Zero tolerance

Джуён не помнил, как добежал до кабинета куратора. Его ноги сами несли его по коридорам, через те самые переходы, которые он знал наизусть и которые сейчас казались ему враждебными. Он ворвался в кабинет без стука. Дверь ударилась о стену, и подполковник Пак, сидевший за столом и уже, видимо, ознакомленный с рапортом о происшествии, поднял голову. Его лицо было каменным, но в глазах, что смотрели на Джуёна с отеческой гордостью все эти годы, горел холодный, с трудом сдерживаемый гнев. — Курсант Нам, — произнёс он ледяным тоном, — вы забыли, как стучать? — Какое наказание ему припишут? — выдохнул Джуён, даже не попытавшись извиниться. Его грудь вздымалась, дыхание было частым, рваным, будто он задыхался, и он стоял посреди кабинета, не вытянувшись по стойке смирно, не отдав честь, не соблюдая ни единого протокола. Ему было плевать. Пак медленно отложил планшет и поднялся. Его рост, его выправка, его холодный, пронизывающий взгляд — всё это должно было заставить любого курсанта съёжиться. Но Джуён не съёжился. Он смотрел куратору прямо в глаза, и в его взгляде не было ни страха, ни подобострастия. Только отчаяние. — Сутки отключения, — отчеканил Пак. — Стандартное наказание для рецидивистов. Курсант Чон уже был наказан изоляцией. Теперь — следующая мера. Джуён похолодел. Весь воздух разом вышел из его лёгких, и на мгновение ему показалось, что пол уходит из-под ног. Сутки отключения. То самое наказание. То, от которого не оправился предыдущий жилец комнаты 1007. То, которое ломало людей, оставляя после себя пустые оболочки с трясущимися руками и остекленевшим взглядом. — Нет, — выдохнул он, и его голос сорвался. — Нет, сонсэнним, вы не можете. Чон Хэсок может стать лучшим. Вы сами говорили это. Вы говорили, что он станет лучшим бойцом, которого видела Корейская армия. Но если его отключат на сутки… если он сломается… если… — Довольно! — голос Пака хлестнул, как удар бича. Он хлопнул ладонью по столу, и его лицо, обычно такое сдержанное, исказилось гневом. — Я достаточно слушал тебя, Джуён. Я доверил тебе этого льготника. Я верил, что ты сделаешь из него бойца. А что я вижу? Ты превратился в мямлю. — Тогда накажите меня! — перебил его Джуён, и его голос зазвенел от отчаяния. — Это я виноват. Я не остановил драку. Я был там, я мог… я должен был… это моя вина. Отключите меня. На сутки. На двое. На сколько угодно. Но не его. Пожалуйста. На глазах у него навернулись слёзы. Настоящие, горячие, обжигающие. Он моргнул, и одна слеза скатилась по щеке, оставляя мокрую дорожку. Он не вытирал её. Он стоял перед куратором — образцовый курсант, гордость академии, человек, который никогда не позволял себе излишние проявления эмоций, — и плакал. Пака это не растрогало. Его это взбесило. Его морщинистый лоб нахмурился, и впалые глаза превратились тонкие, осуждающие щелочки. Он смотрел на Джуёна, на его мокрое лицо и дрожащие губы, и видел то, что боялся увидеть с самого начала. Джуён не просто не смог «усмирить» Хэсока. Он привязался к нему. По-настоящему. Глубоко. Так, как не должен был. — Довольно, — повторил он. Его голос стал тише, и он показательно снова перешёл на официоз, от чего стало только страшнее. — Вы забываетесь, курсант Нам. Вы позволяете эмоциям управлять вами. Вы ставите какого-то льготника выше своего долга, выше своей чести, выше системы, которая дала вам всё. Я разочарован. Глубоко разочарован. Он выпрямился и, глядя на Джуёна сверху вниз, произнёс приговор: — Более того. Поскольку вы так печётесь о курсанте Чоне, я поручаю вам личный контроль за мерой исполнения наказания. Вы лично проследите, чтобы отключение прошло по протоколу. Может быть, это напомнит вам, что следует за несоблюдением устава. Выполнять. Джуён замер. Его лицо побелело так, что даже губы стали бескровными. Он смотрел на Пака, и в его глазах, которые только что обречённо, умоляюще