Zero tolerance

В коридоре десятого этажа Джуён остановился у двери с номером 1007, и его сердце, которое до этого колотилось где-то в горле, вдруг замерло, а затем рухнуло вниз, в ледяную пустоту. Он поднял руку, чтобы постучать, и увидел, что его пальцы дрожат. Мелкой, неконтролируемой дрожью, как тогда, в камере, когда он пытался нажать кнопку динамика. Он сжал их в кулак, потом разжал. Потом, собрав всё мужество, которое у него оставалось, негромко позвал: — Хэсок-а?.. Это я. Джуён. Тишина. Ни шороха за дверью, ни звука шагов, ни скрипа койки. Ничего. Только далёкий гул вентиляции, который был здесь всегда и который сейчас казался оглушительно громким. Джуён прижался лбом к холодной двери, чувствуя, как горло сдавливает спазмом, который предшествует слезам, но он не заплакал. Он просто стоял так несколько долгих, бесконечных секунд, а потом дрожащими, как в лихорадке, руками вытащил из кармана мастер-карту старосты. Та звякнула о край сканера, когда он промахнулся мимо паза, и этот звук разнёсся по пустому коридору, словно крик. Он приложил карту снова, на этот раз попал. Замок пискнул, и дверь, щёлкнув, скользнула в сторону. В комнате было темно. Плотные шторы на окне были задёрнуты наглухо, не пропуская даже того скупого декабрьского света, что сочился сквозь облака в эти дни, и единственным источником света была та полоска из коридора, которая теперь падала на пол, на койку, на сгорбленную фигуру, замершую в углу. В воздухе стоял запах пыли, застоявшийся, спёртый, какой бывает в помещениях, где долго никто не жил, хотя Хэсок отсутствовал всего сутки. И в этом запахе было что-то тревожное, что-то, отчего сердце Джуёна сжалось ещё сильнее. Хэсок сидел, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом, и его поза была позой не человека, а раненого зверя, забившегося в самый тёмный угол, сжавшегося до невозможности. Когда свет коснулся его, он резко, болезненно вздрогнул всем телом и издал короткий, сдавленный звук, похожий на шипение. У Джуёна всё внутри перевернулось, и он тут же шагнул внутрь и закрыл за собой дверь, погружая комнату обратно в темноту — теперь кромешную, абсолютную, разрываемую только тонкой ниточкой света под дверью да едва заметным мерцанием датчиков на стенах. Ему было страшно. Господи, как ему было страшно. Он стоял, прижавшись спиной к двери, и не мог пошевелиться. Его глаза постепенно привыкали к темноте, и он видел, как Хэсок медленно, очень медленно поднимает голову. Его лицо было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами, которые казались почти чёрными на загорелой коже. Он щурился даже в темноте, будто любой свет, любой шорох, любое прикосновение ощущались теперь в тысячу раз острее, чем раньше. Его нервная система, только что вынырнувшая из пустоты, была обнажена до предела, и каждый звук, каждое движение причиняли ему почти физическую боль. — Джуён-а, — прохрипел Хэсок сорванным, надтреснутым голосом, будто он не говорил целую вечность, будто каждое слово давалось ему ценой невероятного усилия. — Подойди. Пожалуйста. Подойди ко мне. Джуён не помнил, как пересёк расстояние от двери до койки. Его ноги двигались сами как-то деревянно, совершенно неуклюже, и он опустился на край кровати, прямой, застывший, с лицом, на котором замерло всё то же ошарашенное, перепуганное выражение. Он не знал, что делать. Просто сидел, безвольный, опустошённый, и смотрел на Хэсока, не в силах ни пошевелиться, ни заговорить. И тогда Хэсок прильнул к нему. Он качнулся вперёд резко, почти отчаянно, и уткнулся лицом в грудь Джуёна, туда, где под тканью форменной футболки всё ещё билось сердце. Его руки, холодные и дрожащие, вцепились в полы кителя, сжали их в кулаках, и он часто, рвано задышал, хватая воздух так, словно только что вынырнул из ледяной воды. Он тёрся лицом о грудь Джуёна, как слепой котёнок, ищущий тепла, и в этом движении не было ни капли той нахальной чувственности, с которой он когда-то целовал его ладонь. Только тоска. Невыносимая, всепоглощающая, звериная тоска по живому прикосновению. — Всё так громко, — прошептал он, и его голос вибрировал где-то у самой груди Джуёна. — Так громко, Джуён-а. Свет… даже этот свет под дверью — он режет глаза, как нож. Я слышу, как твоё сердце бьётся. Я слышу всё, всё сразу. Я думал, я сойду с ума там, один, в темноте, без звуков, без… Он осёкся, и его плечи затряслись от той сухой, беззвучной дрожи, которая сотрясает тело, когда боль слишком велика, чтобы выплеснуть её наружу. Джуён сидел неподвижно. Его спина была прямой, руки безвольно лежали вдоль тела, и он смотрел в темноту перед собой широко распахнутыми, абсолютно пустыми глазами. У него не осталось сил. Все эмоции, которые он пережил за последние сутки, — паника, ужас, отчаяние, ярость, горе, — выжгли его изнутри до пепла. Он был пуст. Совершенно, звеняще пуст. И в этой пустоте он мог только сидеть и чувствовать, как Хэсок, живой и настоящий, вжимается в него всем телом. Он медленно поднял руку и опустил ладонь на затылок Хэсока. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Хэсок вздрогнул, будто его коснулись раскалённым железом. — Я здесь, — произнёс Джуён. Его голос был тихим и безжизненным, но это были первые слова, которые он смог из себя выдавить. Хэсок же говорил, не умолкая, и его голос, хриплый, сорванный, то взлетающий до лихорадочного шёпота, то падающий почти до беззвучного выдоха, заполнял тёмную комнату безудержным потоком. Он говорил, уткнувшись лбом в грудь Джуёна, и его дыхание, горячее и частое, обжигало даже сквозь ткань кителя. От него исходил жар — настоящий, физический, почти неестественный, как от печки. Хэсок пылал, как человек, в котором только что сгорело что-то огромное, и теперь от него остались только угли, всё ещё раскалённые, всё ещё живые. — Я не мог… — прошептал Хэсок, и его голос, хриплый и сломанный, прозвучал так близко, что Джуён почувствовал как шевелятся его губы через китель. — Я не мог дышать, Джуён-а. Там, внутри. Там была только пустота. Ты не представляешь. Ты не можешь представить. И мысли… они в этой пустоте становятся такими громкими. Такими невыносимо громкими, когда вокруг тишина. Я думал, что сойду с ума. Он говорил быстро, сбивчиво, и его слова сбивались друг о друга, как волны в шторм. Его пальцы, вцепившиеся в китель, то