Поле

Мысли о пропавших друзьях, собственной амнезии и личности незнакомца роились в её голове, но первый вопрос сорвался с губ неосознанно. Боль в грудной клетке и ноющих рёбрах была слишком свежей, слишком осязаемой. Она покрепче укуталась в его огромную футболку, слегка повернувшись к нему всем телом, и тихо спросила: — Обо что я ударилась? Там… на краю поля. Что это было? Мужчина не повернул головы, продолжая буравить взглядом шуршащие в темноте стебли. Он ответил в своей привычной, рубленой и сдержанной манере: — Барьер. Он окружает это место по периметру. Плотный, как армированное стекло, не пробить. Мы здесь заперты. Она на секунду прикусила губу. В существование невидимой стены верилось легко — собственное израненное тело было лучшим тому доказательством. «О да, барьер определенно существует, — мрачно подумала она, мысленно пересчитывая новые синяки. — Мой лоб до сих пор помнит этот незабываемый поцелуй с пустотой. Физика — жестокая штука, особенно когда эволюция забыла выдать человеку парктроник». Но вот вторая часть его фразы укладывалась в сознании с трудом. Разве этот тип не похитил её? — Заперты? — она нахмурилась, подавшись чуть вперёд. — В каком смысле? Мы что… застряли здесь? Вдвоём? — Да. Мы здесь застряли, — ровно повторил он, наконец переведя на неё свой тяжёлый взгляд. Маска-череп слабо светилась в такт его низкому голосу. Она даже не заметила, как окончательно расслабилась рядом с ним. Первобытный страх перед «маньяком из подвала» куда-то испарился, вытесненный чистым, концентрированным любопытством триллер-фанатки. Жуткие, сюрреалистичные вещи, которые он говорил с таким абсолютным спокойствием, парадоксальным образом успокаивали её саму. — Ладно, допустим, — она требовательно качнула головой. — Но что это вообще за чертовщина? Чей это дом? Откуда здесь взялась эта невидимая стена? — Я не знаю, что это за место, — так же тихо и размеренно произнёс он, снова отвернувшись к кукурузе. — С виду — обычное поле, просто старый, заброшенный дом. Но из этого периметра нет выхода в тёмное время суток. Она подалась вперёд. Её разум лихорадочно искал подвох. «Так, ладно, — подумала она, пристально разглядывая его суровый силуэт. — Чувак явно не на карнавал собрался. Эта одежда, берцы, его манера говорить — передо мной точно военный. Но, походу, наглухо контуженный. Возможно парень дезертировал, его психика сделала ручкой, ПТСР расцвел буйным цветом, и теперь он разыгрывает тут кафкианский спектакль. А маска-череп? Видимо, часть его поехавшего грозного альтер-эго. Но откуда взялась стена? Господи, может, наш оборонный бюджет пошел на дело, и ученые в секретных бункерах реально создали портативный блокиратор пространства? И этот дезертир его стащил. Поздравляю, дорогая, ты в заложниках у вооруженного шизофреника с технологиями будущего. Но раз он свято верит, что барьер держит нас только ночью, нужно просто подыграть его бреду до утра». Она сделала глубокий вдох, стараясь, чтобы её голос звучал максимально убедительно и терапевтически: — Ну хорошо. Пусть барьер, пусть чертовщина. Но ведь солнце всё равно взойдёт. Утром… утром ведь этот барьер исчезнет? Наступит рассвет, стена пропадёт, и мы будем свободны? Мы сможем уйти отсюда? Парень медленно повернул к ней голову. В тени веранды его маска-череп выглядела пугающе. Он посмотрел на неё сверху вниз — долго, пристально, с какой-то мрачной, давящей жалостью, от которой у неё зашевелились волосы на затылке. — Барьер исчезнет, — хрипло отозвался он, и обволакивающий бас мужчины стал ледяным. — Но мы не будем свободны. Потому что сколько мы с тобой ни пытались… выбраться отсюда не вышло. Мы здесь застряли. Воздух застрял у неё в горле. Она оцепенела, а мир вокруг окончательно раскололся на части. «Сколько мы с тобой…?» Она ведь видит его впервые в жизни. Или нет? Внутри всё перевернулось. Изначальная, такая удобная мозаика её безумных теорий про дезертира с секретным пультом или её собственный наркотический приход с треском рассыпалась, уступая место первобытному, мистическому ужасу. Она, панически пыталась отыскать в памяти хоть один общий эпизод из прошлого с этим двухметровым кошмаром. — В смысле "мы пытались"? Нет, серьезно, если этот амбал решил переквалифицироваться из маньяка в романтичного сталкера, то сценарист этой ночи явно перебрал с галлюциногенами. Мы с ним что, вместе в детском саду на горшках сидели? Или я спьяну подписала контракт на штурм Зоны 51?» Однако лавина циничного юмора быстро сошла на нет, погребенная под леденящим осознанием. Он сказал это слишком буднично. Так, будто они проживают этот кошмар уже далеко не первый раз. Будто они намертво застряли в этом кукурузном плену, словно в чертовой петле времени, раз за разом по кругу повторяя один и тот же сценарий. О её друзьях в этот момент он не обронил ни слова, но это пугающее «мы» напрочь лишило её остатков ментального здоровья. Спасенной одиночке в её внутреннем фильме только что переписали финал на артхаусный хоррор. Она сидела в полном, парализующем ступоре, боясь пошевелиться и снова встретиться взглядом с его маской-черепом. Сердце колотилось где-то в районе горла, а речевой центр, кажется, временно эвакуировался. С трудом заставив онемевшие губы шевелиться, она резко