we are two parts of one story

Осень на остров Кэрнхолм всегда приходила внезапно. Ещё вчера море было гладким и тёплым, а небо — по-летнему высоким, но сегодня ветер уже гнал с севера рваные тучи, и воздух стал солёным и холодным. Дети, повинуясь какому-то древнему инстинкту, жались ближе к дому, и мисс Перегрин распорядилась разжечь камин в гостиной на час раньше обычного. Остров готовился к зиме, и дом готовился вместе с ним. В то утро мисс Перегрин уехала на большую землю ещё до рассвета. Она ничего не объяснила, но дети знали: если она уезжает одна, значит, вернётся не одна. Так было всегда — когда в доме появлялись новые воспитанники, мисс Перегрин привозила их сама. В такие дни в доме царило особенное, тревожно-ожидающее настроение, и даже самые непоседливые старались вести себя тише, чем обычно. Енок сидел в гостиной у окна и лепил. Он лепил уже третий час подряд — не потому что была нужда в новых солдатиках, а потому что руки требовали работы. Пальцы мяли глину, придавали ей форму, и это помогало не думать. Вернее, думать, но не о том, о чём он думал последнюю неделю. Место рядом с ним пустовало. Стул, на котором раньше сидела Лилли, стоял в углу, и Енок поймал себя на том, что смотрит на него чаще, чем на свою работу. Прошла уже неделя — целая неделя, — а она так и не вернулась. Нет, она, конечно, была рядом — в том смысле, что жила в том же доме, ела за тем же столом, ходила по тем же коридорам. Но она больше не сидела с ним. Не подавала инструменты. Не молчала рядом, пока он работал. Она была занята — Клэр, близнецами, помощью мисс Перегрин. И Енок оставался один. Он сам виноват. Он это знал. Но от этого было не легче, а только хуже. Потому что можно было бы исправить то, что сломал кто-то другой. А то, что сломал ты сам… это другое. Это труднее. За окном послышался звук мотора, и Енок оторвал взгляд от глины. Машина мисс Перегрин подъезжала к дому, и дети, побросав свои дела, бросились к дверям. Эмма вылетела в коридор первой, едва не сбив Хью, который тоже бежал встречать. Бронвин спускалась по лестнице с таким грохотом, что половицы стонали. Фиона вышла из оранжереи, вытирая руки о фартук. Енок не пошёл. Он остался у окна, наблюдая, как мисс Перегрин выходит из машины — прямая, строгая, в своём неизменном синем пальто. А за ней… За ней вышла девочка. Высокая — почти одного роста с мисс Перегрин, хотя на вид ей было лет двенадцать-тринадцать. Светлые волосы были собраны в тугой хвост, перетянутый чёрной лентой, и лицо у неё было красивое, но какое-то острое, резкое, как лезвие ножа. На руках у неё были чёрные перчатки — длинные, почти до локтей, из плотной ткани. Они выглядели странно, но ещё страннее было то, как она их носила: осторожно, чуть отставив пальцы, как будто боялась коснуться самой себя. Енок нахмурился. Он не любил новеньких в принципе, но эта ему не понравилась сразу. Что-то в ней было… неправильное. Не такая, как все. Слишком уверенная. Слишком прямая спина. Слишком острый взгляд. Мисс Перегрин повела новенькую в дом, и дети расступились, пропуская их. Енок услышал, как она говорит знакомым, особенным голосом: — Дети, это Оливия Фостер. Она будет жить с нами. Прошу вас, будьте с ней приветливы. Оливия обвела взглядом прихожую, детей, старые стены, и её губы чуть дрогнули — то ли в улыбке, то ли в усмешке. Она шагнула вперёд, и её ботинки громко стукнули по полу. Енок только сейчас заметил, что они были необычными — с толстой, тяжёлой подошвой, как будто она носила утяжелители. — Огонь, — сказала она вместо приветствия и подняла руку в перчатке. — У меня в руках огонь. Поэтому перчатки. Если я их сниму — обожгу любого, кто окажется рядом. Так что лучше не подходить близко. Она сказала это с вызовом, явно ожидая реакции. И реакция последовала: Хью восхищённо выдохнул, Эмма чуть отступила, а Бронвин прищурилась с интересом. Оливия улыбнулась — и это была не добрая улыбка. Скорее довольная. Как у человека, который получил то, что хотел. Лилли стояла в стороне, как всегда — тихо, незаметно, на полшага позади