сидеть на стуле. В комнате было тихо — только гул климат-контроля и его собственное дыхание. Он посмотрел на свою ладонь, которая только что лежала на чужом колене. Сжал её в кулак. Разжал. — Блять, — прошептал он в пустоту. — Блять. Он не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Он привык быть наглым, самоуверенным, непробиваемым. Он привык играть. Но Джуён только что разбил все его привычки одним тихим, сломанным признанием. И Хэсок не знал, что с этим делать. Он знал только одно: абсолютно все в этой чертовой Академии принимают его за угрозу. Даже, казалось бы, непоколебимое начальство. Все, кроме Джуёна. *** На следующее утро Хэсок проснулся раньше обычного. За окном ещё стояла густая, предрассветная тьма, а он уже лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и прокручивал в голове вчерашний вечер. Снова и снова. Снова и снова. «Подполковник Пак говорит, что ты опасен». «Прости. Я не должен был этого говорить». Хэсок заставил себя отлепиться от кровати, встал, умылся, механически оделся. Китель застегнут, манжеты опущены, волосы зачесаны. Он делал это уже на автомате, не задумываясь, — и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: две недели назад он бы посмеялся над собой таким. А теперь это стало частью рутины. Он вышел в коридор ровно в 5:08. Последние дни они с Джуёном спускались на плац вместе. Это не было уговором, не было частью их странного ритуала — просто так выходило. Джуён выходил из своей комнаты ровно в тот момент, когда Хэсок закрывал свою дверь, и, обменявшись сдержанными «доброе утро», они шли по коридору плечом к плечу. Но сегодня Джуёна не было. Хэсок постоял у двери комнаты 1006. Прислушался. Тишина. Ни шагов, ни шороха. Он подождал минуту — впервые за всё время действительно ждал, — но дверь не открылась. Джуён либо уже ушёл, либо не собирался выходить. — Ладно, — тихо произнёс Хэсок в пустоту. — Понял. Он не был обижен. Не был раздражён. Он понимал: после вчерашнего Джуёну, вероятно, нужно побыть одному. Переварить. Собраться. Восстановить ту броню, которую он сам, Хэсок, методично пробивал последние две недели. И лезть сейчас со своим присутствием — значило сделать только хуже. Он спустился на плац один. Построение прошло как обычно, с той лишь разницей, что Джуён стоял во главе звена с каменным, непроницаемым лицом и ни разу не взглянул в его сторону. Хэсок не пытался поймать его взгляд. Он, даже безупречнее обычного, стоял в строю и смотрел прямо перед собой. Только мысленно он был в совсем другом месте — в маленькой комнате с бумажной книгой на тумбочке, где несколько часов назад Джуён сидел на его койке и дрожащим голосом говорил, что больше не знает, кто он такой. День тянулся бесконечно. Занятия сменяли друг друга — тактика, симуляции, строевая, — и Хэсок проходил их на автопилоте. Он всё ещё был лучшим, всё ещё показывал результаты, которые заставляли инструкторов качать головами, но мысли его были заняты одним: он не видел Джуёна с самого утра. Тот даже не то чтобы избегал конкретно Хэсока. Он просто был абсолютно тих. Даже первым сбегал с занятий, как только это становилось возможным, словно пытаясь сделать так, чтобы про его существование просто все забыли. Хотя бы на день. К обеду внутри скопилось напряжение, сотканное из смеси беспокойства, раздражения и странной, грызущей тоски. Хэсок машинально взял поднос, машинально встал в очередь, машинально оглядел зал. Джуён сидел на своём обычном месте, на этот раз один, ссутулившись чуть больше обычного, и ковырял палочками в тарелке. Выглядел он паршиво. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с зажатыми плечами. Будто не спал всю ночь. Хэсок сделал шаг в его сторону и тут же остановился. Вчера Джуён сказал «не сейчас». Вчера он выбежал из его комнаты, как из горящего здания. Сегодня он не вышел в коридор. Всё это значило одно: ему нужно расстояние. И Хэсок, хоть и ненавидел это каждой клеткой, собирался это расстояние дать. Он развернулся и сел за дальний стол, где уже сидели Тэян и Чонсу. И увидел, как к столу Джуёна подошёл Ро Юнха. Юнха двигался своей обычной плавной, гимнастической походкой — бесшумной, хищной. В руках у него был поднос, а на лице сверкала лёгкая, почти дружелюбная улыбка. Он опустился на скамью, не спрашивая разрешения, не давая Джуёну даже шанса избежать его компании. — Слушай, — начал он учтиво. — Я тебя с утра ищу. Ты какой-то… потерянный. Что-то случилось? Джуён покачал головой, не поднимая глаз от тарелки. — Ничего. Просто не выспался. — Не выспался, — повторил Юнха с лёгкой, понимающей усмешкой. — Сонбэ Нам, ты? Не выспался? Ты же у нас образец режима. Что-то тут не так. Он взял палочки и принялся за еду, но его хищный взгляд вцепился в старосту мёртвой хваткой и не отпускал ни на секунду. Юнха был терпелив, как змея, греющаяся на солнце. — Я смотрю, твой подопечный сегодня за другим столом сидит, — заметил он небрежно, кивая в сторону Хэсока. — Поссорились? Плечи Джуёна едва заметно дрогнули, но Юнха жадно уловил это движение. Попал. — Курсант Чон волен обедать там, где ему удобно, — ровно ответил Джуён. — Это не запрещено уставом. — Ну да, — Юнха не стал спорить. Он отправил в рот кусок рыбы и задумчиво прожевал. — Та ещё морока с ним, наверное, да? Тебе же поручили следить, чтобы он не набедокурил. А с такими, как Хэсок, нужно свечку держать… Джуён отвёл взгляд. — Я справляюсь. — Ну, рад это слышать, — Юнха отложил палочки и чуть развернулся к Джуёну всем корпусом. Теперь их локти почти соприкасались. — Но… слушай, сонбэ, можно я скажу прямо? По-дружески? Джуён не ответил, но и не отказался. Юнха воспринял это как разрешение. — Мне кажется, этот Чон Хэсок — тёмная лошадка. Все эти его показатели, резкое «исправление», идеальное поведение… — он понизил голос до доверительного шёпота, — это неестественно. Я понимаю, ты стараешься, ты его воспитываешь, ты выполняешь приказ. Но ты не думал, что он может… ну, притворяться? Играть роль? Втираться в доверие, чтобы потом использовать это? Джуён замер. Его палочки застыли над тарелкой. — Что ты имеешь в виду? — Ничего конкретного, — Юнха мягко, почти ласково улыбнулся. — Просто наблюдение. Ты у нас лучший курсант, староста, гордость академии. А он — льготник. Выскочка. И он с первого дня пытался вывести тебя из себя. А теперь вдруг шёлковый. Либо ты и правда гений педагогики, либо он что-то задумал. И я просто… беспокоюсь о тебе. По-дружески. Джуён смотрел на Юнха, и внутри у него всё переворачивалось. Слова Пака, сказанные вчера — «Я знаю таких, как он. Они — мастера манипуляции» — эхом отзывались в голове, и теперь Юнха, его товарищ по курсу, говорил почти то же самое. Почти теми же словами. — Всё в порядке, — произнёс он наконец, и голос его был холоднее, чем он хотел. — Но спасибо за беспокойство. — Всегда пожалуйста, — Юнха улыбнулся снова, и в его улыбке было что-то липкое. — Кстати, о тебе. Ты в последнее время сам на себя не похож. Выглядишь уставшим. Тренируешься слишком много? — Просто готовлюсь к зачётам. — Ну да. Зачёты. Джуён чувствовал себя так, будто его насильно, тисками разрывают на части. Ему хотелось просто встать, закончить этот разговор и, ничего не объясняя, уйти прочь. Прочь от этих слов, которые роем вертелись в его голове, не затыкаясь ни на мгновение. Они были правильными. С ними нужно была считаться. Но у Джуёна они не вызывали ничего кроме тошноты. Он поднял глаза и через