we are two parts of one story

Зима на остров Кэрнхолм пришла незаметно, как приходят все зимы — сначала холодным ветром с моря, потом первым инеем на траве, а потом и первым снегом, который выпал ночью и к утру укрыл сад тонким белым одеялом. Дом мисс Перегрин, сложенный из старого серого камня, стоял посреди этого белого безмолвия, как древняя крепость, и из его труб поднимался дым, обещая тепло и уют любому, кто окажется внутри. Лилли проснулась раньше обычного. Она всегда просыпалась рано — привычка, оставшаяся с приютских времён, где подъём был в шесть утра, и тех, кто не вставал вовремя, обливали холодной водой. Но здесь, в доме мисс Перегрин, никто не обливал её водой, никто не кричал, никто не тащил за шкирку в холодный коридор. Здесь было тепло, и безопасно, и можно было спать сколько угодно — но она всё равно просыпалась рано. Тело помнило то, что разум старался забыть. Она села на кровати, отбросила одеяло и поёжилась — холод пробирался даже сквозь толстые стены. Босиком прошлёпала к окну, отдёрнула занавеску. Сад был белым и тихим. Море вдали казалось серым и тяжёлым, как расплавленный свинец. Чайки кричали где-то над скалами, но их крики были далёкими, приглушёнными, словно сама природа решила говорить сегодня шёпотом. Лилли постояла так немного, глядя на снег, на голые ветви вязов, на тёмную полосу воды на горизонте, и вдруг подумала об Эване. Она часто думала о нём по утрам — в те тихие минуты, когда дом ещё спал, и никто не мог увидеть её лица. Интересно, видел ли он когда-нибудь снег? Они были совсем маленькими, когда их разлучили, и Лилли не помнила, была ли зима в те годы. Она вообще мало что помнила из того времени — только его глаза, светлые, зелёные, такие непохожие на её карие. Только его руку, которая всегда держала её за руку. Только его голос, который говорил ей по ночам: «Не бойся. Я рядом. Я всегда буду рядом». Но его больше не было рядом. И она боялась — боялась долгие годы, пока не попала в этот дом. А теперь… теперь она боялась меньше. Может быть, потому что здесь было безопасно. А может быть, потому что рядом был кое-кто ещё, кто никогда не говорил «не бойся», но всегда оказывался поблизости, когда ей было страшно. Она отошла от окна и начала одеваться. Светлое платье, тёплые чулки, старые туфли, которые Енок починил на прошлой неделе — подошва теперь держалась крепко. Она не сказала ему, как много для неё значила эта починенная туфля. Просто сказала «спасибо», и он буркнул «не ломай больше», и на этом всё закончилось. Но она помнила. За дверью послышались шаги — тяжёлые, уверенные. Так ходил только один человек в этом доме. Лилли подошла к двери и открыла её прежде, чем Енок успел постучать. Он стоял в коридоре с хмурым выражением лица, которое, впрочем, было для него обычным. В руках он держал какую-то коробку. — Ты уже встала, — сказал он. Это не был вопрос. — Да, — ответила она. — Я хотел… — он запнулся. — Там Бронвин нужно помочь с углём. Я подумал, ты тоже можешь. — Конечно, — сказала она. Он кивнул и уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. — Ты завтракала? — Ещё нет. — Сначала поешь. Уголь не убежит. — Хорошо, — сказала она. Он пошёл по коридору, а она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Енок никогда не говорил «я забочусь о тебе». Он говорил «сначала поешь» или «возьми куртку» или «не ходи туда одна». И это было его способом говорить то, что он никогда не говорил. Она это понимала. Понимала, потому что чувствовала — не эмпатией даже, а чем-то другим, чему она не знала названия. За завтраком было шумно. Дети, соскучившиеся по снегу, обсуждали планы на день — Эмма хотела лепить снеговиков, Хью требовал играть в снежки, Бронвин предлагала строить снежную крепость. Оливия сидела на своём месте и лениво ковыряла кашу, время от времени бросая колкие замечания — то про то, что снег слишком мокрый, то про то, что снеговики — это для малышей. Но её уже никто особо не слушал, и это её раздражало. Лилли села рядом с Еноком — это уже стало привычкой, новой, но такой же