всех. Она не выходила вперёд, не задавала вопросов. Просто смотрела на новенькую, и в её карих глазах не было ни страха, ни любопытства. Только спокойное, ровное внимание. Клэр держалась за её платье, прячась за ней. Оливия скользнула взглядом по Лилли — быстро, оценивающе — и задержалась на мгновение. Что-то промелькнуло в её глазах. Что-то похожее на узнавание. Или на неприязнь. Енок не понял, но ему это не понравилось. Совсем. За ужином в тот вечер было шумно. Оливия, севшая с разрешения мисс Перегрин на свободное место, тут же стала центром внимания. Она рассказывала о том, откуда приехала (из Ливерпуля), как обнаружила свою способность (случайно подожгла занавески, когда разозлилась на гувернантку), как жила до того, как её нашла мисс Перегрин (в приюте, где её боялись и держали в отдельной комнате). Рассказывала она ярко, с жестикуляцией, и дети слушали её, раскрыв рты. Даже Эмма, обычно ревниво относившаяся к чужой популярности, смотрела на Оливию с интересом. И только двое не участвовали в общем разговоре. Лилли сидела на своём месте рядом с мисс Перегрин и кормила Клэр. Енок сидел с краю и мрачно ковырял кашу, изредка бросая взгляды на новенькую. Что-то в ней его раздражало. Может быть, то, как громко она смеялась. Может быть, то, как все на неё смотрели. А может быть, то, как она посмотрела на Лилли, когда впервые её увидела. — А ты, — вдруг сказала Оливия, поворачиваясь к Лилли, — ты что умеешь? Ты весь вечер молчишь. Или ты немая? За столом стало тихо. Не потому что вопрос был таким уж грубым — дети в этом доме и не такое спрашивали друг у друга. А потому что тон был… не правильным. Слишком резким. Слишком похожим на вызов. Лилли подняла глаза и спокойно встретила взгляд Оливии. — Я не немая, — сказала она тихо. — Просто не люблю много говорить. — Ага, — Оливия хмыкнула и пожала плечами. — Ну, как знаешь. Она отвернулась и снова начала что-то рассказывать Эмме, но Енок заметил, как она бросила ещё один быстрый взгляд на Лилли. И этот взгляд ему совсем не понравился. А ещё он заметил, что Лилли не взяла хлеб. Он пододвинул к ней кусок — не глядя, машинально, как делал это годами. Но она не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Хлеб остался лежать на столе между ними, и Енок чувствовал себя глупо. Прошло несколько дней. Оливия быстро осваивалась в доме. Она была из тех людей, которые легко становятся заметными — громкий голос, яркая внешность, способность, от которой захватывало дух. Она несколько раз демонстрировала свой дар — снимала перчатки в саду, подальше от дома, и выпускала из ладоней языки пламени, которые танцевали в воздухе, как живые. Дети смотрели на это с восторгом и даже Эмма, которая сама любила быть в центре внимания, признала, что это впечатляет. Но с Лилли у Оливии что-то не складывалось. С первого дня. Енок заметил это не сразу — он вообще старался не обращать на Оливию внимания. Но от его взгляда не ускользнуло, как она смотрит на Лилли. Не враждебно, нет. Скорее с каким-то пренебрежением. Как смотрят на что-то незначительное, что по какой-то досадной случайности оказалось в поле зрения. Однажды в оранжерее — Енок зашёл туда за травами для глиняной смеси — он услышал голос Оливии и замер за дверью. — А почему ты всегда молчишь? — спрашивала она, и по тону было ясно, что вопрос не добрый. — Тебе что, сказать нечего? Или ты просто боишься, что если откроешь рот, то скажешь какую-нибудь глупость? Лилли стояла у дальней грядки с лейкой в руках. Она не обернулась. — Я просто не люблю много говорить, — сказала она тихо. — А, ну да, ты же у нас особенная, — в голосе Оливии прозвучала усмешка. — Тихая, скромная, все тебя любят. Прямо святая Лилли. Лилли ничего не ответила. Она продолжала поливать растения, и Енок видел — только потому что смотрел на неё слишком пристально, — что её пальцы чуть дрогнули. Но она ничего не сказала. Ничего не сделала. Просто продолжала работать. И Енок вдруг понял, что злится. Не на Оливию — хотя её слова были отвратительными. А на Лилли. За то, что она не