обращались к человеку, которого он считал своим наставником, сверкая от слёз, медленно гас последний огонёк. Ему только что приказали лично присутствовать при пытке человека, который был ему дороже всех на свете. Не просто наблюдать — контролировать. Быть частью этого. Он медленно, как робот, выпрямился, и его спина снова налилась сталью. В этом не было заслуги дисциплины — она просто встала колом от шока. — Есть, — произнёс он тихим, безжизненным голосом. — Разрешите идти? — Идите, — бросил Пак, отворачиваясь. Джуён вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. В коридоре было тихо, пусто, как в вакууме, словно все офицеры, все курсанты, весь оставшийся мир перестал существовать по щелчку после приказа подполковника Пака. Джуён прислонился спиной к холодной стене, чувствуя, как внутри всё рушится. Даже его собственный скелет перестал быть опорой, и Джуёну казалось, что его кости пошли трещинами и посыпались прямо внутри тела. Он должен будет смотреть. Смотреть, как Хэсока отключают. Смотреть, как он корчится в пустоте собственного сознания. Смотреть и ничего не делать. Он закрыл лицо ладонями, пытаясь справиться с дрожью, которая сотрясала всё его тело. Он цеплялся за единственную мысль, которая ещё теплилась где-то на задворках сознания, как последний уголёк в погасшем костре. Чип. Чип Хэсока. Он не работал. Он никогда не работал. Все эти недели, все эти разряды, которые Джуён посылал ему на плацу, — всё это было фикцией, игрой, фальшивкой, которую Хэсок сгенерировал сам. Если на него не действовали базовые наказания, если он так легко обходил систему каждый день, каждую минуту, значит, и это наказание не подействует. Значит, всё, что делало Хэсока Хэсоком, не будет раздавлено этой машиной. Значит, он выдержит. Джуён повторял это про себя, как мантру, способную отогнать реальность, но реальность не отступала. Она стояла перед ним, тяжёлая, неумолимая, в виде массивной двери в конце карцерного коридора. Сам коридор, где располагались камеры для исполнения наказаний, был длинным, узким и тускло освещённым редкими, забранными решётками плафонами, которые отбрасывали на бетонный пол дрожащие жёлтые круги. Джуён шёл по этому коридору, и каждый его шаг отдавался гулким, одиноким эхом, которое летело вперёд, опережая его, и возвращалось обратно, будто насмехаясь. Ноги были ватными, непослушными, и ему приходилось прилагать усилие, чтобы переставлять их — одну за другой, одну за другой, — как будто он шагал не по твёрдому полу, а по колено в ледяной воде. Он остановился перед заветной дверью. «Камера 3. Исполнение наказаний. Доступ только уполномоченному персоналу». Он приложил к сканеру мастер-карту, и замок щёлкнул, открываясь. Дверь скользнула в сторону, и Джуён вошёл. Камера была маленькой, стерильной, без единого окна. Её перегораживала стена из матового стекла со специальным покрытием, с одной стороны прозрачным, с другой непроницаемым, и это стекло делило помещение на две неравные части. В той, что была меньше, находился сейчас Джуён: узкое пространство с монитором, показывающим биометрию заключённого, с динамиками для связи и с единственным стулом, на который он даже не взглянул. В той, что была больше, в камере, находился Хэсок. Он сидел на металлическом стуле, привинченном к полу, и его руки, всё ещё стянутые технологичными наручниками, были прикованы к подлокотникам. Его поза была расслабленной — пожалуй, даже слишком расслабленной для человека, которого только что повязали и приготовили к самому страшному наказанию, которое знала система. Он сидел, откинувшись спиной к холодной спинке стула, и смотрел прямо перед собой, на матовое стекло, за которым, как он думал, никого не было, с выражением спокойного, почти ленивого ожидания. Джуён стоял у стекла, прижав ладонь к холодной поверхности, и смотрел на него. Он видел каждую чёрточку его лица: острые скулы, лисьи