we are two parts of one story

Лето в тот год выдалось душным и долгим. Август висел над островом тяжёлым, неподвижным маревом; море стало ленивым и гладким, как зеркало, и даже чайки, обычно крикливые и суетливые, предпочитали отсиживаться в тени скал, не тратя сил на бессмысленные полёты. Дом мисс Перегрин, сложенный из старого серого камня, хранил внутри спасительную прохладу, и дети, повинуясь какому-то древнему, звериному инстинкту, старались без нужды не выходить на солнцепёк. В этот полуденный час, когда воздух дрожал от зноя, а цикады трещали с таким усердием, будто пытались перекричать само время, в доме было тихо и покойно. Эмма дремала в гостиной, лениво играя с воздухом — заставляла занавеску то вздыматься, то опадать, и от этого по комнате гулял лёгкий, почти неощутимый ветерок. Фиона, разумеется, пропадала в оранжерее — в такую жару её растения нуждались в удвоенной заботе. Хью и Бронвин играли в саду в какую-то сложную игру с палками и камнями, правил которой, кажется, не знали даже они сами, но которая занимала их целиком. Мисс Перегрин, как обычно, сидела в своём кабинете с бумагами, и только старенькие часы в коридоре нарушали тишину своим размеренным, убаюкивающим ходом. Всё было как всегда. День, похожий на десятки других дней, прожитых в этом доме. Енок сидел в своей мастерской — так он называл дальний угол сарая, который мисс Перегрин давно отдала в его полное распоряжение. Здесь пахло глиной и деревом, и старыми мешками, и ещё чем-то неуловимым, что Енок про себя называл «запахом работы». Он сидел за грубо сколоченным верстаком, склонившись над новым солдатиком, и его пальцы, перепачканные серым, двигались быстро и уверенно, придавая бесформенному комку очертания человеческой фигуры. Солнце пробивалось сквозь щели в дощатых стенах тонкими золотыми полосами, и в этих полосах плясали пылинки. Лилли сидела рядом. Она сидела на старом деревянном стуле, который Енок когда-то, пару лет назад, сам притащил в сарай — просто потому что ей было негде сидеть, а стоять и смотреть на его работу было, наверное, неудобно. Стул так и остался здесь, и никто, кроме Лилли, на него никогда не садился. Она сидела, подавшись чуть вперёд, и следила за его руками — не пристально, а тем спокойным, почти медитативным взглядом, каким следят за падающим снегом или за течением реки. Она ничего не говорила. Ей и не нужно было. Енок лепил голову солдатика, когда ему понадобился тонкий нож — подрезать неровный край. Он ещё не успел ничего сказать, даже не поднял головы, но Лилли уже протянула ему инструмент, взяв его с верстака. Он взял нож, не глядя, как будто так и должно было быть. И это действительно было так — должно. За годы, прошедшие с её появления в доме, они научились понимать друг друга без слов. Она знала, какой инструмент ему понадобится, по тому, как он хмурил брови. Он знал, что она хочет пить, по тому, как она чуть облизывала губы. Он никогда не задумывался об этом, не анализировал, не называл это странным или удивительным. Это просто было. Как воздух. Как море. Как рыжие кудри, которые всегда маячили где-то на краю его зрения. Закончив очередного солдатика, он отложил его на просушку и взялся за новый комок глины. Лилли чуть подвинулась на стуле, устраиваясь удобнее, и снова замерла. В сарае было тихо, только муха билась о стекло где-то под потолком да слышался далёкий плеск моря. — Тебе не скучно? — спросил Енок, не поднимая головы. Он спрашивал это иногда — просто чтобы проверить, здесь ли она ещё. Она всегда была здесь. — Нет, — сказала она тихо. Он кивнул и продолжил лепить. Его пальцы мяли глину, разогревая её, делая податливой. В какой-то момент он вдруг заметил, что лепит не солдатика. Фигурка под его руками сама собой приобретала другие очертания — более тонкие, более длинные. Он нахмурился, уже