естественной, как дышать. Клэр, как всегда, устроилась на стульчике между ними. Малышка уже не так сильно цеплялась за Лилли, как раньше, — с тех пор как мисс Перегрин перераспределила заботу о ней, Клэр начала понемногу привыкать и к другим детям. Но за завтраком она всё равно садилась только рядом с Лилли. И с Еноком. Парадоксальным образом она привязалась к нему — мрачному, неразговорчивому, — и теперь, когда он входил в комнату, она иногда даже улыбалась ему. Еноку от этого было неловко, но он никогда не отталкивал её. Мисс Перегрин сидела во главе стола и смотрела на своих детей с тем спокойным, почти материнским выражением, которое всегда появлялось у неё, когда всё было хорошо. Она видела, как Енок пододвинул Лилли хлеб. Видела, как Лилли взяла его. Видела, как Клэр что-то шепчет Еноку на ухо, а тот слушает, наклонив голову, и даже не хмурится. Она сделала пометку в своём блокноте — маленькую, почти незаметную. Создание временной петли было сложнейшей задачей, требовавшей всех её сил и способностей, но она продолжала наблюдать за своими детьми, продолжала заботиться о них. Потому что какой смысл создавать безопасное место, если не знать, что именно ты защищаешь? После завтрака Лилли и Енок отправились помогать Бронвин с углём. Корзины были тяжёлыми, чёрными от угольной пыли, и Бронвин таскала их с такой лёгкостью, будто они были наполнены перьями. Но Лилли всё равно взялась за ручку одной из корзин, и Енок, увидев это, молча отодвинул её и взял корзину сам. — Я могу помочь, — сказала Лилли. — Ты лёгкая, тебя ветром сдует, — буркнул он, повторяя слова Бронвин. — Я сильнее, чем кажусь. — Я знаю, — сказал он и понёс корзину к дому. Лилли осталась стоять во дворе, глядя ему вслед. «Я знаю». Он сказал это так просто, так буднично, как будто это было очевидно. Как будто он действительно знал. Откуда? Она никогда не показывала ему свою силу — ни ту, что была у неё внутри, ни ту, что она скрывала. Но он сказал «я знаю». И от этих двух слов ей стало теплее, чем от целой корзины угля. День прошёл в делах. Снег скрипел под ногами, дети кричали и смеялись, снежки летали через весь сад, и даже Енок, обычно избегавший общих игр, был втянут в снежную битву стараниями Хью, который запустил снежком прямо ему в спину. Енок обернулся медленно, как айсберг, и Хью на мгновение пожалел о своём поступке. Но вместо того чтобы рассердиться, Енок слепил ответный снежок — тяжёлый, плотный — и запустил им в Хью с такой меткостью, что тот свалился в сугроб. — Ого! — закричала Эмма. — Енок играет! Все сюда! Енок играет! И началась настоящая война. Енок против всех — он стоял один против Эммы, Хью, Бронвин и даже Фионы, которая вышла из оранжереи посмотреть, что за шум. Снежки летели со всех сторон, и Енок отбивался с мрачной сосредоточенностью, но Лилли видела, что ему нравится. Видела по тому, как он чуть быстрее двигался, как чуть резче поворачивал голову, как чуть менее мрачно смотрел на мир. Она стояла в стороне, прислонившись к старому дубу, и просто смотрела. Клэр держалась за её платье и тоже смотрела. — Почему ты не играешь? — спросила Клэр. — Я лучше посмотрю, — ответила Лилли. — Ты всегда смотришь, — сказала Клэр. Лилли не нашлась, что ответить. А потом снежок, запущенный кем-то — кажется, Хью, — полетел в их сторону. Лилли даже не успела среагировать, но Енок вдруг оказался рядом, перехватил снежок в воздухе и швырнул обратно. — Смотри куда кидаешь, — рявкнул он на Хью. — Я случайно! — крикнул Хью. — Он случайно, — повторила Лилли тихо. — Знаю я ваши «случайно», — буркнул Енок и остался стоять рядом с ней. Так они и простояли до конца битвы — он рядом, она чуть позади, Клэр между ними. Вечером, когда все устали и перепачкались в снегу, мисс Перегрин велела всем переодеться в сухое и собраться в гостиной. У камина было тепло, и дети, разомлевшие после целого дня на холоде, расселись кто где — на диване, на полу, на подоконниках. Мисс Перегрин читала книгу — какую-то длинную историю про рыцарей и драконов, — и её голос звучал ровно и успокаивающе. Лилли