глаза, нахальный изгиб губ, — но Хэсок не видел его. Для него стекло было непроницаемым. Он не знал, что по ту сторону стоит Джуён. — Курсант Нам, — раздался голос за спиной. Джуён обернулся. В дверях стоял начальник охранного патруля смены — высокий, массивный офицер лет пятидесяти с усталым лицом и нашивками, которые выдавали в нём человека, прослужившего в этой системе не один десяток лет. Он держал в руках планшет и смотрел на Джуёна без особого интереса, с тем профессиональным равнодушием, которое вырабатывается у людей, привыкших исполнять наказания. — Я приведу меру в силу, — произнёс он ровным, будничным тоном, — убежусь, что она сработала, и удалюсь. После этого нарушитель останется на вашем наблюдении. Вопросы есть? — Нет, — ответил Джуён глухо, как из-под воды. Офицер кивнул, подошёл к панели управления и нажал несколько кнопок, и Джуён тут же, как по команде, всем телом подался вперёд, впиваясь побелевшими пальцами в холодный край панели. Его взгляд, острый, отчаянный, полный молитвы, которую он не умел облечь в слова, приковался к стеклу. Он не дышал. Он не моргал. Всё его существо сузилось до одной-единственной точки — до фигуры Хэсока по ту сторону, до его лица, которое он знал лучше, чем своё собственное. «Пожалуйста, — билось в висках, — пожалуйста, пусть это не сработает. Ты же говорил, что их наказания на тебя не действуют. Ты же говорил. Ты обещал. Ты не можешь просто взять и…» Система издала низкий, вибрирующий гул, который прокатился по камере и отдался в зубах, и в следующее мгновение тело Хэсока пронзило, словно невидимый электрический разряд прошёл сквозь каждую мышцу. Его спина, только что расслабленно прижатая к стене, выгнулась дугой, его плечи рванулись назад, ударившись о металл с глухим, влажным стуком, и его пальцы, скованные наручниками, сжались в кулаки, побелели и тут же разжались. Его рот приоткрылся в беззвучном крике, который так и не родился, застряв где-то в горле, и это было страшнее любого звука — эта абсолютная, мёртвая тишина, в которой тонуло всё. А потом его лисьи, вечно насмешливые, вечно живые глаза, которые Джуён помнил горящими азартом на ринге, тёплыми под снегом на крыше, дерзкими во время очередной наглой шутки, остекленели. В один миг, в одну долю секунды, они стали пустыми, как два запотевших стёклышка. Зрачки расширились неестественно, застыли, перестали реагировать на свет. Голова Хэсока медленно, неудержимо, как у сломанной куклы, упала на грудь, и его тело обмякло, оседая на скамье, будто из него разом вынули все кости. На мониторе вспыхнули цифры: мозговая активность — ноль. Пульс — 42. Система отрапортовала что-то бесстрастным, синтезированным голосом, но Джуён не слышал её. Он стоял, замерев, прижав ладонь к холодному стеклу, и чувствовал, как внутри у него всё медленно, мучительно обрывается, словно кто-то перерезает натянутый канат, жилу за жилой. Он всё ещё надеялся. Он повторял про себя, как заклинание: «Он играет. Он всегда играл. Он гений. Он обманывал систему месяцами. Он и сейчас обманывает. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста». Начальник охраны что-то сказал — кажется, попрощался, кажется, вышел, — но Джуён не услышал ни слова. Для него мир съёжился до размеров этой камеры, до этого стекла, до этой обмякшей фигуры на скамье. Он ждал. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Он ждал, что Хэсок сейчас поднимет голову и подмигнёт ему нахально, дерзко, как всегда. Ждал, что его губы растянутся в знакомой усмешке. Ждал, что он скажет: «Ну ты и попался, Джуён-а. Я же говорил: их наказания на меня не действуют». Но Хэсок не шевелился. Джуён медленно, заторможенно, как во сне, протянул руку к панели управления. Его пальцы дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, которая сотрясала всю кисть, и он дважды промахнулся мимо кнопки включения динамиков, прежде чем сумел нажать её. Короткий электронный писк разнёсся по камере, и он заговорил. Его голос, сорванный, хриплый, неузнаваемый, сам рвался из горла помимо его воли: — Хэсок-а… Хэсок-а, они все ушли. Здесь только я. Только я, слышишь? Ты можешь не притворяться. Ты можешь… — он запнулся, сглотнул ком в горле и продолжил, быстрее, отчаяннее: — …ты можешь открыть глаза. Пожалуйста. Пожалуйста, открой глаза. Ты же говорил, что их наказания на тебя не действуют. Ты говорил мне не бояться. А я… я боюсь, Хэсок-а. Я очень боюсь. Пожалуйста. Тишина. Только тишина, густая и вязкая, как кровь. Хэсок не шевелился. Его голова всё так же свисала на грудь. Его пальцы, скованные наручниками, были неподвижны. Его грудь вздымалась и опускалась так слабо, что Джуён не сразу это заметил, и только показатели на мониторе служили единственным подтверждением, что Хэсок не умер. — Хэсок, — позвал он снова, и его голос стал выше, тоньше, почти плачущим. — Хэсок, не делай этого со мной. Не надо. Ты же… ты же сильный. Ты сам говорил. Ты из Пусана. Ты дрался с десяти лет. Какая-то машина не может тебя сломать. Не может. Слышишь? Я не верю. Я не верю, что ты… — он осёкся, зажмурился, и по его щеке скатилась слеза, за ней вторая, за ней третья, горячие, обжигающие, неудержимые, — …что ты не притворяешься. Ты всегда притворяешься. Всегда. Вот и сейчас. Ну же. Подмигни мне. Скажи что-нибудь. Скажи, что я скучный. Скажи, что у меня нет чувства юмора. Что угодно. Что угодно, Хэсок-а. Только не молчи. Он нажимал кнопку динамика снова, и снова, и снова, будто это могло что-то изменить, будто его голос мог пробиться сквозь ту пустоту, в которую погрузили Хэсока, и мерзкий, пронизывающий стенки черепа писк динамиков звучал в голове нонстопом, как навязчивая мелодия. Он залез под кожу, вклинился между костей, закрался в самую сердцевину диафрагмы, не давая дышать. И тогда Джуён замолчал. Его голос иссяк, сорвался, утонул в рыдании, которое он не мог больше сдерживать. Он стоял у стекла, прижавшись лбом к холодной поверхности, и беззвучно плакал крупными, горячими слезами, которые капали на панель управления, на его собственную форму, на пол. Он плакал, как не плакал никогда в жизни, и не от боли, не от страха, а от бессильной, невыносимой любви, которая только сейчас, перед этим остекленевшим взглядом, осознала себя полностью. Но толку от этой любви, если она не может пробиться сквозь стекло? Если Хэсок по-прежнему сидит там, не реагируя, как живой труп? Толку от неё, если она не способна никого спасти, но режет его собственное сердце на куски, заставляя истекать кровью? Слёзы текли безостановочно, оставляя на щеках мокрые дорожки, которые Джуён не вытирал, потому что не чувствовал их. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этой чудовищной, разрывающей грудь изнутри боли, которая поселилась где-то за грудиной и теперь пульсировала там, как второе сердце, — больное, умирающее, но всё ещё бьющееся. Его лоб всё ещё был прижат к холодному стеклу, и от его дыхания на матовой поверхности расплывалось мутное пятно, которое медленно, с каждым вдохом, сужалось обратно, будто стекло дышало вместе с ним. — Пожалуйста, — прошептал он в последний раз, когда его охрипший голос был уже не голосом, а тенью голоса, шорохом, едва различимым даже для него самого. — Пожалуйста, Хэсок-а… Ответа не было. Только тишина — та самая, страшная, всепоглощающая. И цифры на мониторе, которые не менялись: пульс сорок, мозговая активность ноль. Система бесстрастно отсчитывала секунды изоляции, и каждая секунда была как удар ножом в одно и то же место. Джуён медленно сполз вниз. Его колени подогнулись, и он опустился на холодный бетонный пол, прижимаясь спиной к стене, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме этой боли. Он обхватил себя руками за плечи, как не делал с тех пор, как мать в последний раз обняла его перед тем, как