понимая, на кого она похожа, но не останавливаясь. Это была фигурка девочки. Худой, с длинными волосами, которые он старательно вытягивал из глины, делая их похожими на распущенные пряди. Он даже потянулся за охрой — специальным порошком, который добавлял в глину для цвета, — и начал подмешивать его, чтобы добиться нужного оттенка. Рыжего. Когда фигурка была почти готова, он вдруг замер. Посмотрел на неё. Потом на Лилли. Потом снова на фигурку. Его брови сошлись на переносице, и он резким, почти злым движением открыл ящик верстака и сунул фигурку туда, подальше с глаз. — Что там? — спросила Лилли тихо. — Ничего, — буркнул он. — Неважно. Она не стала расспрашивать. Она никогда не расспрашивала. Просто продолжала сидеть и смотреть, и он был ей за это благодарен — хотя, опять же, никогда об этом не думал. Через какое-то время он заставил себя снова взяться за солдатика, и работа потекла своим чередом. Лилли сидела рядом, подавала ему то нож, то шило, то мокрую тряпку для сглаживания глины, и Енок брал всё это, не глядя, не благодаря, не замечая, насколько это уже естественно. День катился к вечеру, когда в доме вдруг что-то произошло. Что-то нарушило привычный, устоявшийся ритм, и это что-то началось с громкого, отчаянного детского плача. Лилли услышала его первой — она вообще слышала многое раньше других, не только ушами, но и той внутренней, эмпатической частью, которая всегда была настроена на чужие эмоции. Она подняла голову, прислушиваясь. — Что? — спросил Енок, заметив её движение. — Кто-то плачет, — сказала она и встала. — Мало ли кто плачет. Хью вечно ноет. — Нет. Это не Хью. Это кто-то другой. Она вышла из сарая, и Енок, помедлив секунду, пошёл за ней — не потому что ему было интересно, а потому что она ушла и сидеть одному стало вдруг невыносимо скучно. Впрочем, он не формулировал это такими словами. Он вообще редко формулировал то, что чувствовал. Они вошли в дом через заднюю дверь и сразу услышали голос мисс Перегрин — она звала всех детей в гостиную. Голос у неё был особенный, тот самый, которым она объявляла что-то важное. Енок и Лилли переглянулись — она чуть подняла брови, он пожал плечами — и направились в гостиную. Они шли, как ходили всегда: он впереди, она на шаг позади. Это не было данью этикету или признаком неравенства. Просто так сложилось само собой — Енок всегда шёл чуть быстрее, а Лилли всегда чуть отставала, и за годы это превратилось в привычку, которую никто из них не замечал. Они вошли в гостиную вместе — он первым, она сразу за его плечом — и увидели то, чего не ожидал никто. Мисс Перегрин стояла посреди комнаты, и в одной руке она держала за ручку плетёную люльку, в которой, укрытые лёгким одеяльцем, спали два младенца. Они были одеты в странные белые комбинезоны, закрывающие всё тело, включая лицо, и на месте лиц чёрной краской были нарисованы схематичные черты — глаза, нос, рот. Это было жутковато и в то же время трогательно. Младенцы спали, несмотря на шум, и их дыхание было ровным и спокойным. А второй рукой мисс Перегрин держала за руку маленькую девочку. На вид ей было около четырёх лет, но она была очень бледной, почти прозрачной, с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами неопределённого цвета. И она плакала. Плакала громко, взахлёб, размазывая слёзы по щекам, и её худенькие плечи вздрагивали от рыданий. — Дети, — сказала мисс Перегрин тем же особенным голосом, но чуть мягче, чем обычно, — это Клэр. А это Ха и Рама, — она кивнула на люльку. — Отныне они будут жить с нами. Я прошу вас быть с ними особенно бережными. Они совсем маленькие и очень напуганы. Дети, уже собравшиеся в гостиной, смотрели на новеньких с любопытством. Эмма подалась вперёд, разглядывая младенцев. Фиона смотрела на Клэр с той же сосредоточенностью, с какой изучала новые растения. Бронвин и Хью перешёптывались, тыча друг друга локтями. А Клэр всё плакала и плакала, и её плач был таким громким, таким безутешным, что даже у обычно невозмутимой мисс Перегрин на лице проступала тень беспокойства. — Она всё время плачет, — тихо сказала мисс Перегрин, обращаясь больше к себе, чем к детям. — С того самого момента, как я её нашла. Я не знаю, как её успокоить. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Лилли, которая всё это время стояла на шаг позади Енока, молчаливая и незаметная, вдруг вышла вперёд. Она не говорила ни слова, не смотрела ни на кого — просто подошла к Клэр, опустилась перед ней на колени и взяла её за руку. Клэр замерла. Плач оборвался так резко, будто кто-то захлопнул дверь. Девочка уставилась на Лилли своими заплаканными глазами, икнула — и вдруг перестала плакать. Просто стояла и смотрела на неё, а потом, всхлипнув в последний раз, прижалась к ней всем телом, уткнувшись лицом в её светлое платье. В гостиной повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как муха бьётся о стекло в дальнем углу. Эмма открыла рот. Бронвин забыла, что хотела сказать. Хью замер с приоткрытым ртом, и его пчёлы притихли, как будто тоже удивились. Даже Фиона, обычно погружённая в свои мысли, оторвала взгляд от горшка с цветком и уставилась на происходящее. Мисс Перегрин смотрела на Лилли и Клэр, и в её глазах — впервые за долгое время — промелькнуло что-то похожее на удивление. А Енок… Енок стоял там же, где стоял, — у двери, в двух шагах позади того места, где только что была Лилли. Он смотрел на неё — на то, как она держит за руку эту незнакомую девчонку, как та прижимается к ней, как она гладит её по спутанным волосам — и чувствовал что-то странное. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Это не было удивление, хотя он тоже удивился. Это не было раздражение, хотя что-то в этой картине его раздражало. Это было… как будто у него внутри что-то сжалось. Что-то маленькое, холодное, колючее. Он не понимал, что это. И не хотел понимать. — Ну надо же, — выдохнула Эмма. — Как ты это сделала? Лилли не ответила. Она продолжала гладить Клэр по голове, и девочка затихала всё больше, её дыхание становилось ровнее, а всхлипы — реже. Со стороны казалось, что Лилли делает что-то особенное, что-то магическое, но на самом деле она просто была собой. Просто была рядом. И этого оказалось достаточно. Мисс Перегрин подошла к Лилли и мягко коснулась её плеча. — Спасибо, дорогая, — сказала она тихо. — Ты мне очень помогла. Лилли подняла на неё свои карие глаза и кивнула. Ни слова больше. Она поднялась с колен, но Клэр тут же вцепилась в её платье с такой силой, на какую только способен четырёхлетний ребёнок, который боится, что его снова оставят одного. — Она, кажется, не хочет тебя отпускать, — заметила мисс Перегрин с лёгкой улыбкой. — Лилли, могу я попросить тебя о помощи? Мне будет трудно справляться с тремя новыми детьми сразу. Ты не могла бы… — Да, — сказала Лилли. Она никогда не отказывала. И с этого дня всё изменилось. Первое время Енок не замечал перемен. Ну, или делал вид, что не замечает. Лилли всё так же приходила к нему в сарай, всё так же садилась на свой стул, всё так же подавала инструменты. Но теперь она приходила не одна — за ней, как хвостик, тянулась Клэр. Девочка садилась прямо на пол, на старый мешок, который Енок когда-то давал Лилли, и тихо играла с какими-то тряпочками или просто смотрела на них. Она почти не разговаривала — может быть, ещё не научилась как следует, а может быть, просто была такой же молчаливой, как Лилли когда-то. Но она была здесь. Постоянно. И это раздражало Енока. — Она что, всегда будет тут сидеть? — спросил он однажды, когда Клэр, наигравшись, уснула прямо на мешке, свернувшись калачиком. — Она просто хочет быть рядом, — тихо ответила Лилли. — Ей страшно одной. — А тебе не страшно одной? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Лилли посмотрела на него. Долго. Так, как умела смотреть только она — без осуждения, без обиды, но с той глубиной, от которой ему всегда становилось немного не по себе. — Уже нет, — сказала она. — Но раньше было. И Енок замолчал. Он не знал, что на это ответить. Он вообще не умел отвечать на такие вещи. Поэтому он просто вернулся к своей глине и больше ничего не говорил. Но где-то внутри, в том месте, куда он боялся заглядывать, он понимал, о чём она. Раньше ей было страшно. А теперь нет. Может быть, потому что он был рядом. А теперь рядом с ней была ещё и Клэр. И, кажется, ей этого было достаточно. Время шло, и Лилли всё больше времени проводила с малышами. Мисс Перегрин, убедившись в том, что Клэр признала Лилли, стала чаще просить её помочь — то присмотреть за близнецами, пока она занималась бумагами, то покормить Клэр, которая наотрез отказывалась есть с чьих-либо рук, кроме рук Лилли, то уложить её спать, потому что засыпала Клэр только тогда, когда Лилли сидела рядом и тихо напевала что-то без слов. Близнецы, Ха и Рама, оказались на удивление спокойными детьми. Они почти не плакали, редко просыпались по ночам и, казалось, вообще не замечали смены обстановки. Они лежали в своей люльке, укутанные в белые комбинезоны, и смотрели на мир нарисованными на ткани лицами, и было в этом что-то жуткое и одновременно умиротворяющее. Лилли часто сидела рядом с их люлькой, просто смотрела на них, иногда поправляла одеяльце. Ей нравилось заботиться о них. Ей нравилось быть нужной. А Енок оставался один. Нет, конечно, Лилли всё ещё приходила к нему. Но теперь это было не «всегда», а «иногда». Не на целый день, а на час-другой, между кормлением близнецов и укладыванием Клэр. Она всё так же садилась на свой стул, всё так же подавала инструменты, но теперь в этом было что-то другое. Что-то торопливое. Как будто она была здесь, но часть её мыслей всегда была где-то там, с детьми. И это бесило Енока. Он не понимал, почему его это бесит. Он вообще не понимал, что с ним происходит. Просто раньше всё было по-другому. Раньше она была его. То есть не «его» в смысле принадлежности, а просто… Просто она всегда была рядом. С ним. А теперь она была с кем-то ещё. С этой девчонкой, которая всё время плакала. С этими младенцами, которые даже говорить не умели. И Енок чувствовал, как что-то внутри него скручивается в тугой, колючий узел. Он начал грубить. Больше обычного. Сначала это было почти незаметно. Он просто стал чуть резче отвечать на вопросы, чуть громче хлопать дверьми, чуть мрачнее смотреть на всех. Потом больше. Когда Эмма спросила его, не хочет ли он сыграть в карты, он рявкнул в ответ что-то такое, что она отшатнулась и больше в тот день к нему не подходила. Когда Хью случайно задел его плечо в коридоре, Енок зарычал на него так, что пчёлы в животе мальчика загудели встревоженно и громко. Даже Бронвин, которая ничего не боялась, стала обходить его стороной. Но хуже всего было с Лилли. Он грубил ей каждый раз, когда она приходила. Не потому что хотел её обидеть. А потому что… он сам не знал, почему. Может быть, потому что хотел, чтобы она заметила, что с ним что-то не так. Может быть, потому что хотел, чтобы она спросила, в чём дело. А может быть, потому что просто хотел выплеснуть на кого-то эту непонятную, тягучую обиду, которая копилась внутри и не находила выхода. — Ты опять опоздала, — буркнул он, когда она пришла в сарай на час позже обычного. — Прости, — сказала она тихо, садясь на свой стул. — Клэр не хотела засыпать. — Вечно твоя Клэр, — он почти выплюнул это слово. — Ты теперь её нянька, что ли? Лилли ничего не ответила. Просто взяла со стола мокрую тряпку и протянула ему, потому что видела, что он собирается сглаживать швы на фигурке. Он