сидела на полу, прислонившись спиной к дивану. Клэр, утомлённая за день, почти сразу уснула у неё на коленях. Енок сидел на диване позади неё, и Лилли чувствовала его присутствие — не эмпатией, а просто знала, что он там. Чтение продолжалось до тех пор, пока часы в коридоре не пробили девять. Мисс Перегрин закрыла книгу и объявила, что пора спать. Дети начали расходиться, но Лилли не двигалась — Клэр спала, и ей не хотелось её будить. Енок встал, обошёл диван и без слов наклонился, поднимая Клэр на руки. Девочка что-то пробормотала во сне, но не проснулась. — Я отнесу, — сказал он. — Спасибо, — тихо ответила Лилли. Он понёс Клэр в её комнату, а Лилли осталась в опустевшей гостиной. Она смотрела на огонь в камине и думала о том, как странно устроена жизнь. Когда-то она была совсем одна — в холодном приюте, где каждый день был испытанием. А теперь у неё был дом. У неё были люди, которые о ней заботились. У неё была Клэр, которая доверяла ей. И у неё был Енок — мрачный, грубый, ничего не говорящий Енок, который кидался снежками, защищая её от случайного попадания, и который носил на руках уснувшую Клэр, хотя мог бы просто разбудить. Она не знала, как назвать то, что она чувствовала. Но это было похоже на благодарность. Или на что-то большее. Она не думала об этом. Она вообще редко думала о чувствах — своих или чужих. Просто жила. Просто была рядом. И этого было достаточно. Утром следующего дня Енок проснулся с мыслью, которая засела у него в голове и не давала покоя. Ему нужно было помочь Лилли донести что-то — она просила об этом вчера, за ужином, но он тогда не спросил, что именно. Поэтому он пошёл к ней сразу после завтрака, когда она обычно поднималась к себе переодеться. Дверь была приоткрыта. Он постучал костяшками пальцев по косяку. — Войди, — раздался её голос. Он вошёл и остановился на пороге. Лилли стояла у комода с полотенцем в руках. Её рыжие кудри были ещё влажными — видимо, она только что умывалась. — Я сейчас, подожди немного, — сказала она. — Только душ приму. — Я позже зайду, — сказал он, отступая к двери. — Нет, подожди. Это быстро. Она ушла в ванную, и через минуту он услышал шум воды. Енок остался в комнате один. Он сел на стул — единственный стул, стоявший у письменного стола, — и огляделся. Комната Лилли была простой, почти спартанской. Никаких лишних вещей, никаких украшений, если не считать засушенного цветка на подоконнике и маленькой глиняной чашки — той самой, которую она слепила когда-то и которую он обжёг в печи. Чашка стояла на прикроватном столике, и в ней лежала лаванда. Уже засохшая. Он перевёл взгляд на кровать. Она была не застелена — Лилли, видимо, не успела. Одеяло скомкано, подушка смята. И рядом с подушкой, на самом краю, лежала фотография. Енок не собирался её рассматривать. Он вообще не собирался рыться в чужих вещах. Но что-то привлекло его взгляд — может быть, то, что фотография была старой, с загнутыми уголками и трещиной посередине. Может быть, то, что на ней были изображены дети. А может быть, то, что одна из этих детей была Лилли. Он взял фотографию в руки. Снимок был почти чёрно-белым — в то время других не делали. Двое детей стояли, держась за руки. Девочка — точно Лилли, только младше, лет пяти или шести, в простеньком платье, босая, с распущенными волосами. Те же кудри, те же веснушки, те же серьёзные карие глаза. Она смотрела в камеру без улыбки. Мальчик был примерно того же возраста, может, чуть младше — худой, с прямыми волосами, с острыми скулами. Он держал Лилли за руку и смотрел в камеру так, как смотрят люди, которые уже привыкли не ждать от жизни ничего хорошего. Сурово. Защищая. Они были похожи. Не как близнецы — у мальчика были прямые волосы и другое лицо, — но что-то общее в них было. Может быть, то, как они держались за руки. Может быть, то, как они стояли — плечом к плечу, будто были готовы защищать друг друга от всего мира. Кто это? Брат? Друг? Почему Лилли никогда о нём не говорила? Почему она вообще ни о ком никогда не говорила? Енок вдруг понял, что он почти ничего не