сжимались, то разжимались, то снова сжимались, будто он проверял, что ткань всё ещё здесь, что Джуён всё ещё здесь, что мир всё ещё реален. Джуён слушал его, и внутри у него всё сдавливало невидимой, безжалостной рукой, которая сжала его внутренности в тугой ком и не отпускала. Его распирало от чувств, которым он не мог дать выхода: от боли за Хэсока, от ярости на систему, от вины, от нежности, от любви — такой огромной, такой всепоглощающей, что она не помещалась в груди и рвалась наружу, не находя выхода. Но он не мог ничего выдать. Не мог ни заплакать, ни закричать, ни сказать тех слов, которые, наверное, должен был сказать. Он сидел, прямой и окаменевший, и чувствовал, как эта невысказанная, невыплаканная любовь душит его, как удавка. — Ты холодный, — прошептал Хэсок, не поднимая головы. Его губы скользнули по ткани кителя, и от этого движения по телу Джуёна пробежала дрожь. — Ты всегда был холодный. Как лёд. Я думал, ты никогда не растаешь. А потом ты заплакал. Там, за стеклом. Ты плакал из-за меня, я слышал. И я… я хотел дотянуться до тебя. Хотел коснуться. Но меня не было. Он снова задрожал, теперь сильнее, всем телом, и его руки, отпустив китель, обвились вокруг талии Джуёна, сжимая так крепко, что тот сдавленно ахнул. Хэсок вжался в него всем собой, как вжимаются в единственную опору посреди землетрясения, и его лицо уткнулось куда-то в изгиб шеи, где кожа была тонкой и где бился пульс. Джуён чувствовал его горячее, влажное, частое дыхание прямо у своего горла. Чувствовал, как его ресницы щекочут кожу. Чувствовал, будто он сам медленно, но неумолимо начинает плавиться под чужим жаром. Постепенно дрожь, сотрясавшая тело Хэсока, начала стихать. Его хватка на талии Джуёна ослабла, плечи опустились, дыхание стало глубже и ровнее, и он больше не вжимался в него с той отчаянной, почти животной силой, с какой цеплялся за него несколько минут назад. Он всё ещё был горячим, но теперь это тепло было ровным, спокойным, как жар от углей, а не от бушующего пламени. Дыхание, которое обжигало шею Джуёна, горячими, частыми толчками, стало глубже. Джуён всё ещё молчал, но его рука невольно, не подчиняясь мозгу, легла Хэсоку на спину. Скользнула по лопаткам, по позвоночнику, по острым выступам позвонков, которые проступали под тканью майки, и остановилась на пояснице. Прикосновение было лёгким, почти робким, но Хэсок отозвался на него мгновенно, и его тело чуть податливее прижалось к Джуёну. — Прости, — прошептал Хэсок, не поднимая головы. Его голос всё ещё был хриплым, но в нём уже не было той надрывной, отчаянной ноты, которая разрывала Джуёну сердце час назад. — Я, наверное, выгляжу как полный псих. Набрасываюсь на тебя, трясусь, несу какую-то чушь. Ты, наверное, думаешь, что я… — Нет, — просто перебил его Джуён. Хэсок замолчал, но теперь это молчание было другим. Не напряжённым, а задумчивым. Джуён чувствовал, как его ресницы снова коснулись кожи, как его губы чуть шевельнулись, будто он хотел что-то добавить, но передумал. А потом он медленно, нехотя отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть Джуёну в лицо. В тусклом свете, пробивавшемся из-под двери, его лицо было бледным, измождённым, с тёмными кругами под глазами и запёкшейся ранкой на губе, которая так и не зажила до конца. Но его глаза были живыми. Уставшими, красными, но живыми. — Ты выглядишь ужасно, — произнёс он, и в его голосе проскользнула едва заметная, но такая знакомая тень ухмылки. Джуён моргнул. Эта внезапная почти нормальная интонация застала его врасплох, но уголки его губ, помимо его воли, дрогнули в слабом, почти незаметном подобии улыбки. — Ты тоже выглядишь не лучше, — тихо ответил он. — Знаю, — Хэсок слабо усмехнулся и снова опустил голову на плечо Джуёна, устраиваясь там с каким-то усталым, почти кошачьим удовлетворением. — Но я хотя бы жив. Ты меня вытащил. Я слышал тебя там. Каждое слово. Ты говорил, что не простишь меня, если я не очнусь. — Я бы не простил. — Знаю. Поэтому и очнулся. Из чистой вредности. Ты же меня знаешь. Хэсок ждал ответа. Какой-нибудь колкости, сухого замечания, тихого фырканья — того привычного, знакомого отклика, который всегда был между ними, как переброска мяча, как ритм, который они выстроили за эти недели. Но Джуён молчал. Он просто сидел, всё такой же прямой и безмолвный, и молчание его было наполнено такой глубокой, такой всеобъемлющей усталостью, что слова в нём утонули бы, как камни в воде. У него не было сил ни на гнев, ни на упрёки, ни на долгие разговоры. Всё, что у него оставалось, — это тихая, почти благоговейная радость от того, что Хэсок здесь. Живой. Он чувствовал эту радость где-то глубоко, под слоями изнеможения, и она отражалась во влажном блеске глаз, но не могла сформироваться в слова. У Хэсока внутри всё сжалось до кроподтёков. Вина и необъемлемая нежность смешались в тугой, горячий ком, который подкатил к горлу, не давая дышать. Он сделал это с ним. Он, Чон Хэсок, который обещал, что наказания на него не подействуют, что ему ничего не страшно, что он выдержит всё, — он заставил Джуёна пройти через этот ад. Через ожидание. Через стекло. Через слёзы, которые он слышал, но не мог осушить. Через сутки, которые состарили Джуёна больше, чем все годы в академии. — Джуён-а? — тихо позвал он, и его голос дрогнул. Джуён медленно, очень медленно покачал головой. Его губы чуть приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова не шли. Он сидел, обессиленный, словно после долгой болезни. Хэсок медленно, очень медленно поднял голову и снова заглянул ему в лицо. Джуён смотрел куда-то в сторону, в темноту, и его глаза были полуприкрыты, а ресницы отбрасывали длинные тени на бледные скулы. Он не выглядел рассерженным. Он даже не пытался держать лицо, и от этого был каким-то особенно беззащитным, особенно настоящим, особенно красивым. — Джуён-а, — тихо позвал Хэсок, и его голос прозвучал мягче, чем он сам ожидал. — Ты злишься на меня? Джуён медленно перевёл взгляд на него. Их глаза встретились, ведя свой собственный, безмолвный диалог, и в тусклом свете из-под двери Хэсок увидел, что в глазах Джуёна нет злости. Только всеобъемлющая, вселенская усталость и почти неуместное облегчение. — Нет, — ответил Джуён. Его голос был тихим и хриплым, но в нём не было ни капли притворства. — Я не злюсь. Я