её забрали, и замер, глядя перед собой остановившимся, пустым взглядом. Его тело сотрясала крупная дрожь, хотя в камере было не холодно. Холодно было у него внутри. Он вспомнил, как Хэсок сказал: «Их наказания на меня не действуют. Не бойся за меня». И он поверил. Он, Нам Джуён, который никогда никому не верил, — он поверил этому уличному мальчишке с мёртвым чипом в голове. Поверил — и теперь сидел на бетонном полу, глядя на его безжизненное тело, и это ощущалось как предательство. — Ты обещал, — прошептал он в пустоту, и его голос сорвался. — Ты обещал мне Сеул. Ты обещал мне Пусан. Звёзды. Море. Ты обещал, Хэсок-а. Ты не можешь просто взять и… ты не можешь… Он осёкся, зажмурился, и из-под его ресниц снова потекли слёзы. Он ненавидел себя за эти слёзы. Ненавидел за то, что не мог остановить их, как подобало офицеру. Но он больше не чувствовал себя офицером. Он чувствовал себя просто человеком; маленьким, растерянным, раздавленным, безумно, невыносимо одиноким человеком. — Если ты не очнёшься, — прошептал он, и его голос стал твёрже, хотя всё ещё дрожал, — я никогда тебе этого не прощу. Слышишь? Никогда. Потому что ты… потому что ты не имел права. Не имел права делать это со мной. Не имел права заставлять меня чувствовать всё это, а потом просто уйти. Ты слышишь? Ты слышишь меня?! Он ударил по стеклу — раз, другой, третий, — не чувствуя боли в разбитых костяшках. Стекло было толстым, непробиваемым, и оно даже не дрогнуло. Джуён замер, тяжело дыша, и его рука медленно соскользнула вниз, оставляя на матовой поверхности смазанный след. — Пожалуйста, — выдохнул он в последний раз, и это слово вместило в себя всё: всю его боль, весь его страх, всю его любовь, которая безнадёжно ревела под рёбрами. — Пожалуйста, вернись ко мне. Так прошёл час. Может, два. Может, сутки. Джуён сидел на холодном бетонном полу, привалившись спиной к стене, и не чувствовал ни холода, ни времени, ни собственного тела. Он смотрел прямо перед собой — не на стекло, за которым всё так же неподвижно, всё так же страшно безжизненно обмяк Хэсок, а куда-то сквозь него, в пустоту, которая медленно, неотвратимо затягивала его, как трясина. Слёзы давно высохли, оставив на щеках тонкие солевые дорожки, которые стягивали кожу при каждом движении, но он не двигался. Он сидел, обхватив колени руками, и медленно, поверхностно дышал, словно через силу, потому что даже дыхание теперь казалось ему непосильным. Время остановилось. В камере не было окон, и единственным источником света был мертвенный белый светодиод под потолком да монитор с биометрией, который всё так же бесстрастно отсчитывал секунды изоляции. Джуён не смотрел на монитор. Он боялся смотреть. Боялся увидеть, что цифры изменились; или, наоборот, что они не изменились. Он думал о том, что скажет Хэсоку, когда тот очнётся. Он должен очнуться. Должен. Джуён не мог представить себе мира, в котором Хэсок остался бы таким навсегда, с этими остекленевшими глазами, с этой пустотой вместо жизни. Нет, это было невозможно. Хэсок был слишком живым, слишком настоящим, слишком упрямым, чтобы какая-то машина могла стереть его. Он выдержит. Он всегда выдерживал. Замок на двери пискнул неожиданно, и этот резкий, электронный, совершенно чужеродный в мёртвой тишине камеры звук заставил Джуёна вздрогнуть и машинально поднять глаза. Дверь скользнула в сторону, и на пороге, тяжело дыша, возник Тэян. — Господи, сонбэ… — выдохнул он, и в его голосе было столько облегчения пополам с тревогой, что Джуёну на мгновение стало стыдно. Он быстро, по инерции, вытер лицо ладонью и поднялся на ноги. Мышцы затекли, спина ныла от долгого сидения на бетоне, но он заставил себя выпрямиться. Заставил себя принять тот самый облик, который был его бронёй все эти годы. Маска, за которой можно было спрятать что угодно. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, и его голос прозвучал почти ровно. Только лёгкая хрипотца выдавала недавние слёзы. Тэян шагнул в камеру, и дверь за ним закрылась. Его взгляд метался между Джуёном и матовым стеклом, за которым виднелась неподвижная фигура Хэсока, но когда он заговорил, его голос не дрогнул, и в этом была какая-то особенная, мужская твёрдость, которую Джуён оценил бы в другое время. — Я попросил куратора разрешить мне сменить караул, — сказал он. Джуён открыл было рот, чтобы возразить, но Тэян уже повернулся к стеклу. Его лицо болезненно дрогнуло, но он заставил себя смотреть. — Чёрт, — прошептал он, и это короткое, запрещённое уставом слово прозвучало как молитва. Джуён проследил за его взглядом и снова почувствовал ту же тупую, ноющую боль. Он быстро отвернулся. — Я не уйду, — сказал он. — Сонбэ, — Тэян повернулся к нему, и в его голосе зазвучала настойчивость, которой Джуён никогда у него не слышал, — вы здесь уже пять часов. Пять часов, сонбэ. Вы не ели, не пили, сидели всё это время на полу, я уверен. Если вы свалитесь, Хэсоку от этого легче не станет. Джуён покачал головой и медленно, словно больной, опустился на стул, глядя в стену. — Я должен быть здесь, — произнёс он тихо. — Когда он очнётся, я должен быть здесь. Тэян шагнул ближе и, помедлив, опустился на корточки рядом со стулом. Он никогда не позволял себе такой фамильярности со старшими, и Джуён видел, как ему трудно это даётся, но он всё равно сделал это. — Сонбэ Нам, — сказал он, стараясь звучать как можно мягче. — Я понимаю. Правда, понимаю. Но если вы не отдохнёте, вы не сможете помочь ему, когда он очнётся. А я обещаю вам: я буду здесь. Я не отойду от этого стекла ни на минуту. Если он шевельнётся, если он хоть ресницей дрогнет, я сразу вызову вас. Клянусь. Джуён поднял на него взгляд. Тэян смотрел на него серьёзно, без тени обычного легкомыслия. — Пять часов? — переспросил он. — Пять часов. Почти половина седьмого. Джуён медленно поднялся. Его ноги были ватными, а голова — пустой и гулкой, как колокол. Он бросил последний взгляд на стекло, за которым всё так же неподвижно сидел Хэсок, и внутри у него всё сжалось, но он заставил себя выйти и закрыть дверь. Резкий, противный грязно-жёлтый свет тут же резанул по глазам, и Джуён отшатнулся, вжавшись спиной в стену, не успев сделать и шаг. Он заставил себя выдохнуть и машинально ухватился за браслет управления на запястье, чтобы ощутить хоть каплю тошнотворной, но обыденности. Часы на экранчике браслета показывали ровно 18:20. Их время. Время, когда они каждый день встречались в тренировочном зале. Он не пошёл в казарму. Не пошёл в столовую. Его ноги сами понесли его в другое крыло, туда, где в этот час всегда было пусто и тихо; туда, где пахло матами и потом; туда, где он впервые по-настоящему увидел Хэсока. В тренировочный зал. Войдя, он направился не к основному рингу, возвышающемуся в центре, а к малому, у которого одиноко висела давно забытая, потрёпанная сотнями ударов груша. Он не стал включать верхний свет. Не стал переодеваться. Просто стянул китель, бросил его на скамью не глядя и остался в серой форменной футболке, которая уже прилипла к спине от пота. Он не помнил, когда успел вспотеть — наверное, ещё там, в камере, пока сидел на бетонном полу и дрожал, разрываясь на части. Он шагнул сразу к груше, поднял руки и, без разминки, без единой задней мысли, сразу же ударил. Первый удар вышел рваным, злым, не поставленным. Он вложил в него не технику, а всю ту боль, которая копилась в груди последние пять часов забытья и не находила выхода. Цепь, державшая грушу, жалобно звякнула. Он ударил снова — левой, правой, снова левой, — не считая, не думая, не выстраивая связки. Он бил, и перед глазами у него стояло лицо Хэсока. Но не такое, каким он видел его в камере, с остекленевшим взглядом, а другое, живое: как он ухмыляется на плацу, как подмигивает перед боем, как смотрит на него в