взял тряпку, но вместо того чтобы начать работу, швырнул её обратно на стол. — Я сам могу взять, — сказал он резко. — Не надо мне подавать. Она убрала руку. Помолчала. А потом тихо сказала: — Хорошо. И осталась сидеть, положив руки на колени. И от этого — от того, что она не стала спорить, не стала обижаться, не стала ничего говорить — Еноку стало ещё хуже. Злость, не найдя выхода, обратилась внутрь и превратилась в глухое, ноющее чувство где-то под рёбрами. Он лепил молча. Она сидела молча. И в этом молчании не было того тепла, что раньше. Оно было холодным. Натянутым. Как струна, готовая лопнуть. Дни потянулись серой, однообразной чередой. Август перетёк в сентябрь, но погода не изменилась — та же духота, та же неподвижность воздуха, то же бледное, выцветшее небо. Дети слонялись по дому без дела, изнывая от скуки и жары, и только Енок, казалось, был рад, что никто не лезет к нему с разговорами. Он всё больше времени проводил в сарае, но работа не приносила облегчения. Фигурки, которые он лепил, казались ему кривыми и безжизненными, хотя раньше он гордился своей работой. Он переделывал их снова и снова, и с каждым разом они получались всё хуже. Глина не слушалась, пальцы были неловкими, мысли путались. В конце концов он просто сминал очередного недоделанного солдатика в комок и отбрасывал в сторону, и на полу сарая уже скопилась целая куча таких неудач. Однажды утром, когда он сидел в сарае один (Лилли не пришла — она помогала мисс Перегрин купать близнецов), в дверь заглянула Фиона. Она была босиком, в перепачканном землёй фартуке, и держала в руках пучок каких-то трав, которые, видимо, принесла для Енока. — Я положила здесь, — сказала она, кладя травы на край верстака. И тут её взгляд упал на приоткрытый ящик. — Ой, — сказала она. — Это Лилли? Енок проследил за её взглядом. Из ящика торчал край той самой фигурки — тонкой, с рыжими волосами, которую он слепил сам не зная зачем. Он, наверное, забыл задвинуть ящик до конца. — Нет, — рявкнул он и захлопнул ящик с такой силой, что фигурка внутри подпрыгнула и, судя по звуку, что-то у неё откололось. — Это просто глина. — Но у неё рыжие… — Я сказал — нет! Фиона моргнула, посмотрела на него своими зелёными глазами, в которых не было ни страха, ни обиды, а только спокойное, чуть отстранённое любопытство, и пожала плечами. Она не стала спорить. Она вообще никогда не спорила. Просто вышла из сарая, оставив травы на верстаке, и Енок остался один. Он выждал минуту, убедился, что никто не идёт, и открыл ящик. Фигурка действительно сломалась — голова откололась от туловища и лежала отдельно. Рыжие волосы, старательно вылепленные из глины с охрой, теперь были перепачканы серым от его пальцев. Енок долго смотрел на неё. А потом, выругавшись сквозь зубы, достал её, смешал немного свежей глины и начал чинить. Он чинил её до самого вечера. И никто об этом не узнал. День, когда всё окончательно испортилось, начался как обычно. Солнце встало над морем, мисс Перегрин обошла комнаты, проверяя, все ли на месте, дети собрались на завтрак. За столом было шумно — Эмма рассказывала о своём новом воздушном трюке, Хью хвастался, что его пчёлы стали гудеть громче, а Бронвин заявила, что теперь она может поднять камень весом в двадцать фунтов. Все смеялись, спорили, перебивали друг друга. И только двое молчали. Енок сидел на своём месте, с краю, и мрачно ковырял кашу. Лилли сидела напротив, но не рядом с ним, как раньше, а ближе к мисс Перегрин — потому что рядом с ней, на маленьком стульчике, сидела Клэр, которая наотрез отказывалась есть, пока Лилли не сидела рядом. Лилли кормила её с ложки, тихо уговаривая съесть «ещё хотя бы ложечку», и Клэр слушалась — только её, больше никого. Енок смотрел на это и чувствовал, как внутри снова скручивается тот самый узел. Он не понимал, почему это