просто… Я просто рад, что ты здесь. — Я тоже, — прошептал Хэсок, и его рука, лежавшая на плече Джуёна, чуть сжалась. — Прости меня. За всё. За драку. За то, что тебе пришлось сидеть там и смотреть. За то, что ты… — Не надо, — перебил его Джуён. — Пожалуйста, не надо. Хэсок замолчал. Он смотрел на бледное, осунувшееся лицо Джуёна, на тёмные круги под глазами, на разбитые костяшки пальцев, которые всё ещё хранили следы вчерашнего удара о стекло, и чувствовал, как по жилам разливается жгучее, щемящее тепло. Он медленно, очень медленно поднял руку и коснулся пальцами его скулы. Джуён вздрогнул, но не отстранился. Его глаза на мгновение закрылись, а потом снова открылись, и он посмотрел на Хэсока так открыто и беззащитно, как никогда раньше. Хэсок провёл большим пальцем по его скуле, стирая невидимый след всех пролитых слёз. Его ладонь скользнула ниже, к щеке, к уголку губ, замерла там на секунду, и он почувствовал, как Джуён чуть поворачивает голову, почти незаметно, но достаточно, чтобы прижаться губами к его ладони. Робко, почти целомудренно. Хэсок замер. Он вспомнил, как сам целовал ладонь Джуёна тогда, на матах, разбитыми губами, с привкусом крови, и тогда это было дерзко, нахально, почти вызывающе. А сейчас Джуён делал то же самое, но совершенно иначе. Так нежно, что грудь сдавливало до ломоты в рёбрах. — Ты не представляешь, как я испугался, — прошептал Джуён, не открывая глаз. Его губы всё ещё касались ладони Хэсока, и от этого шёпот вибрировал где-то у самых его пальцев. — Когда ты… когда тебя отключили. Я думал, что ты больше не… — Я знаю, — перебил его Хэсок, потому что не мог слушать это спокойно. — Я всё слышал. Он замолчал на секунду, переводя дыхание, и в этой паузе между ними повисло всё, что они только что сказали друг другу, как густой, пряный дым, от которого кружилась голова. Ладонь Хэсока всё ещё лежала на щеке Джуёна, и он чувствовал, как тот робко, несмело прижимается к ней губами, но в этом прикосновении было столько доверия, столько обнажённой нежности, что у Хэсока перехватило горло. Он на каком-то внутреннем импульсе провёл большим пальцем по нижней губе Джуёна, чувствуя, как та чуть подрагивает под его прикосновением. Джуён не отстранился. Его глаза, всё ещё закрытые, дрогнули, ресницы затрепетали, а дыхание стало чаще, неровнее, и в этом неровном ритме Хэсок услышал то, чего Джуён никогда не сказал бы вслух. Он подался вперёд, сокращая оставшееся между ними расстояние до нуля. Его глаза с трепетным голодом впились в черты лица Джуёна, которые теперь были так неистово, маняще близко, и Хэсок задумчиво, жадно сглотнул, сжав челюсть. Его взгляд, всё такой же острый, лишь слегка притуплённый лёгкой дымкой желания, метался от румяных скул Джуёна к его приоткрытым губам и обратно, снова и снова, с выражением такой муки, словно соблюдение расстояния приносило ему физическую боль. И Джуён позволял. Он не отстранялся, не открывал глаза; он застыл, как хрупкий памятник падшему ангелу, в ожидании, и сам, вероятно, не понимал, чего ждёт. Когда особенно шумный выдох Хэсока опалил его губы горячим дыханием, его ресницы затрепетали, и, возможно, именно в этот момент Хэсок понял, что не сможет себя сдерживать. Не медля больше ни секунды, он накрыл губы Джуёна своими. Не целомудренно, не робко, а так, как мечтал сделать это уже, казалось, целую вечность. Поцелуй вышел жадным, голодным, полным той отчаянной, звериной тоски по живому теплу, которая копилась в нём все эти сутки в пустоте. Джуён вздрогнул всем телом, и его губы замерли в полном шоке, оставшись неподвижными. Хэсок почувствовал их вкус, смешанный с солью недавних слёз, и он показался ему самым настоящим, самым живым из всего, что он когда-либо пробовал. Его пальцы, всё ещё дрожащие после пережитого, скользнули в волосы Джуёна, зарываясь в них, притягивая его ближе, ещё ближе, пока между их телами не осталось ни миллиметра пространства. Джуён не отвечал. Не мог ответить. Его руки, лежавшие на плечах Хэсока, замерли, пальцы поджались, сжимая ткань его майки в беспомощном, почти детском жесте. Он не отталкивал, но и не притягивал к себе, парализованный собственной реакцией, которая обрушилась на него с силой цунами. Его сердце колотилось так, что он был уверен: Хэсок чувствует это через одежду, через кожу, через само пространство во вдох между ними. Его щёки горели, и он знал, что покраснел — отчаянно, предательски, до самых ушей, до кончиков пальцев, — но не мог ничего с этим поделать. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Его тело, такое послушное, такое дисциплинированное, сейчас предавало его, отзываясь на каждое прикосновение Хэсока волной жара, которая прокатывалась от макушки до пят и оставляла после себя дрожь. Хэсок оторвался от его губ и перевёл дыхание, глядя на Джуёна из-под полуопущенных ресниц. Тот сидел перед ним растрёпанный, с пылающими следами на щеках, с припухшими губами и расширенными зрачками, в которых отражался скупой свет датчиков с потолка. — Я… — начал Джуён, но осёкся, потому что Хэсок в этот момент коснулся губами его уха, и все связные мысли разом вылетели у него из головы. Он судорожно втянул воздух и замер, чувствуя, как чужие губы скользят по его шее, вылавливая по пути пульс. Прикосновения были горячими, влажными, и каждое из них отдавалось где-то глубоко в животе тугой, пульсирующей волной, от которой он сам не знал, куда деваться. Он зажмурился, и его пальцы, всё ещё сжимавшие майку Хэсока, побелели. — Я никуда тебя не отпущу, — шептал Хэсок между поцелуями, и его голос вибрировал где-то у самой ключицы Джуёна, отдаваясь в его груди низким, рокочущим эхом. — Никогда. Ты слышишь? Я весь ад пройду, но не оставлю тебя. Я обещал тебе море, и ты его увидишь. Я обещал тебе звёзды, и ты их увидишь. Только не отталкивай меня сейчас. Пожалуйста. Джуён не успел сформулировать в голове хоть слово в ответ, потому что в этот момент Хэсок снова прижался губами к его шее, и весь мир вокруг Джуёна схлопнулся до этой единственной точки соприкосновения. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда. Его тело, всю жизнь подчинявшееся холодной дисциплине, сейчас вдруг стало чужим, непредсказуемым, охваченным жаром, который расползался от каждого прикосновения лианами чувств по всему телу, вплетаясь меж вен. Он дрожал и не мог понять, откуда берётся эта дрожь: изнутри или снаружи, от страха или от чего-то совершенно иного, чему он боялся дать имя. — Подожди… — выдохнул он, и его голос прозвучал тонко, сдавленно, почти жалобно. — Хэсок, подожди… Но Хэсок не остановился. Он услышал его — он не мог не услышать, — но его собственное тело, изголодавшееся по прикосновениям за сутки в пустоте, отказывалось подчиняться. Он был как человек, который провёл неделю в пустыне и вдруг дорвался до воды. Он не мог напиться, не мог остановиться, не мог заставить себя оторваться от Джуёна, потому что каждое прикосновение к нему было глотком жизни, возвращением в собственное тело, доказательством того, что он существует, что он жив, что он не один. — Я не могу, — прошептал он в ответ, и его голос был хриплым, полным той же отчаянной, голодной жажды. Его губы снова прижались к шее Джуёна, на этот раз чуть выше, туда, где кожа была особенно тонкой и где лихорадочно бился пульс. — Я слишком долго был без тебя. Слишком долго. Я думал, что больше никогда не смогу к тебе прикоснуться. Я не могу остановиться. Пожалуйста, не проси меня. Его руки, всё это время исследовавшие спину Джуёна, скользнули ниже, обхватывая его бёдра, притягивая ближе, ещё ближе, так что между их телами не осталось ни сантиметра пространства. Джуён ахнул, чувствуя, как жар Хэсока прожигает его насквозь, и его собственное тело, предательски отзывчивое, выгнулось навстречу, хотя разум всё ещё кричал: «Подожди, остановись, это слишком». — Я никогда… — выдохнул он, и его голос сорвался, когда Хэсок накрыл его губы своими, на этот раз мягче, но всё ещё настойчиво, всё ещё жадно, и его пальцы, всё ещё сжимавшие майку Хэсока, разжались и скользнули вверх, обхватывая его за шею, притягивая ближе, потому что он больше не мог сопротивляться, не хотел. — Я научу тебя, — прошептал Хэсок, отрываясь от его губ и глядя на него сверху вниз. — Всему, что ты захочешь. Только не говори мне останавливаться. Он снова жадно, требовательно поймал губы Джуёна, не оставляя ни единого зазора для отступления, и в следующее мгновение, всё ещё удерживая его за талию, потянул на себя, а потом плавно, но неумолимо опустил спиной на койку. Джуён оказался на спине, вдавленный в матрас тяжестью чужого тела, и Хэсок с властной настойчивостью раздвинул его бёдра коленом. Его горячие, неумолимые губы заскользили по его губам, по скуле, по подбородку и ниже, вдоль шеи, оставляя на коже дорожку из мелких, обжигающих поцелуев, от которых по телу разбегались искры. Его рука, шершавая от старых мозолей, скользнула под ткань футболки Джуёна, и это прикосновение к голой коже было таким острым и невыносимо интимным, что у Джуёна перед глазами поплыли круги. Джуён не отвечал. Его губы замерли под натиском Хэсока, пока он лежал, вжавшись в матрас, дрожа всем телом. Он не знал, как на это отвечать. Вся его жизнь: годы в интернате, годы в академии, — была построена на контроле, на дисциплине, на подавлении любых порывов, которые могли бы нарушить безупречный порядок его существования. Никто никогда не прикасался к нему так. Никто никогда не целовал его так, будто хотел поглотить целиком. Никто никогда не смотрел на него с этим тёмным, голодным, всепожирающим желанием, которое читалось сейчас в глазах Хэсока. И его тело сейчас реагировало само, выгибаясь навстречу, подставляясь под поцелуи, раскрываясь, как цветок под солнцем, а разум беспомощно метался где-то на периферии, не в силах ни остановить, ни направить, ни понять. Ему казалось, что ещё немного, и он просто развалится на куски, рассыплется, исчезнет под этим напором. Но Хэсок не останавливался, и где-то в глубине души Джуён был ему за это благодарен. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, — низко выдохнул Хэсок сорванным голосом. — Я так давно хотел… Он оборвал сам себя, не в силах закончить фразу, и вместо слов опустил голову, прижимаясь лбом ко лбу Джуёна. Их носы соприкоснулись, горячее дыхание смешалось, одно на двоих, и в этой близости было что-то даже более интимное, чем в поцелуе. — Можно я… — прошептал Хэсок, и его пальцы, всё ещё лежавшие на животе Джуёна, чуть шевельнулись, оглаживая горячую кожу под тканью. — Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу… почувствовать тебя. Всего. Можно? Джуён смотрел на него снизу вверх, и в его глазах, расширенных, пьяных от ощущений, стоял ответ, который он не мог облечь в слова. Он не знал, что именно Хэсок имеет в виду. Не знал, что будет дальше. Не знал, готов ли он к этому. Но он знал одно: этому человеку он доверял всего себя. Без остатка. — Да, — выдохнул он, и это короткое, сдавленное слово вместило в себя больше, чем любое признание в любви. Хэсок длинно, прерывисто выдохнул, будто сбросив с плеч невидимую тяжесть, и его рука, только что неподвижная, начала медленное, осторожное движение вверх по прессу Джуёна. Ткань футболки задралась, открывая поджарую, разгорячённую кожу, и Джуён вздрогнул всем телом, чувствуя, как чужие пальцы, невероятно бережные, скользят по его рёбрам, по груди, оставляя за собой дорожку из мурашек. Он зажмурился, не в силах выдержать эту смесь ощущений — острую, почти болезненную, но в то же время такую сладкую, что он в ней захлёбывался. — Не закрывай глаза, — прошептал Хэсок, и в его голосе не было приказа, только просьба, только нежность. — Пожалуйста. Джуён с усилием поднял веки и посмотрел на него. Хэсок улыбался мягко, почти застенчиво, и в этой улыбке было столько уязвимости, что у Джуёна внутри всё сжалось, и ему показалось, что его лёгкие стали невыносимо маленькими, не позволяющими ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он понял, что Хэсок тоже дрожит. Что он тоже не знает, что делает. Что он просто идёт за своим чувством, таким же огромным и пугающим, как у него самого. — Я не умею, — прошептал Джуён, и его голос сорвался, полный робости и полный стыда за эту робость. — Я никогда… я не знаю, как… — Ш-ш-ш, — Хэсок прижал палец к его губам, останавливая этот поток. — Тебе и не нужно. Я сделаю всё сам. Хорошо? Джуён сглотнул, чувствуя, как палец Хэсока скользит по его нижней губе, и медленно, едва заметно кивнул. Хэсок снова наклонился и поцеловал его, на этот раз иначе. Не жадно, не требовательно, а глубоко, тягуче, с выматывающей душу