знает о её прошлом. Она появилась в доме пять лет назад — тихая, испуганная, — и с тех пор стала частью его жизни. Но он никогда не спрашивал, откуда она. Никогда не интересовался, кем были её родители, где она жила до приюта, как попала к мисс Перегрин. Она просто была здесь, и этого было достаточно. Но теперь, глядя на эту фотографию, он понял, что за молчанием Лилли скрывается что-то. Что-то, о чём она никогда не рассказывала. Кто этот мальчик? Где он сейчас? Почему его нет с ней? Шум воды стих. Енок быстро, почти бесшумно положил фотографию обратно — туда же, рядом с подушкой, — и сел на стул. Через минуту Лилли вышла из ванной, застёгивая пуговицы на свежем платье. Влажные волосы рассыпались по плечам. — Я готова, — сказала она. — Что ты хотел? — Ты просила помочь что-то донести, — сказал он. Голос прозвучал как обычно, и она ничего не заметила. — Ах да. Там коробка с книгами, мисс Перегрин сказала отнести в библиотеку. Она тяжёлая. — Пошли, — сказал он и встал. Они вышли из комнаты вместе, и Лилли закрыла дверь. Енок шёл на шаг впереди, как всегда. Но мысли его были не с книгами и не с коробкой. Они были с мальчиком на фотографии. Кто ты? Где ты? И почему она никогда, никогда о тебе не говорит? Дни шли, и фотография оставалась в голове у Енока, как заноза. Он не спрашивал. Не заговаривал. Не давал понять, что что-то видел. Но он стал замечать то, чего раньше не замечал. Как Лилли иногда замолкает посреди разговора, глядя куда-то вдаль. Как она отводит глаза, когда кто-то спрашивает о её прошлом. Как она никогда не говорит о своих родителях, о своём детстве, о чём-либо, что было до дома мисс Перегрин. Она была здесь уже пять лет, и за эти пять лет он не узнал о ней почти ничего. А теперь он начал догадываться, что её молчание — это не просто черта характера. Это была защита. Стена, которую она построила вокруг того, что было слишком больно вспоминать. В тот вечер Клэр сидела в гостиной с цветными мелками — мисс Перегрин привезла их с большой земли, и Клэр была в восторге. Она рисовала на большом листе бумаги, разложенном прямо на полу. Дети занимались своими делами: Эмма читала книгу, Фиона вязала какой-то сложный узор из сухих трав, Бронвин и Хью играли в углу в шашки, а Оливия сидела у окна и демонстративно смотрела на снег, всем своим видом показывая, что ей скучно. Енок проходил через гостиную, направляясь в сарай, когда Клэр окликнула его. — Енок! — позвала она. — Смотри! Он остановился и обернулся. Клэр подняла свой рисунок и показала ему. На листе были нарисованы три палочковые фигурки: одна маленькая, с рыжими волосами из мелков (видимо, Клэр), одна повыше, тоже с рыжими волосами (видимо, Лилли), и одна тёмная, с чёрными волосами (видимо, он сам). Фигурки стояли рядом, а у тёмной и рыжей были соединены руки — Клэр нарисовала их держащимися за руки. — Это мы, — объявила Клэр с гордостью. — Ты держишь Лилли за руку. Енок замер. Он смотрел на рисунок, и что-то внутри него сжалось. Это был просто детский рисунок, нелепый и трогательный, с кривыми линиями и пятнами от мелков. Но Клэр нарисовала то, что видела. А видела она то, чего он сам не замечал — или не хотел замечать. — Я не держу её за руку, — сказал он глухо. — Держишь, — уверенно возразила Клэр. — Ты всегда рядом с ней. И ты всегда на неё смотришь. Енок не нашёлся, что ответить. Он смотрел на рисунок, и в голове у него крутилась только одна мысль: «Неужели это так заметно? Неужели все видят то, чего я сам не вижу?» — Это просто рисунок, — сказал он наконец и, резко развернувшись, вышел из гостиной. Клэр обиженно надула губы и вернулась к мелкам. Она не поняла, почему Енок разозлился. Она просто нарисовала то, что видела. А в коридоре Енок прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось как после долгого бега. Что с ним происходит? Почему он злится на детский рисунок? Почему он вообще злится? Он не знал. И не хотел знать. Он оттолкнулся от стены и пошёл в сарай, к своей глине, к своим солдатикам, к единственному, что имело смысл. В сарае было холодно. Енок