полумраке, прижавшись разбитыми губами к его ладони. Удар. Ещё удар. Ещё. Пот заливал глаза, и он смаргивал его, не останавливаясь. Мышцы плеч горели, костяшки на правой руке, которые он содрал о стекло камеры, снова начали кровоточить, оставляя на коже груши тёмные пятна, но он не чувствовал боли. Боль была внутри, а её невозможно было выбить. Он бил, пока дыхание не стало рваным, пока лёгкие не начали гореть, пока руки не налились свинцом. Когда он наконец ударил в последний раз, вложив в удар всё, что у него осталось, груша с силой отлетела назад и закачалась на цепи, а сам Джуён, потеряв равновесие, рухнул на колени. Его грудь вздымалась бешено, словно он только что вынырнул из глубины, пот стекал по вискам, а пальцы, сжатые в кулаки, дрожали, разбитые и окровавленные. Он стоял на коленях посреди пустого ринга, в темноте, и чувствовал, как внутри, глубоко-глубоко, что-то медленно отпускает. Не исчезает, нет, просто перестаёт душить. Становится чуть легче. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы сделать вдох. Он не помнил, как добрался до душа. Не помнил, как стоял под ледяными струями, упершись лбом в холодный кафель, и смотрел, как вода, смешанная с потом и кровью из разбитых костяшек, стекает в слив, окрашивая белую эмаль в бледно-розовый. Не помнил, как добрел до своей комнаты, как рухнул на койку, не раздеваясь, даже не сняв берцев, и провалился в тяжелое, чёрное, лишенное сновидений беспамятство, которое было не отдыхом, а скорее временной смертью; короткой передышкой, которую измученное тело вырвало у измученного разума. Побудка вырвала его из этой черноты резко и безжалостно, как удар под дых. Сигнал К-NET прокатился по нейроинтерфейсу, и Джуён открыл глаза, чувствуя себя так, будто не спал вовсе. Голова была тяжелой, чугунной, мысли ворочались с трудом, а в груди по-прежнему сидела та самая тупая, ноющая боль, которая не прошла ни на секунду — просто затаилась на время сна и теперь вернулась, как вернулась бы старая, привычная рана. Он сел на койке, провел ладонями по лицу и заставил себя встать. Заставил себя одеться: форма, китель, берцы, всё по уставу. Вышел в коридор ровно за пять минут до построения, как делал это сотни раз до того. Плац встретил его декабрьским холодом и серым, низким небом, которое давило на плечи, как свинцовая плита. Он шёл к своему месту во главе звена, и курсанты расступались перед ним, как расступались всегда, но теперь в их взглядах было что-то новое. Не привычное почтение, не недавнее злорадство, а что-то третье, чего он не сразу смог распознать. Опаска? Сочувствие? Может быть, и то, и другое разом. Кто-то отводил глаза слишком быстро, кто-то, наоборот, смотрел слишком долго, и Джуён чувствовал эти взгляды кожей, но не реагировал. Он просто стоял, выпрямив спину, и смотрел прямо перед собой, туда, где обычно стоял Хэсок с едва заметной ухмылкой. Сегодня это место пустовало. Юнха на построении не было. Его, как узнал Джуён из короткого рапорта дежурного офицера, снова посадили в изоляцию в собственной комнате — стандартная мера для участников драки, пока следствие еще не закончено. При мысли об этом в груди у Джуёна что-то тупо, глухо заныло от несправедливости. Юнха, зачинщик, провокатор, человек, который методично и хладнокровно разрушал всё, что было дорого Джуёну, отделался изоляцией. А Хэсок… Джуён стиснул зубы, подавил этот укол горечи и заставил себя сосредоточиться на построении. Он отдавал команды, проверял строй, делал замечания, как всегда, и его голос звучал ровно, по-офицерски. Но внутри он ничего не чувствовал. Дружки Юнха — те, кто еще вчера сидели с ним за одним столом и ржали над грязными сплетнями, — сегодня были тихими и притихшими. Им было уже несмешно. Они видели, чем закончилась их игра, и теперь прятали глаза, когда Джуён проходил мимо, будто боялись, что он прочтет в их лицах вину, которую они сами едва