нежностью. Джуён не знал, что можно так. Что можно быть таким разбитым, таким выжатым после всего, что случилось, и всё равно чувствовать, как внутри разливается это невозможное, щемящее тепло. Рука Хэсока, всё ещё лежавшая на его животе, медленно двинулась выше. Он давал Джуёну время привыкнуть, передумать, остановить его, но Джуён не останавливал. Его тело, всё ещё дрожащее, всё ещё остро реагирующее на каждое прикосновение, выгибалось навстречу, и он сам не понимал, как это происходит: как его спина отрывается от матраса, как его губы немо раскрываются шире, как его пальцы, запутавшиеся в волосах Хэсока, сжимаются крепче. Он просто чувствовал. Он перестал думать где-то между первым поцелуем и этим моментом, и теперь существовал только в ощущениях: горячая ладонь на его коже, влажные губы на его шее, тяжесть чужого тела, которая не давила, а, наоборот, заземляла, возвращала в реальность, не давая рассыпаться на части. — Вот так, — прошептал Хэсок ему в ключицу, и его дыхание обожгло разгорячённую кожу. — Вот так, Джуён-а. Его пальцы нашли край футболки и осторожно, вопросительно потянули вверх, и Джуён, не раздумывая, приподнялся на локтях, позволяя стянуть ткань через голову. Футболка упала куда-то на пол, и он остался лежать перед Хэсоком обнажённый по пояс, с пылающими щеками и грудью, которая вздымалась слишком часто, слишком неровно. Холодный воздух комнаты коснулся его кожи, и он вздрогнул, но в следующее мгновение Хэсок уже накрыл его своим телом, и холод исчез, сменившись жаром, который, казалось, исходил отовсюду сразу. Это было ошеломляюще — чувствовать чужую кожу так близко, так полно, без барьеров. Грудь Хэсока, широкая и горячая, прижалась к его груди, и Джуён ощутил, как гулко бьётся чужое сердце в унисон с его собственным. Он замер, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот момент, боясь, что всё это окажется сном. Хэсок приподнялся на локтях и посмотрел на него сверху вниз. В полумраке его лицо было одновременно резким и мягким, тени плясали на скулах, а глаза блестели так ярко, что Джуёну на мгновение показалось, будто он видит в них звёзды. Те самые, про которые они говорили на крыше. — Ты красивый, — прошептал Хэсок. — Я всегда это знал, но сейчас… сейчас ты особенно. Джуён открыл рот, чтобы ответить, но Хэсок не дал ему — снова поцеловал, мягко отвлекая, и его ладонь тем временем скользнула по плечу Джуёна, по предплечью, переплела их пальцы и собственнически, утверждающе прижала его руку к подушке. Джуён сжал его пальцы в ответ без задней мысли, и его свободная рука медленно, словно во сне, поднялась и легла на спину, обтянутую чёрной тканью. Прикосновение вышло робким, почти невесомым — он всё ещё не знал, как прикасаться, как выразить то, что переполняло его изнутри, — но его ладонь сама скользнула по позвоночнику, чувствуя, как перекатываются мышцы под горячей кожей, как выступают позвонки, как бьётся чужое сердце где-то совсем близко. Хэсок, для которого каждое прикосновение до сих пор ощущалось в сотню раз сильнее, отреагировал так, будто его ударило током. Его спина выгнулась под ладонью Джуёна, как выгибается спина кота, которого гладят после долгой разлуки, и из его груди вырвался низкий, гортанный звук, полный такого неприкрытого, обнажённого наслаждения, что Джуён замер, не дыша. — Да, — прошептал Хэсок, и его голос вибрировал где-то у самой шеи Джуёна. — Вот так… пожалуйста… ещё. Джуён не мог пошевелиться. Он лежал, распластанный под тяжестью Хэсока, и осознание обрушилось на него, как лавина: эта реакция была из-за него. Этот звук, этот выдох, эта дрожь — всё это было из-за него. Из-за того, что он прикоснулся к нему. Он, Нам Джуён, который никогда в жизни ни к кому не прикасался с нежностью, который не знал, как дарить тепло, — он сделал это. И Хэсок ответил ему так, будто его ладонь была единственным, что удерживало его на этом свете. От этого осознания у Джуёна закружилась голова, и он снова провёл ладонью по спине Хэсока, теперь уже чуть увереннее, чуть дольше, чувствуя, как тот вздрагивает под его пальцами, как его дыхание становится ещё более частым и рваным. — Ты не представляешь, — выдохнул Хэсок, прижимаясь губами к его виску, — как я ждал этого. Я думал об этом там, в темноте. Я цеплялся за это. За тебя. А затем он медленно расплёл их пальцы и выпрямился, всё ещё сидя верхом на бёдрах Джуёна, властно сжав коленями его бока. Джуён почувствовал мимолётный укол тоски от потери контакта, но Хэсок тут же взялся за край своей чёрной майки и одним плавным, текучим движением стянул её через голову. Ткань скользнула по его плечам, по груди, по животу и упала на пол, к футболке Джуёна, и теперь они оба были обнажены по пояс. Джуён смотрел на него и не мог отвести взгляд. Он видел Хэсока без майки сотни раз — на ринге, на тренировках, в раздевалке, — но никогда так. Никогда в этом интимном полумраке, никогда так близко, что можно было различить каждую тень, каждую впадинку, каждый старый шрам. Тело Хэсока было телом бойца: широкие плечи, узкая талия, мышцы, перекатывающиеся под загорелой кожей при каждом движении, словно выкованные из меди. Джуён разглядывал его с жадностью, которой сам от себя не ожидал: белесый шрам через левое предплечье, ещё один, тонкий, нитевидный — под рёбрами, третий, рваный — на правом боку. Все они были частью Хэсока, частью его истории, которую он теперь доверял Джуёну без остатка. Джуён, повинуясь неосознанному порыву, протянул руку и коснулся того самого шрама через пресс, проведя по нему всей ладонью, чувствуя, как неровная ткань шрама сменяется гладкой, горячей кожей, как мышцы под его пальцами напрягаются и расслабляются в ответ на прикосновение. Хэсок перехватил его ладонь и прижал к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце, и Джуён почувствовал его биение: быстрое, гулкое, живое. — Ты чувствуешь? — прошептал Хэсок, и его голос был низким, хриплым, полным той самой интонации, от которой у Джуёна подкашивались все внутренние опоры. Не дожидаясь ответа, он вновь прижался к губам Джуёна. Он целовал его трепетно, чувственно, но жадно; так, будто хотел выпить до дна — всю его душу, всё его дыхание, все те тихие, сдавленные звуки, которые срывались с губ Джуёна помимо его воли. Их обнажённые груди прижались друг к другу, и каждый вдох одного отдавался в теле другого тёплой, пульсирующей волной, которая растекалась от солнечного сплетения к пояснице, туда, где пальцы Хэсока уже нетерпеливо гладили край форменных штанов Джуёна, не заходя под ткань, но обещая, обещая, обещая. Его губы оторвались от губ Джуёна и начали медленное, мучительное путешествие вниз. Джуён чувствовал каждое прикосновение, как удар током, и его тело выгибалось навстречу, как натянутый лук, с которого вот-вот сорвётся стрела. Хэсок провёл языком по его груди, обводя выступающие мышцы, и Джуён впервые, сдавленно застонал. — Не сдерживайся, — прошептал Хэсок, и его голос вибрировал где-то у самого живота Джуёна, там, где кожа была особенно чувствительной и где каждое прикосновение отдавалось острой, сладкой судорогой. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе хорошо. Его ладонь легла на грудь Джуёна, и большой палец медленно, дразняще провёл по соску, обводя его, лаская, и Джуён выгнулся дугой, вжимаясь затылком в подушку и хватая ртом воздух. Он не знал, что его тело способно на такое. Не знал, что простое прикосновение может вызвать такую бурю — ослепляющую, всепоглощающую, выбивающую из лёгких весь воздух. Ему было этого слишком много. Слишком ярко. Слишком горячо. Но он не хотел, чтобы это прекращалось. Никогда. — Хэсок… — выдохнул он, словно молитву. Хэсок в ответ снова склонился над ним, и теперь в его движениях концентрировался чистый, обнажённый голод, который клокотал в нём, как лава под земной корой, и наконец нашёл выход. Он медленно, с нажимом провёл ладонями по груди Джуёна, чувствуя, как под его пальцами трепещут мышцы, и наклонился, чтобы проследить тот же путь губами. Его язык скользнул по ключице, по грудине, по ложбинке между грудными мышцами, оставляя за собой влажный, горячий след, и Джуён выгнулся под ним, хватая ртом воздух, вцепившись пальцами в его плечи с такой силой, что на загорелой коже остались белые полумесяцы от ногтей. — Тише, тише, — прошептал Хэсок, и его дыхание обожгло влажную от поцелуев кожу, заставляя Джуёна вздрогнуть снова. — Расслабься. Но расслабиться было невозможно — не тогда, когда его губы сомкнулись вокруг соска, а язык начал медленные, круговые движения, от которых перед глазами Джуёна вспыхивали белые искры, а из горла вырывался сдавленный, полный муки и наслаждения стон. Он никогда не знал, что здесь может быть так чувствительно, так остро, так невыносимо хорошо, и его тело отзывчиво выгибалось навстречу, требуя ещё. Его бёдра непроизвольно подались вперёд, и он почувствовал, как Хэсок тихо, низко усмехнулся ему в грудь, и эта усмешка отдалась в его животе тугой, горячей волной. Хэсок провёл ладонью вниз, по животу, по линии пояса, и его пальцы скользнули под ткань форменных штанов, дразняще ложась на выступающую тазовую косточку, поглаживая её большим пальцем. Джуён, переосиливая очередную волну дрожи, вцепился в его запястье, хватаясь за него, как за единственную опору посреди землетрясения, и поднял на Хэсока глаза, полные смятения и желания одновременно. — Я не знаю, что делать, — прошептал он, и его голос был тонким, сдавленным, полным стыда за это признание. — Я хочу… я хочу, но я не знаю как. Я никогда… ни с кем… — Ш-ш-ш, — Хэсок накрыл его губы своими, коротко и нежно, заставляя замолчать. — Я знаю. Я всё знаю. И мне это не важно. Важно только то, что ты хочешь. Скажи мне, что ты хочешь, и я сделаю. Так, как тебе будет хорошо. Ты мне доверяешь? — Да, — выдохнул Джуён, и в этом коротком слове было больше веры, чем во всех молитвах, которые он когда-либо знал. Хэсок поцеловал его снова, и его пальцы, всё ещё лежавшие на поясе штанов Джуёна, медленно, очень медленно, давая ему время привыкнуть, давая ему время передумать, потянули ткань вниз. Но Джуён не передумал. Он приподнял бёдра, помогая, и почувствовал, как прохладный воздух комнаты касается его обнажённых бёдер, а за ним горячие ладони Хэсока ложатся на его кожу и скользят вверх, к бёдрам, заставляя его забыть, как дышать. Хэсок следом, не медля, расстегнул собственные брюки. Руки дрожали. Каждый нерв в его перегретом теле всё ещё был накалён до предела, и Хэсок чувствовал, как внутри у него всё закипает. Он хотел Джуёна так сильно, что это было почти больно. Хотел быть с ним, в нём, вокруг него. Хотел, чтобы Джуён забыл обо всём на свете, кроме его рук, его губ, его тела. Рука Хэсока, всё ещё лежавшая на бедре Джуёна, сжала его крепче, притягивая ближе, и он почувствовал, как пальцы Джуёна снова впиваются в плечи, как его бёдра сами подаются вперёд, ища контакта, трения, любого прикосновения, которое могло бы унять этот невыносимый жар внутри. Хэсок провёл языком по его шее, чувствуя солёный вкус кожи, чувствуя, как пульс бьётся под его губами, и Джуён, запрокинув голову, выдохнул его имя, протяжно и хрипло, как будто это было единственное слово, которое он ещё помнил. Ладонь Хэсока скользнула ниже, на внутреннюю сторону бедра, и Джуён задрожал всем телом. Наконец, пальцы Хэсока, дрожащие от нетерпения, обхватили оба их члена вместе. Джуён ахнул, словно его пронзило. Его бёдра рванулись вперёд, и Хэсок, чувствуя это движение, начал медленно, ритмично двигать ладонью, создавая желанное, горячее трение, и воздух в комнате стал гуще, жарче, наполнился влажными звуками их дыхания и тихими, сдавленными стонами. Хэсок чувствовал каждую вену, каждую пульсирующую жилку под своей ладонью — и свою собственную, и Джуёна, — и от этого ощущения у него кружилась голова. Каждое прикосновение к чужой коже отзывалось в нем самом усиленным, умноженным эхом, как будто все нервные окончания, которые сутки назад были погружены в мёртвую пустоту, теперь проснулись разом и требовали возмещения. Он чувствовал всё слишком ярко: запах их тел, смешанный с запахом пыли и старой простыни; вкус соли на губах Джуёна; жар его кожи, который, казалось, прожигал насквозь; биение его сердца, которое отдавалось в ладони, как барабанный бой. И каждое из этих ощущений было драгоценным. Каждое возвращало его в собственное тело, напоминая: он жив, и он с Джуёном. Джуён под ним был похож на натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Его спина выгибалась над матрасом, лопатки едва касались смятой простыни, а пальцы, всё ещё вцепившиеся в плечи Хэсока, дрожали, сжимались и разжимались, пока