отвечает. За то, что позволяет так с собой говорить. За то, что стоит и молчит, как будто ей всё равно. Она никогда не защищает себя. Никогда. Почему? Он уже хотел войти, сказать что-то резкое Оливии, но сдержался. Это было не его дело. Лилли ему никто. Просто… просто никто. И он не должен вмешиваться. Он развернулся и ушёл, забыв про травы. А вечером, когда все собрались в гостиной, мисс Перегрин попросила внимания. Она стояла у камина, и в отблесках огня её лицо казалось строже, чем обычно. — Дети, — сказала она, — я хочу сообщить вам кое-что важное. Все притихли. Даже Хью перестал гудеть пчёлами. — Я приняла решение касательно ухода за близнецами и Клэр. До сих пор большая часть заботы о них лежала на Лилли, и она справлялась превосходно. Но я понимаю, что это было несправедливо по отношению к ней. Лилли — не нянька, она такой же ребёнок, как и все вы. Поэтому с сегодняшнего дня мы будем делить эти обязанности. Эмма, Бронвин, Фиона — я буду очень признательна, если вы тоже будете уделять время малышам. И остальные, кто хочет помочь — тоже. Это касается всех. В гостиной повисла тишина. Лилли подняла глаза на мисс Перегрин, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на растерянность. — Но я не против… — начала она тихо. — Я знаю, милая, — мисс Перегрин улыбнулась ей. — Именно поэтому я и приняла это решение. Ты никогда не отказываешь в помощи, и это замечательно. Но помощь не должна превращаться в обязанность, которую ты несёшь одна. Ты меня понимаешь? Лилли помолчала и кивнула. Но Енок заметил, что она выглядит не столько облегчённой, сколько… потерянной. Как будто у неё забрали что-то важное. Эмма первой вызвалась присматривать за близнецами по утрам. Бронвин, немного поворчав, согласилась помогать с купанием. Даже Фиона, которая обычно была погружена в свои растения, кивнула и сказала, что может показывать Клэр цветы. Только Оливия демонстративно скрестила руки на груди и ничего не сказала, но на неё никто и не давил. Енок смотрел на всё это со своего места у окна и молчал. Он заметил, что мисс Перегрин посмотрела на него — коротко, но внимательно, — и ему показалось, что она знает. Знает о ссоре. Знает, почему он последнюю неделю ходит мрачнее тучи. Знает, почему место рядом с ним пустует. И, может быть, это решение она приняла не только ради Лилли. Может быть, и ради него тоже. В доме тем временем всё постепенно налаживалось. Дни шли своим чередом, и с каждым днём что-то неуловимо менялось. То ли воздух стал мягче, то ли Енок стал чуть меньше хмуриться, то ли Лилли стала чуть чаще на него смотреть. А может быть, всё вместе. Однажды утром Енок, проходя по коридору, заметил на полу платок. Светлый, с вышитыми по краю маленькими цветочками. Он сразу узнал его — Лилли часто носила его в кармане платья. Он наклонился, поднял, повертел в руках. Ткань была мягкой и пахла чем-то едва уловимым — не то лавандой, не то сушёными травами из оранжереи. Он сунул платок в карман и пошёл дальше. Вечером того же дня, когда в доме все уже разошлись по комнатам, Енок прокрался в коридор и положил платок под дверь Лилли. Без записки. Без слов. Просто положил и ушёл. Он не знал, заметит ли она. Не знал, поймёт ли, что это он. Но наутро платка под дверью уже не было. И когда Енок проходил мимо Лилли за завтраком, он заметил краешек светлой ткани, торчащий из кармана её платья. Она не сказала ни слова. Но она взяла платок. И этого было достаточно. В другой раз они оказались в библиотеке. Енок сидел за столом, уткнувшись в толстый учебник по анатомии — он увлёкся медициной года два назад, когда нашёл в библиотеке старый справочник по полевой хирургии. С тех пор он прочитал почти всё, что было в доме по этой теме, и знал о человеческом теле больше, чем многие взрослые. Ему нравилась точность, нравилась логика, нравилось, что всё можно разложить по полочкам — кости, мышцы, сосуды. Никакой неопределённости. Никаких эмоций. Дверь скрипнула, и вошла Лилли. Она держала за руку Клэр, которая сегодня была особенно капризной. Малышка хныкала, тёрла глаза