всю столовую, поверх голов курсантов, встретился взглядом с Чон Хэсоком. Хэсок смотрел на него. Не на Юнха — на него. Его лицо было жёстким, словно каменным, и одновременно не выражало ни единой эмоции и выражало слишком много всего сразу. Он не притворялся расслабленным, не играл. В этом цепком, приковывающем к месту взгляде было всё: напряжение, злость, что-то похожее на ревность, которую он сам, наверное, не хотел признавать. И отчаянное, едва сдерживаемое желание вмешаться. Джуён смотрел на него, и сердце у него колотилось где-то в горле. Хэсок был зол, это было видно. Зол на Юнха? На него? На себя? Но под этой злостью было что-то ещё; что-то, что Джуён не мог назвать словами, но чувствовал. Хэсок защищал. Его, Джуёна. Не как старосту. Не как командира. Как человека. И это осознание ударило сильнее, чем все слова Ро Юнха вместе взятые. Хэсок, не отводя взгляда, медленно покачал головой. Жест вышел коротким, едва заметным. «Не слушай его». Или, может быть, что-то другое, что Джуён не разобрал, потому что перед глазами помутнело, и он отвёл взгляд первым. Юнха что-то говорил — кажется, о тактике на предстоящих зачётах, — но Джуён не слышал. Сомнения, до этого лозами расползшиеся по всему телу, как паразиты, казалось, намного ослабляли на нем свою хватку. — Сонбэ? — Юнха всё ещё говорил. — Ты меня слушаешь? — Да, — Джуён моргнул. — Прости. Задумался. — Я спросил: может, вечером вместе позанимаемся? Джуён ненадолго завис, а потом посмотрел на него, проморгавшись, и впервые заметил что-то подозрительное в его глазах. Что-то голодное, что было скрыто под слоем дружелюбия. — Не сегодня, — сказал он, выдавливая из себя неловкую улыбку, и встал из-за стола. — У меня дела. И ушёл, оставив Юнха одного с его недоеденным обедом и змеиной улыбкой, теперь державшейся на честном слове. Проходя мимо дальнего стола, он на секунду замедлил шаг. Их взгляды с Хэсоком встретились снова, теперь уже ближе, и в этот короткий миг Джуён увидел в его глазах не злость, а… страх. Тот самый, который Хэсок никогда не показывал ни на плацу, ни на ринге, ни в комнате. Страх, что Джуён сейчас выберет не его. Что Юнха и Пак окажутся правы. Что всё, что возникло между ними за эти две недели, рассыплется в прах. Джуён не сказал ни слова, просто прошёл мимо. Но когда он выходил из столовой, его плечи были чуть ровнее, чем минуту назад. И Хэсок это заметил. И медленно, едва слышно выдохнул. *** Последним занятием стояла стрельба. Стрельбище располагалось в подземном тире, глубоко под главным корпусом академии, и к концу занятия воздух здесь становился тяжёлым от пороховой взвеси, разогретого металла и усталости двух десятков курсантов. Огневые рубежи гасли один за другим, голографические мишени сворачивались в бледные пиксельные облака и исчезали. Хэсок стрелял сегодня хорошо. Даже отлично. Его результаты снова были в числе лучших, и он знал, что Джуён видел это. Видел, но не подошёл, не сказал ни слова, только коротко кивнул, проходя мимо с планшетом. Этот кивок мог означать что угодно. «Хорошая работа». «Я заметил». «Я всё ещё не знаю, как с тобой разговаривать». А теперь они оба были в раздевалке. Огромное помещение с рядами металлических шкафчиков, тусклым светом ламп и вечным запахом пота, оружейной смазки и дешёвого казённого мыла. Курсанты переодевались шумно, перебрасываясь фразами о всякой ерунде: о результатах стрельб, о зимних зачётах, о том, кто как потом будет проводить отпускные. Постепенно шум стихал. Хлопали дверцы шкафчиков. Стучали берцы. Голоса удалялись в коридор и гасли. Джуён переодевался медленно. Очень медленно. Хэсок видел это краем глаза, сам стоя у своего шкафчика в другом конце раздевалки. Джуён уже снял