его так задевает. Ну сидит она с этой девчонкой. Ну кормит её. Ну не с ним сидит, а с ней. Какая разница? Ему-то что? Но разница была. И он это чувствовал, хоть и не мог объяснить словами. После завтрака Лилли, как обычно, пошла помогать мисс Перегрин с близнецами. Енок, как обычно, пошёл в сарай. Но сегодня она не пришла ни через час, ни через два. Он ждал, сам того не замечая, — продолжал лепить, но то и дело поднимал голову и смотрел на дверь. Дверь не открывалась. Стул, её стул, стоял пустым и каким-то сиротливым, и Енок ловил себя на том, что смотрит на него чаще, чем на свою работу. Когда она наконец пришла, солнце уже клонилось к закату. Она вошла тихо, как всегда, и села на свой стул, и Енок заметил, что она выглядит уставшей — бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами. Клэр, как всегда, была с ней, но сегодня она была особенно капризной — хныкала, цеплялась за подол платья Лилли, не хотела отпускать её ни на шаг. — Уложила наконец? — спросил Енок, имея в виду близнецов, и получилось это резче, чем он хотел. — Да, — ответила Лилли. — Они долго не засыпали. Жарко. — А эта? — он кивнул на Клэр. — Она хочет быть со мной. — Она всегда хочет быть с тобой, — сказал Енок, и в его голосе прозвучало что-то такое, от чего Лилли подняла глаза. — Ты теперь вообще кому-нибудь другому нужна? Или только им? Лилли помолчала. Потом сказала тихо: — Они маленькие. Им страшно. — Тебе тоже когда-то было страшно, — выпалил он. — Но ты не висела на мне целыми днями. Это было неправдой. Она не висела на нём, нет — но она всегда была рядом. Всегда. С первого дня. Просто рядом, не мешая, не требуя ничего. И он к этому привык. Привык настолько, что теперь, когда её не было, чувствовал себя брошенным. Хотя она его не бросала. Хотя она всё ещё приходила, всё ещё сидела на своём стуле, всё ещё подавала инструменты. Но этого уже не хватало. — Ты ей нужна, — продолжал он, сам не зная, зачем говорит это. — Ты всем нужна. Всем. Ты не можешь пройти мимо, чтобы не начать помогать. Ты не можешь сказать «нет». Ты… Он замолчал, подыскивая слова, и нашёл не те. — Ты как тряпка, о которую все вытирают ноги, — сказал он резко. — Тебя используют, а ты и рада. Тебе лишь бы быть хорошей для всех. В сарае стало тихо. Так тихо, что было слышно, как муха бьётся о стекло. Лилли смотрела на него. Не с обидой, не со злостью — с чем-то другим, чего он не мог понять. Ему показалось, что в её карих глазах что-то погасло. Какая-то искорка, которая всегда там была, когда она смотрела на него. Она погасла, и от этого у него внутри всё похолодело. Она не заплакала. Не закричала. Не стала ничего доказывать. Она просто сидела и смотрела на него несколько секунд — долгих, как вечность. А потом встала. Взяла Клэр за руку. И вышла из сарая. Ни слова. Ни упрёка. Ни звука. Дверь закрылась за ней с тихим скрипом, и Енок остался один в полумраке, пропахшем глиной. Перед ним на верстаке лежал недоделанный солдатик с кривыми руками. В углу сиротливо стоял пустой стул. А в груди — там, где раньше был тугой, колючий узел, — теперь была пустота. Глухая, холодная, звенящая пустота. Он сидел и смотрел на дверь, ожидая, что она вернётся. Она не возвращалась. Прошло полчаса. Час. Солнце за окном сарая сползло к горизонту, и свет стал золотым, вечерним, нежным. Енок смотрел на глину перед собой и не видел её. Перед его глазами стояло лицо Лилли — её карие глаза, в которых что-то погасло. Из-за него. Из-за того, что он сказал. «Как тряпка, о которую все вытирают ноги». Он сказал это. Ей. Лилли, которая никогда никому не грубила, никогда никого не обижала, никогда не отказывала в помощи. Которая заботилась о нём, когда он болел. Которая сидела с ним во время грозы. Которая подавала ему инструменты, не дожидаясь просьбы. Которая была рядом — всегда, каждый день, годами. Он