и явно не хотела ничего, кроме как забраться к Лилли на руки и заснуть. Лилли заметила Енока, но ничего не сказала. Просто подвела Клэр к маленькому диванчику в углу, села и посадила девочку на колени. Клэр тут же прижалась к ней и затихла. Енок сделал вид, что читает. Страницы не переворачивались. Он просто смотрел перед собой, но боковым зрением видел всё — как Лилли гладит Клэр по спутанным волосам, как девочка засыпает, доверчиво уткнувшись в её плечо. Что-то в этой картине было… правильное. Спокойное. Как будто так и должно быть. И он вдруг подумал — не в первый раз, но впервые так отчётливо, — что она была бы хорошей матерью. Заботливой. Терпеливой. Такой, которая никогда не бросит. Он одёрнул себя. Какое ему дело? Он перевернул страницу с громким шорохом и снова уставился в книгу. — Интересная книга? — спросила Лилли тихо. Енок поднял голову. Она смотрела на него поверх головы уснувшей Клэр. — Нормальная, — буркнул он. — Про кости. — Про кости, — повторила она, и уголки её губ чуть дрогнули. — Что? — спросил он настороженно. — Ничего. Просто… ты всегда читаешь что-то такое. — Какое? — Сложное. Умное. Он не нашёлся, что ответить. Она редко говорила ему что-то подобное, и каждый раз это заставало его врасплох. Он опустил глаза обратно в книгу и пробормотал: — Надо же чем-то заниматься. Она ничего не ответила. Но он чувствовал, что она всё ещё смотрит на него, и от этого взгляда у него почему-то горели уши. А потом случилась история с коленкой. Это был солнечный, но холодный день — один из тех осенних дней, когда воздух уже пахнет зимой, но солнце ещё пытается притворяться тёплым. Дети играли в саду — бегали, кричали, прятались за голыми кустами. Эмма устроила какие-то соревнования с воздушными вихрями, Бронвин мерялась силой с Хью (кто дальше кинет камень), и даже Оливия, снизойдя до общей игры, демонстрировала огненные вспышки из перчаток, заставляя младших визжать от восторга. Енок, как обычно, не участвовал. Он сидел у входа в сарай и наблюдал издалека, делая вид, что ему всё равно. Лилли стояла чуть поодаль, держа Клэр за руку, и смотрела на игру. Она не бегала, не кричала — просто стояла и улыбалась краешками губ, глядя, как радуются другие. Енок смотрел на неё чаще, чем на игру. Он уже привык к этому и почти перестал себя одёргивать. Почти. Клэр, наскучив стоять на месте, вырвала руку и побежала к кустам — догонять Хью. Она была ещё маленькой, ножки заплетались, но бежала она с тем отчаянным, неуклюжим энтузиазмом, с каким бегают все дети, которым кажется, что они самые быстрые. Она не заметила корень старого дуба, выступавший из земли, как скрюченный палец великана. Споткнулась. Упала. И закричала. Это был не тот крик, когда ребёнок просто испугался. Это был крик боли — громкий, пронзительный, разрывающий тишину сада. Клэр лежала на земле, прижимая колено к груди, и из разбитой ранки текла кровь, яркая, алая, страшная на фоне бледной детской кожи. Лилли подбежала первой. Она опустилась на колени рядом с Клэр, обняла её, начала что-то тихо говорить — но малышка не успокаивалась. Кровь всё текла, и Клэр захлёбывалась рыданиями, и её пасть на затылке — та самая, которую она обычно прятала под волосами, — тихо скрипела, как будто вторила её плачу. Енок оказался рядом через несколько секунд. Он не помнил, как встал, как пересёк двор — просто вдруг очутился возле Лилли, глядя на разбитую коленку. — Дай я, — сказал он. Лилли подняла на него глаза. В них не было паники — только тревога и надежда. Она знала, что он умеет. Знала, что он читал все эти книги. Енок наклонился, легко и уверенно поднял Клэр с земли — она была совсем лёгкой, — и девочка от неожиданности затихла на мгновение. А потом, вместо того чтобы заплакать снова, вцепилась в его рубашку и уткнулась мокрым лицом в плечо. — Идём в дом, — сказал Енок Лилли. — В ванную. Она кивнула и пошла следом. В ванной Енок усадил Клэр на стул и принялся за работу. У него здесь всё было организовано — он давно хранил в шкафчике бинты, antiseptic, чистую воду и даже маленькую