китель, повесил его на дверцу и теперь стоял в серой футболке, глядя куда-то в пространство. Его пальцы замерли на ремне. Лицо было отсутствующим и задумчивым, будто он решал в уме уравнение, которое не сходилось. Хэсок тоже не спешил. Он возился со шнуровкой берцев, которую уже дважды перезавязал, и пытался понять, что происходит. И вообще, и у него внутри. Там было всё сразу: тревога, раздражение, надежда, злость на Юнха, злость на себя за эту злость, и ещё что-то липкое и холодное, что поселилось там после вчерашнего вечера. Страх. Страх, что Джуён сейчас уйдёт, и они не поговорят, и сегодня вечером тренировки не будет, и завтра тоже, и всё, что они построили за эти две недели, развалится, как карточный домик. — Эй, Хэсок! — голос Тэяна раздался от двери. — Ты идёшь? Чонсу говорит, в третьем крыле сегодня опять армрестлинг. Хэсок обернулся. Тэян и Чонсу стояли в проходе, уже одетые, с сумками через плечо и с предвкушающими лицами. — Идите без меня, — сказал Хэсок. — Я ещё… кое-что доделаю. Тэян проследил за его быстрым, невольным взглядом, брошенным в другой конец раздевалки, где всё ещё стоял Джуён, и понимающе хмыкнул. — Ну, как скажешь, — он хлопнул Чонсу по плечу. — Пошли, Чонсу. Тут некоторым не до нас. — Что? Почему? — начал было Чонсу, но Тэян уже вытолкал его за дверь. Дверь закрылась, и в раздевалке стало тихо. Очень тихо. Хэсок стоял у своего шкафчика, Джуён — у своего. Их разделяло метров десять голого бетонного пола и несколько рядов металлических шкафчиков. Воздух был густым, спёртым, и в этой густоте каждое движение отдавалось эхом. Хэсок медленно закрыл дверцу шкафчика. Звук получился слишком громким. Джуён вздрогнул, едва заметно, но не обернулся. Тишина тянулась. Секунда. Две. Три. Пять. Они оба хотели заговорить. Джуён уже было повернул голову, но тут же отвернулся, как ошпаренный. И сам Хэсок хотел заговорить, но слова застряли в горле. Что сказать? «Давай забудем вчерашнее»? «Что тебе наговорил Юнха»? «Почему ты не вышел сегодня утром»? Всё это звучало слишком неправильно, слишком навязчиво. — Чон Хэсок, — глухо, неуверенно произнёс Джуён, — я… — Я… — начал Хэсок одновременно с ним. Оба резко замолчали. Неловко. Как два актёра, забывшие реплики. Джуён наконец обернулся, и Хэсок впервые за этот день смог его разглядеть. В слабом мертвенном свете раздевалки его мягкое, волевое лицо выглядело осунувшимся, усталым и бледным. Под глазами залегли тени. Он выглядел так, будто не спал всю ночь, и это странным образом делало его почти болезненно красивым. — Вчера, — начал Джуён, отводя глаза, — вчера я… — Ничего не было, — тихо перебил его Хэсок. Джуён поднял взгляд. Его глаза расширились, дрогнув ресницами, и он замер, чувствуя, как моментально пересыхает в горле. — Что? — Вчера ничего не было, — повторил Хэсок, и его голос прозвучал мягче, чем он сам ожидал. — Ты зашёл. Мы поговорили. Ты ушёл. Ничего особенного. Он смотрел на Джуёна и видел, как в его глазах что-то меняется. Напряжение, державшее плечи стальным корсетом, чуть ослабло. Джуён всё ещё выглядел растерянным, всё ещё был бледен, но теперь в его лице появилось слабое, ещё неокрепшее облегчение. Хэсок позволил себе легко улыбнуться уголками губ и шагнул ближе. — Сегодня как обычно? — спросил он. Джуён смотрел на него несколько долгих секунд. Потом коротко, отрывисто выдохнул — не то смешок, не то вздох, — и впервые за весь день на его губах мелькнуло что-то, похожее на улыбку, придав жизни бледному лицу. — Да, — сказал он. — Как обычно. Хэсок кивнул и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он на мгновение задержался и бросил через плечо: — И, Джуён-а… Не слушай никого. Особенно Ро Юнха. И вышел, не дожидаясь ответа.