сказал ей это. И она ушла. Скрипнула дверь. Енок вздрогнул и поднял голову, но это была не Лилли. Это была Фиона, которая пришла забрать свои травы. — Ты чего тут сидишь в темноте? — спросила она. — Не твоё дело, — буркнул он, но уже без прежней злости. Устало. Фиона взяла травы, повертела их в руках и вдруг сказала: — Она у себя в комнате. — Кто? — Енок сделал вид, что не понял. — Лилли, — сказала Фиона спокойно. — Она уложила Клэр и ушла к себе. Она была какая-то грустная. Ты не знаешь, почему? Енок ничего не ответил. Фиона ещё немного постояла, глядя на него с тем же спокойным любопытством, с каким смотрела на свои растения, и вышла. А Енок остался сидеть, глядя на закрытую дверь, и впервые за долгое время ему было по-настоящему плохо. Ночью он не спал. Лежал в кровати, уставившись в потолок, и прокручивал в голове одно и то же. Её лицо. Её глаза, в которых что-то погасло. Её молчание. И то, как она встала и ушла. Без единого слова. В конце концов он не выдержал. Встал, оделся, вышел в коридор. Ноги сами принесли его к её двери. Из-под двери пробивалась тонкая полоска света — она не спала. Он поднял руку, чтобы постучать. И замер. Что он скажет? «Извини»? Он не умел извиняться. «Я был неправ»? Он никогда не признавал, что был неправ. «Я не хотел тебя обидеть»? Но он хотел. Он хотел сделать ей больно, потому что ему самому было больно. Это было глупо, несправедливо, жестоко — но это было так. Он опустил руку. Постоял ещё немного, прислонившись лбом к холодной деревянной двери. И ушёл к себе, не постучав. А за дверью, в своей комнате, Лилли сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на море. Клэр наконец уснула в своей кроватке, близнецы давно спали в люльке в комнате мисс Перегрин. В доме было тихо. Только часы в коридоре отбивали ритм. Она не плакала. Она вообще редко плакала — с тех пор как попала в этот дом, слёзы почти исчезли из её жизни. Но сегодня ей было больно. Не от слов — слова она могла вынести. Ей было больно от того, кто их сказал. Енок. Её единственный друг. Единственный человек, с которым она могла молчать и быть понятой. Он назвал её тряпкой. Он сказал, что все используют её. Может быть, он был прав. Может быть, она действительно слишком старалась быть хорошей для всех. Но она не знала, как быть другой. Она не умела. Она чувствовала его за дверью. Не слышала — эмпатически ощутила знакомую колючую, тёмную ноту, которая замерла у порога и долго стояла, не решаясь ни войти, ни уйти. Она ждала, что он постучит. Он не постучал. И когда нота наконец отдалилась, растворилась в глубине коридора, Лилли закрыла глаза, прислонилась виском к холодному стеклу и тихо выдохнула. Что-то треснуло. Что-то, что раньше было целым, дало трещину. И она не знала, можно ли это починить. И можно ли склеить глиняное сердце так же, как глиняного солдатика. Наутро за завтраком всё было по-прежнему. Дети смеялись, болтали, перебивали друг друга. Мисс Перегрин сидела во главе стола и пила чай. Близнецы спали в люльке в углу. Клэр сидела на своём стульчике и ждала, когда Лилли начнёт её кормить. А Лилли сидела на своём старом месте — рядом с мисс Перегрин, а не с Еноком. И Енок сидел на своём — с краю, один. Они не смотрели друг на друга. Они вообще делали вид, что ничего не случилось. Но место рядом с ним, которое раньше занимала она, пустовало. И эта пустота была громче любых слов. Енок пододвинул к ней хлеб — не глядя, как бы невзначай. Она заметила это краем глаза. Но не взяла. Просто продолжала кормить Клэр, и её карие глаза были спокойны, как море перед штормом. Хлеб остался лежать на столе. Нетронутый. Это была первая вещь, которую она не приняла от него. И Енок, глядя на этот невзятый хлеб, вдруг понял: что-то сломалось. И починить это будет гораздо труднее, чем глиняную фигурку с рыжими волосами.