он пытался за что-то ухватиться в мире, который вдруг потерял все свои привычные координаты. Его дыхание стало частым, поверхностным, он жадно хватал воздух губами, как утопающий, и из его горла вырывались тихие, сдавленные звуки муки и наслаждения сразу. Он больше не контролировал себя. Как только Хэсок ускорил ритм, его руки заметались по его спине, то царапая, то притягивая ближе, будто он не мог решить, хочет ли он больше или больше не выдержит. Его губы беззвучно шевелились, но слова не шли — только обрывки, только бессвязные слоги, только его имя, которое он повторял, как заклинание: «Хэсок… Хэсок… пожалуйста…» Хэсок смотрел на него, не отрываясь, и чувствовал, как внутри у него всё плавится. Джуён был прекрасен в этом состоянии, лишённый всей своей брони, и осознание того, что это он, Хэсок, сделал его таким, наполняло его гордостью и нежностью, от которой щипало в глазах. Его ладонь скользнула по внутренней стороне бедра Джуёна, и тот вздрогнул всем телом, издав судорожный стон, который, казалось, вырвался из самой глубины его груди. Мышцы под пальцами Хэсока напряглись, и он почувствовал, как Джуён пытается справиться с ощущениями, которые захлёстывают его с головой. Это было слишком. Слишком много. Но именно это «слишком» Хэсок и хотел ему дать; хотел, чтобы Джуён забыл обо всём, кроме этого момента. Он хотел стереть из его памяти холод камеры, ужас за стеклом, боль последних суток. Хотел заменить всё это собой. Своим теплом. Своей любовью. Джуён, всё ещё дрожащий, всё ещё плывущий в море новых ощущений, неожиданно протянул руку и робко коснулся его лица. Его пальцы смазанно скользнули по скуле Хэсока к подбородку, и Хэсок замер, прикрыв глаза, позволив себе пропустить через себя эту заботу, которую Джуён, даже сейчас, даже на грани потери сознания от наслаждения, всё равно дарил ему. — Я хочу… — начал Джуён и замялся, не в силах закончить фразу. Его голос был хриплым, сдавленным, полным стыда за собственную неопытность. — Я хочу сделать тебе тоже… хорошо. Но я не знаю как. Научи меня. Хэсок открыл глаза и несколько долгих, тягучих секунд просто всматривался в его пылающее лицо, а затем взял его ладонь и, сжав в своей, прижал к своей груди, гладя разбитые костяшки. — Ты уже делаешь, — прошептал он. — Просто будь со мной. Этого достаточно. И Джуён, всё ещё неуверенный, всё ещё робкий, повёл ладонью по его груди, стараясь зеркально повторить то, как Хэсок касался его, и Хэсок выдохнул сквозь сжатые зубы, чувствуя, как от этого простого прикосновения по телу разбегаются искры. Каждый нерв в его теле был обнажён, каждая клетка кричала от наслаждения, и он понял, что Джуён даже не представляет, что с ним делает. Что его робкие, неумелые прикосновения действуют на него сильнее, чем самые опытные ласки. Потому что это был Джуён. Его Джуён. Джуён судорожно втянул воздух, когда его пальцы, ведомые Хэсоком, коснулись горячей, влажной от пота кожи ниже пояса. Его рука дрогнула, но он не отдёрнул её. Вместо этого он позволил Хэсоку направлять себя, и его пальцы, неуверенные, стеснительно-любопытные, сомкнулись вокруг члена Хэсока. Хэсок издал низкий, гортанный звук, полный такого острого наслаждения, что у Джуёна перехватило дыхание. Он смотрел, как Хэсок запрокидывает голову, как его кадык дёргается, и осознание того, что это он, Джуён, своими собственными пальцами вызвал эту реакцию, обрушилось на него горячей, пьянящей волной. — Джуён-а… — выдохнул Хэсок, и его голос сорвался, когда пальцы Джуёна неуверенно сжались и скользнули вверх по всей длине. — Да, вот так… Его собственные руки, всё ещё лежавшие на бёдрах Джуёна, сжались крепче, и он снова наклонился, чтобы поцеловать его, кусая его губы и тут же зализывая место укуса языком. Он не мог насытиться. Он протянул руку и обхватил их обоих вместе, так же, как несколькими минутами раньше, и Джуён под ним ахнул и выгнулся, вжимаясь в него всем телом. Их пальцы переплелись на общей плоти, и теперь они двигались вместе, в одном ритме, задыхаясь в унисон, чувствуя, как напряжение растёт с каждой секундой, с каждым движением, с каждым сдавленным стоном, который срывался с губ и терялся в жарком, влажном воздухе маленькой комнаты. — Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь, сонбэ? — улыбнулся Хэсок своей фирменной, чувственной ухмылкой сквозь частое дыхание. — Хотя нет, откуда тебе. Ты же у нас идеальный офицер. Учебники читал, тактику изучал, а вот этому, — он чуть повёл бёдрами, заставляя Джуёна ахнуть и вцепиться пальцами в его плечи, — этому тебя не учили. Придётся мне взять твоё образование в свои руки. Его голос был низким, хриплым, полным той самой дерзости, которую Джуён когда-то ненавидел, а теперь обожал, но под этой дерзостью, под этой ленивой, почти ленивой интонацией пульсировало обожание, страстное, граничащее с благоговением. Его пальцы задвигались медленнее, дразняще, собирая влагу, а свободная рука скользнула по груди Джуёна, по животу, по выступающим косточкам бёдер, и каждое прикосновение было одновременно и властным, и умоляющим. Он был голодным, жадным, но в этой жадности не было эгоизма, только желание дать Джуёну всё, что тот мог принять, и даже больше. — Я мечтал об этом, — пробормотал он, отрываясь от его губ и глядя на него сверху вниз. Его глаза, тёмные, блестящие, как два мориона, были полны такой откровенной, такой обнажённой тоски, что у Джуёна защемило в груди. — Каждую ночь. Каждую чёртову ночь. Джуён открыл рот, чтобы ответить, но Хэсок не дал ему, поцеловав снова, глубоко и жарко, и его рука, всё ещё лежавшая на бедре Джуёна, скользнула вверх, под колено, закидывая его ногу выше на свою поясницу и притягивая его бёдра ещё ближе, не разрывая жаркой сцепки своей другой руки на их членах. — Скажи мне, что ты хочешь, — прошептал Хэсок, и его голос был сладким, как патока, но отчаянным до боли. — Скажи, и я сделаю. Всё, что угодно. Я весь твой. Всегда был твоим. Просто скажи. — Я не могу, — выдохнул Джуён, и его голос сорвался на всхлип, который, казалось, шёл откуда-то из самой глубины его существа. Его грудь вздымалась и опускалась так часто, что слова давались ему с трудом, и каждое из них приходилось выталкивать сквозь слой наслаждения, который был слишком густым, чтобы через него пробиться. — Я не могу больше… Хэсок… я… пожалуйста… не