повернулась к нему, намертво впиваясь пальцами в старое, потрескавшееся дерево скамьи: — Что значит «сколько мы ни пытались»? — Её голос сорвался на хриплый, дрожащий шёпот. — Мы… мы уже делали это раньше? Мужчина медленно перевёл на неё свой тяжёлый взгляд. Прорези маски-черепа больше не казались деталью карнавального костюма сбежавшего со службы психа — теперь они выглядели как бойницы, из которых на неё смотрела сама неизбежность. — Делали, — тихо ответил он, и в его обволакивающем басе послышалась бесконечная, вековая усталость. — Этот круг — не первый. И даже не десятый. Мы перепробовали всё. Пытались рвануть отсюда на рассвете, пытались сжечь этот чёртов дом дотла, пытались забиться в угол и вообще ничего не делать всю ночь — просто сидеть и ждать. Однажды я даже тащил тебя без сознания по шоссе, надеясь успеть уехать до заката... Результат один. Как бы мы ни меняли свои действия, петля всё равно запускается заново. Мы каждый раз что-то упускаем. Он замолчал, и эта пауза показалась ей тяжелее, чем весь его предыдущий монолог. Она пристально вглядывалась в его фигуру, ожидая, что он вот-вот выдаст себя — усмехнется, запутается в деталях или выдаст порцию откровенного бреда. Но военный сидел неподвижно, монументальный и смертельно уставший, словно человек, который действительно хоронил её в этой кукурузе уже пару десятков раз. — Хорошо, — она прищурилась, прощупывая его на предмет обмана. — Допустим. Но объясни мне, почему у тебя память как у жесткого диска, а у меня в башке — выжженная пустыня и пара слайдов? Почему я помню только тёплый асфальт и любимую песню, а тебя и наши «прошлые разы» — нет? Откуда мне знать, что ты всё это не выдумал, чтобы запереть меня здесь и свести с ума? — В конце она всё же сорвалась, выдавая свой подступающий ужас. Парень издал короткий, горький смешок, который прозвучал пугающе приглушённо сквозь балаклаву. Он не разозлился на её обвинения. Напротив, его поза осталась расслабленной, но взгляд серо-зелёных глаз стал пронзительным, выворачивающим душу наизнанку. — Я не знаю, почему память оставляет тебя каждый раз, когда петля перезапускается, — хрипло произнёс он. — Поверь, я бы всё отдал, чтобы ты помнила. Тащить этот груз в одиночку — то ещё удовольствие. Но твой мозг просто выгорает. Ты забываешь меня. Забываешь это место. Просыпаешься чистой. А я… я обречён помнить каждый твой крик, каждую твою попытку сбежать и то, как ты умираешь у меня на руках... Она шумно сглотнула, дезориентированная его неожиданной, режущей искренностью. Химия между ними снова вспыхнула опасным электрическим разрядом, но мужчина вдруг перехватил инициативу. Он подался к ней, сокращая расстояние. — Раз уж мы начали говорить начистоту, — его голос стал жёстче, обволакивая её ледяным шлейфом. — Теперь мой черёд спрашивать. Почему ты вдруг устроила этот спринт? Ты послушно сидела в спальне, я оставил дверь открытой. Что заставило тебя вылететь оттуда как ошпаренной и нестись к кукурузе в одной футболке? В её сознании мгновенно вспыхнул образ комода. Серебряная подвеска-полумесяц в засохшей крови. Пушистый брелок. Друзья. Вся её храбрость и напускное спокойствие испарились в секунду. Эмоции взорвались внутри неё. Она с места вскочила на ноги, едва не задев его колено своими стройными ногами. Она встала прямо перед ним, тяжело дыша, смотрела на него сверху вниз, трясясь от гнева и ужаса: — Кровавая цепочка на комоде! Брелок от ключей от джипа! — сорвалась она на крик, отчаянно допрашивая его. — Это вещи моих друзей! Я вспомнила их! Там был рыжий парень с веснушками, который открывал мне дверь, был брюнет, была блондинка с косичками… Я помню их лица до мельчайших деталей! Но тебя я не помню вообще! Что ты с ними сделал, чудовище? Где они?! Запер в подвале? Убил, да?! Отвечай мне! Мужчина сидел неподвижно, закинув руку за спинку скамьи, и молча слушал её истерику. — Что ещё ты помнишь о них? — тихо, с какой-то опасной, звенящей нотой спросил он. — Конкретно. Имена? Фамилии? Где вы познакомились? Куда вы ехали? Она открыла рот, чтобы выдать ему всё… и осеклась. Наступило секундное, парализующее замешательство. В голове пульсировали яркие картинки: тёплые ореховые глаза рыжего, улыбка брюнета, задорный смех блондинки. Но… как их звали? Какая марка была у того чёрного джипа, кроме того, что он просто «чёрный»? Откуда она их знает? Из университета? Из школы? Пустота. Абсолютная, глухая пустота за пределами этих трёх визуальных образов. — Я… я не помню имён, — растерянно, уже гораздо тише ответила она, делая шаг назад и обхватывая себя руками. — Но они были! Я видела их! Это мои друзья, мы ехали вместе по шоссе! Парень медленно поднялся со скамьи. Его огромный, широкоплечий силуэт Гоуста, мгновенно подчинил себе всё пространство веранды, буквально заполнив её собой. Было видно, что её слова заставили его выйти из себя. Его мощная грудь тяжело вздымалась, а кулаки сжались так, что вены на руках натянулись готовы были лопнуть. — Слушай меня внимательно, — его хриплый бас вибрировал от сдерживаемой ярости и глухой боли. Он сделал шаг к ней, заставляя её вжаться спиной в покосившийся опорный столб веранды. Он наклонился к её лицу, глядя прямо в её разноцветные глаза. — У тебя нет никаких друзей. И никогда не было.