баночку с заживляющей мазью, которую сам приготовил по рецепту из старой книги. Лилли стояла рядом, держала Клэр за руку, пока Енок промывал ранку. Девочка снова заплакала, когда antiseptic защипал кожу, но Енок тихо сказал: «Потерпи, сейчас пройдёт», — и она, как ни странно, затихла. — Ты хорошо умеешь, — тихо сказала Лилли, когда он начал бинтовать. — Просто прочитал пару книг, — буркнул он, не поднимая головы. — Не просто, — сказала она. Он ничего не ответил. Закончил, затянул узел, проверил, не туго ли. А потом Клэр, шмыгнув носом в последний раз, вдруг потянулась к нему обеими руками — жест, который Лилли знала хорошо. Так Клэр просилась на руки. Енок замер. — Она хочет, чтобы ты её понёс, — сказала Лилли, и в её голосе ему послышалось что-то похожее на улыбку. — Я занят, — сказал он, но руки уже сами потянулись к Клэр. Он поднял её, и девочка тут же обхватила его за шею, прижалась, как маленький зверёк, и затихла. Совсем. Они вышли из ванной вместе — Енок с Клэр на руках, Лилли на шаг позади. И те, кто видел их в коридоре, запомнили эту картину: мрачный Енок, который никогда ни с кем не возился, несёт на руках маленькую Клэр, а та спит, доверчиво уткнувшись лицом в его плечо. И Лилли, тихая, как тень, идёт следом, и в её карих глазах теплится свет. А вечером того же дня случилось ещё кое-что. За ужином Оливия, которая, кажется, не могла прожить и дня без того, чтобы кого-нибудь не задеть, бросила очередную колкость. На этот раз про Лилли. — Некоторые люди думают, что если они тихие и скромные, то все будут их любить, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь, но достаточно громко, чтобы слышали все. — А на самом деле это просто скучно. За столом стало тихо. Лилли, сидевшая рядом с Клэр, даже не подняла глаз. Продолжала есть. Но Енок поднял. Он посмотрел на Оливию долгим, тяжёлым взглядом, и что-то в этом взгляде заставило её перестать улыбаться. — За собой следи, — сказал он. Голос его прозвучал не громко, но так, что все за столом замерли. — Что? — Оливия вскинула брови. — Ты слышала, — сказал он. — За собой следи. А её не трогай. В столовой стало так тихо, что было слышно, как потрескивает огонь в камине. Эмма открыла рот. Хью чуть не подавился хлебом. Даже Бронвин отложила ложку и уставилась на Енока. Оливия хотела что-то сказать — явно резкое, колкое, — но передумала. Что-то в лице Енока заставило её промолчать. Она фыркнула, отвернулась и больше в тот вечер не произнесла ни слова. А Лилли… Лилли подняла глаза и посмотрела на Енока. Долго. Так, как умела смотреть только она. Он не выдержал и отвёл взгляд первым. Но она всё равно заметила. Заметила, как он сжал ложку. Заметила, как напряглись его плечи. Заметила, как он посмотрел на Оливию — так, как никогда ни на кого не смотрел. И что-то внутри неё — там, где ещё недавно была трещина, — вдруг стало чуть теплее. Ночью разразилась гроза. Осенние грозы на острове были редкостью, но когда они приходили, то были особенно яростными — как будто природа собирала всю свою мощь, чтобы обрушить её на скалы и море. Ветер выл в печных трубах, дождь хлестал по стёклам, молнии разрывали небо. Дети попрятались по комнатам, и только Лилли, верная своей давней привычке, сидела на подоконнике в коридоре, обхватив колени руками, и смотрела на бурю. Она не услышала шагов — Енок всегда ходил почти бесшумно. Просто в какой-то момент он оказался рядом, сел на подоконник напротив и тоже стал смотреть на дождь. Они молчали долго — может быть, целую вечность. Молния сверкнула и осветила их лица — его, мрачное и напряжённое, и её, бледное и спокойное. — То, что я сказал тогда, — начал Енок, и голос его прозвучал глухо, — это было неправильно. Лилли не ответила. Ждала. — Ты не тряпка, — сказал он. — Ты просто… — он запнулся, подыскивая слова, которых у него не было. — Ты помогаешь всем. Это не плохо. Я не это хотел сказать. — А что ты хотел сказать? — спросила она тихо. Он долго молчал, глядя в окно. Дождь барабанил по стеклу, заливая мир снаружи серой пеленой. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Просто… ты всегда была рядом. Всегда. А потом вдруг перестала. И я… Он не договорил. Но ей и не нужно было. Она поняла — не столько из слов, сколько из той колючей, тёмной эмоции, которую она чувствовала рядом с ним. Это была не злость. Это была обида. И одиночество. И что-то ещё, что она не решалась назвать. — Я всё ещё здесь, — сказала она. Он кивнул. Гроза бушевала ещё час. А они так и сидели — он на одном подоконнике, она на другом, — и молчали. И это молчание было уже не холодным. Оно было таким, как раньше. Тёплым. Где-то в середине ночи, когда гром уже гремел где-то далеко, за морем, Лилли, уставшая за день, начала засыпать. Голова её клонилась, веки тяжелели. Енок заметил это не сразу, а когда заметил, было уже поздно — она уснула, прислонившись к его плечу. Он замер, боясь пошевелиться, боясь разбудить. Её рыжие кудри щекотали его шею, и от них пахло травами из оранжереи. Она дышала ровно и спокойно, и ему вдруг стало так же спокойно, как тогда, годы назад, когда они впервые сидели на этом самом подоконнике во время грозы, и она была просто новенькой, которую он почему-то не мог игнорировать. Он сидел неподвижно, боясь спугнуть этот момент, и смотрел в окно. Дождь стихал. Гроза уходила. И где-то глубоко внутри — там, куда он старался не заглядывать, — что-то оттаивало. Утром Енок проснулся в своей кровати. Он не помнил, как дошёл — кажется, просидел на подоконнике до рассвета, а потом, когда Лилли проснулась и ушла к себе, побрёл следом. На прикроватном столике лежала маленькая глиняная чашка — та самая, которую Лилли слепила когда-то, — и в ней стоял свежий цветок. Лаванда. Из оранжереи. Он взял цветок, покрутил в пальцах и вдруг улыбнулся — коротко, уголком губ. И в этот самый момент дверь распахнулась, и в комнату без стука влетела Эмма. — Енок, ты не видел… — она осеклась, уставившись на него. — Ты улыбаешься? — Нет, — рявкнул он и мгновенно сделал своё обычное мрачное лицо. — Улыбался! — закричала Эмма на весь коридор. — Я видела! Ты улыбался! — Вон, — сказал он и указал на дверь. Эмма, хохоча, выбежала, и в коридоре ещё долго слышались её удаляющиеся шаги и крики: «Фиона! Ты не поверишь! Енок улыбался!» А за завтраком Лилли сама села рядом с ним. Без приглашения, без слов. Просто подошла, поставила тарелку на стол и села. Клэр, которая теперь тоже хотела сидеть рядом с Еноком, устроилась на стульчике между ними. Енок ничего не сказал, но пододвинул Лилли хлеб. И она взяла его. На этот раз взяла. Оливия, сидевшая напротив, заметила это и чуть сощурилась. Но ничего не сказала. Она уже поняла: с Еноком лучше не связываться, если дело касается Лилли. А после завтрака, когда все разошлись, Лилли зашла в сарай. Она не была здесь давно — кажется, целую вечность. Всё было на своих местах: верстак, глина, инструменты. Её стул стоял там же, где она его оставила. Она подошла, провела пальцами по спинке и заметила, что Енок сидел на нём. Она знала это, потому что на сиденье лежал крошечный кусочек глины, который мог упасть только с его рук. — Ты что тут делаешь? — раздался голос от двери. Она обернулась. Енок стоял на пороге, и его лицо было непроницаемым. — Это мой стул, — сказала она. — Я просто проверял, не сломался ли он, — буркнул он и прошёл к верстаку. Лилли села на свой стул — наконец-то, спустя столько дней, — и взяла в руки мокрую тряпку, которую он всегда использовал для сглаживания. Он мельком глянул на неё, хмыкнул и начал работать. А она сидела рядом и подавала инструменты. Как раньше. Как всегда. Всё возвращалось на круги своя. Но теперь — по-другому. Глубже. С трещиной, которую он почти склеил. Осталось только понять, как склеить ту трещину, что прошла внутри него самого — там, где он впервые осознал, что эта тихая рыжая девочка с карими глазами значит для него больше, чем он готов признать. Но это будет потом. А пока — пока в доме мисс Перегрин снова воцарился покой. Дети росли, ссорились, мирились, играли и взрослели. И никто из них ещё не знал, что самые большие испытания ждут впереди.