останавливайся… пожалуйста… — Не остановлюсь, — прошептал Хэсок, целуя его в висок, и его пальцы, переплетённые с пальцами Джуёна, ускорили ритм. Джуён застонал, содрогаясь всем телом, и Хэсок поймал этот звук губами. Пальцы Джуёна вцепились в спину Хэсока, оставляя на коже длинные красные полосы, и ослепительная волна наслаждения, которая копилась в нём весь этот бесконечный, мучительный, прекрасный час, наконец прорвала все плотины и выплеснулась наружу. Он чувствовал, как его собственная влага растекается по животу, по ладони Хэсока, всё ещё сжимавшей их вместе, и каждое прикосновение отдавалось в его теле новой, всё более острой судорогой, которая никак не хотела заканчиваться. Хэсок смотрел на него, не отрываясь, и от этого зрелища его собственное тело, и без того натянутое до предела, сорвалось следом. Он кончил с низким, гортанным стоном, уткнувшись лицом в изгиб шеи Джуёна, чувствуя, как их сердца колотятся так громко, что, кажется, их слышно за стенами этой комнаты. Он рухнул на Джуёна, не в силах больше держать собственный вес, и они замерли, сплетённые, влажные от пота. Хэсок лежал, первое время боясь пошевелиться, мысленно считая понемногу успокаивающиеся удары чужого сердца под ухом. Грудь Джуёна всё ещё вздымалась и опускалась рваными, судорожными движениями, но его пальцы, только что впивавшиеся в спину Хэсока, теперь лишь обессилено гладили его по позвоночнику. Хэсок очень медленно поднял голову и посмотрел на Джуёна. Тот лежал с закрытыми глазами, его лицо было мокрым от слёз и пота, волосы растрепались по подушке, а на губах застыла слабая, усталая, но бесконечно счастливая улыбка, словно он был не здесь вовсе. — Я люблю тебя, — прошептал Хэсок в его приоткрытые губы. Джуён дрогнул, чувствуя, как эти слова проникают в него, проходят сквозь кожу, сквозь рёбра, сквозь все слои брони, которую он выстраивал годами, и оседают где-то глубоко внутри, в том самом месте, о существовании которого он даже не подозревал до встречи с этим человеком. Вдруг снова захотелось плакать. Он не знал, что ответить. Не потому что не чувствовал того же — он чувствовал, боже, он чувствовал это так остро, так глубоко, так всепоглощающе, что это пугало его до дрожи. Но слова застревали в горле. Их по-прежнему тесно прижатые друг к другу тела постепенно остывали, и вместе с теплом уходило то краткое, ослепительное забвение, которое накрыло их несколько минут назад и заставило забыть обо всём на свете. А теперь реальность возвращалась — медленно, неумолимо, как отлив, обнажающий острые камни на дне. — Завтра… — наконец разорвал тишину Джуён, и его голос сорвался, переходя в хриплый, растерянный шёпот. — Завтра всё снова будет сложно. Я… — Это не меняет того, что я люблю тебя, — оборвал его Хэсок. Его взгляд был спокойным, но стальным, и он не требовал от Джуёна ответа, но смотрел ему прямо в глаза с такой непоколебимой решимостью, что Джуён замолчал. Просто замолчал. Хэсок скатился на бок и лёг рядом, не разрывая объятий, притягивая Джуёна к себе так, чтобы его голова оказалась у него на плече. Джуён не сопротивлялся. Он прижался щекой к горячей, всё ещё влажной коже и закрыл глаза, чувствуя, как его собственное сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. — Что теперь будет? — прошептал он, не открывая глаз. Хэсок долго молчал, гладя его по волосам. Он думал о том же. О том, что за стенами этой комнаты существует реальный мир с куратором Паком, который ждёт отчёта, с Юнха, от которого можно было ожидать подвоха в любой момент, с системой, которая не прощает таких, как они. О том, что их связь, такая хрупкая и такая драгоценная, теперь будет подвергаться ударам со всех сторон. О том, что завтра утром Джуён снова наденет свою форму, а вместе с ней — и свою маску, и выйдет на плац, а он, Хэсок, возможно, даже не сможет стоять рядом с ним в строю. — Не знаю, — честно ответил он, а затем, недолго думая, добавил просто: — Сеул. Пусан. Море. В целом, мой план остаётся прежним. Джуён моргнул. На мгновение ему показалось, что он ослышался, что после всего, что случилось, после драки, после изоляции, после этих суток, которые перемололи их обоих, Хэсок не мог сказать то, что он только что услышал. Но Хэсок сказал. И теперь смотрел на него с той самой лёгкой, почти незаметной ухмылкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он говорил о чём-то важном, но притворялся, что это ерунда. — Твой план? — переспросил Джуён. — После всего… ты всё ещё думаешь о своём плане? — А о чём мне ещё думать? — Хэсок повернулся на бок, подперев голову ладонью, и его глаза, всё ещё влажные и блестящие, смотрели на Джуёна с выражением, которое можно было назвать только одним словом: любовь. — О том, что завтра нас, возможно, раскидают по разным казармам? О том, что твой Пак меня ненавидит? О том, что Юнха вылезет из своей комнаты и снова начнёт плести интриги? Нет, Джуён-а, как раз после всего, что случилось, теперь единственное, что имеет значение — это мой план. Джуён смотрел на него и чувствовал, как к глазам снова подступают слёзы от переполнявшей его благодарности, от осознания того, что этот человек, его человек, прошёл через ад и всё равно думал о том, как показать ему море. Он сглотнул ком в горле и отвёл взгляд, уставившись в потолок, где в тусклом свете из-под двери едва угадывались очертания трещин. — Ты сумасшедший, — тихо сказал он. — Ты это знаешь? — Знаю, — легко согласился Хэсок. — Ты мне это уже говорил. Много раз. Но ты всё равно здесь. Значит, тебе нравятся сумасшедшие. — Ты невыносим. — Тоже знаю. Джуён повернул голову и встретился с ним взглядом. Хэсок мягко, непривычно нежно улыбался, и в этой улыбке было столько уязвимости, что у Джуёна внутри всё перевернулось. — Я боюсь, — признался он шёпотом, и это признание далось ему труднее, чем все предыдущие. Хэсок потянулся к нему и бережно взял его лицо в ладони. Их лбы соприкоснулись, и мгновение они просто дышали вместе, чувствуя тепло друг друга. — Я тоже боюсь, — тихо сказал Хэсок. — Но знаешь что? Страх — это не слабость. Слабость — это когда ты позволяешь страху остановить тебя. А мы не остановимся. Ни ты, ни я. Мы слишком упрямые для этого. Он замолчал, а потом добавил, уже с лёгкой усмешкой: — К тому же, у меня есть секретное оружие. — Какое? — Ты.