осознавали. Джуён не смотрел на них. Ему было всё равно. Лекции тянулись бесконечно, как никогда раньше. Он сидел в аудитории, выпрямив спину и глядя на голографическую карту, которую разворачивал перед ними инструктор, но не видел ни карты, ни схем, ни тактических значков. Его мысли были далеко, там, в отдалённом крыле, в камере с матовым стеклом, где сейчас, вероятно, дежурил какой-то незнакомый офицер, сменивший Тэяна, равнодушно поглядывающий на монитор с биометрией. Хэсок был там. Всё еще там. А он, Джуён, сидел здесь, в аудитории, и делал вид, что слушает лекцию по тактике. От этого осознания внутри всё переворачивалось, но он заставлял себя сидеть ровно. Заставлял себя быть тем, кем он должен был быть, — старостой, показательным курсантом, примером. Даже если это разрывало его изнутри. Тэян и Чонсу несколько раз пытались поймать его взгляд. Тэян, сидевший через ряд, даже подошел на короткой перемене и что-то сказал — кажется, спросил, как он себя чувствует, — но Джуён ответил коротким «нормально» и отвернулся. Он видел их встревоженные, сочувствующие лица и не мог заставить себя ответить иначе. Не сейчас. Не тогда, когда каждая минута, проведенная не рядом с Хэсоком, казалась ему предательством. А потом лекция закончилась, и курсанты потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса и собирая планшеты. Джуён задержался у своего места, якобы внося в планшет какую-то информацию, которой на самом деле не существовало, просто чтобы занять руки и не думать о том, как сильно колотится сердце. И в этот момент к нему подбежал один из младших курсантов — совсем молодой, кажется, из пятого звена, — чьего имени Джуён даже не помнил. Он был запыхавшимся, явно бежал сюда через весь корпус, и его глаза, круглые и взволнованные, сияли. — Сонбэ Нам! — выпалил он, не успев даже отдышаться. — Сонбэ Нам, я только что видел… там, на десятом этаже… курсанта Чона. Его заводили обратно в комнату. Под конвоем, но он шёл сам. Джуён остолбенел. Слова курсанта долетели до него не сразу. Они словно преодолевали какое-то огромное расстояние, пробиваясь сквозь вату, которой был обложен его мозг с самого утра. Вернулся. Хэсок вернулся. Он жив, он в сознании, он на десятом этаже, за той самой дверью с номером 1007, которая ещё вчера вечером была заперта и пуста. Мысль эта должна была принести облегчение которое бы смыло всю боль прошедших суток, но вместо этого Джуён почувствовал, как внутри у него всё сжимается в тугой, ледяной ком. Он хотел броситься туда немедленно, сорваться с места и бежать, не разбирая дороги, как бежал вчера из кабинета Пака. Но ноги не слушались. Тело, только что функционировавшее на автопилоте, вдруг стало чужим, непослушным, приросшим к полу. В горле встал ком, который он не мог проглотить. Потому что внезапно, отчётливо, как удар под дых, он осознал: ему страшно. Ещё страшнее, чем в камере. Он боялся того, что увидит за этой дверью. Боялся, что Хэсок, который выйдет ему навстречу, будет не тем Хэсоком, которого он знал. Что сутки отключения сделали с ним то же, что сделали с теми, кого он видел: оставили оболочку, тело, которое дышит и ходит, но внутри — никого. Пустые глаза. Трясущиеся руки. Безжизненный голос. Джуён не знал, сможет ли он выдержать это. Не знал, что будет делать, если Хэсок посмотрит на него и не узнает. Или, хуже того, узнает, но не улыбнётся. Не подмигнёт. Не скажет «Джуён-а» с той особенной, тёплой интонацией, которая всегда заставляла его сердце биться чаще. Он сглотнул. Переспросил. Просто чтобы услышать эти слова ещё раз, чтобы дать себе время собраться. Курсант повторил, и Джуён, выдавив из себя «спасибо, что сообщил», отпустил его коротким кивком. Потом он развернулся и пошёл. Не побежал — пошёл. Ровным, контролируемым шагом. Слишком контролируемым. Тем самым шагом, который появлялся у него только в моменты, когда он едва держался.