затопил маленькую печку, которую мисс Перегрин разрешила ему поставить, и сел за верстак. Глина была холодной и неподатливой, и он долго мял её в пальцах, разогревая. Он собирался лепить солдатиков — у него был заказ от мисс Перегрин на целую дюжину для какого-то её проекта, связанного с петлёй. Но руки делали не то, что он хотел. Пальцы сами собой формировали из глины две маленькие фигурки, держащиеся за руки. Когда Енок понял, что он лепит, он замер. Перед ним на верстаке стояли два человечка — один побольше, с намеченными кудрями, и один поменьше, с прямыми волосами. Они держались за руки, как дети на фотографии. — Чёрт, — выдохнул он и смял обе фигурки в один бесформенный комок. Он швырнул комок в угол и сидел, глядя на него, и думал, что сходит с ума. Он почти ничего не знал об этой фотографии — только то, что на ней были Лилли и какой-то мальчик. Но этот образ засел у него в голове и не выходил. Кто он? Брат? Друг? Почему она никогда о нём не говорит? И почему Еноку вообще есть до этого дело? — Потому что она твой друг, — сказал он сам себе. — Просто друг. И ты волнуешься. Это нормально. Но он сам не верил в эти слова. Вечером мисс Перегрин снова читала детям. Это была какая-то длинная история про путешественников, попавших на необитаемый остров, и Енок, сидевший в своём обычном углу, вполуха слушал её голос, а сам смотрел на Лилли. Она сидела на полу у ног мисс Перегрин, и Клэр, как всегда, устроилась у неё на коленях. Свет камина падал на её лицо, делая его мягче, теплее, и рыжие кудри отливали медью. Она выглядела спокойной. Умиротворённой. Как человек, который наконец нашёл своё место в мире. Но Енок теперь знал — или догадывался, — что за этим спокойствием скрывается что-то другое. Что она не просто тихая и скромная. Что она молчит, потому что когда-то её заставили замолчать. Что она вздрагивает от резких звуков не потому, что нервная. Что она худенькая не от природы. Что за её молчанием — годы, о которых она никогда не говорит. И он вдруг понял, что хочет знать. Хочет знать всё. Хочет понять, кто этот мальчик на фотографии и почему его больше нет рядом с ней. Хочет понять, почему она никогда, никогда ничего не рассказывает. Но он не спросит. Потому что она не хочет говорить. И он это уважает. Или делает вид, что уважает. Или просто трусит — потому что если он спросит, и она ответит, и ответ окажется страшным, он не будет знать, что с этим делать. А если он спросит, и она не ответит, это будет ещё хуже. Поэтому он просто сидел в своём углу и смотрел на неё. И когда чтение закончилось, и Клэр уснула, он, как всегда, подошёл и без слов поднял девочку на руки, чтобы отнести в кроватку. — Тебе помочь? — спросила Лилли. — Я сам, — сказал он. И понёс Клэр наверх, чувствуя на себе взгляд Лилли — спокойный, тёплый, ничего не требующий. А в ту ночь Лилли не спалось. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и мысли её текли медленно, как зимнее море за окном. Она думала об Эване. О том, как они были вместе. О том, как он защищал её. О том, как она проснулась одна в холодной постели и больше никогда его не видела. Она достала фотографию из-под подушки и долго смотрела на неё в лунном свете. Двое детей, держащихся за руки. Он и она. Всегда вместе. Пока однажды она не проснулась одна. Она вспоминала тот день — день, когда всё изменилось. Ей было шесть лет. Они с Эваном всегда спали на одной кровати, потому что в приюте не хватало места. Он всегда держал её за руку перед сном. Он всегда говорил: «Не бойся, я рядом». Но в то утро она проснулась, и его не было. Кровать рядом с ней была пустой и холодной. «Эван?» — позвала она. Тишина. «Эван!» — громче, отчаяннее. Никто не отозвался. Она вскочила с кровати, босиком, в одной тонкой ночной рубашке, и побежала по коридору. Пол был ледяным, но она не чувствовала холода. Она ворвалась в комнату воспитательницы — грузной женщины с серыми, равнодушными глазами. — Где Эван? Где мой брат? Воспитательница посмотрела на неё сверху вниз, и в её глазах не было ни капли сочувствия. — Он не придёт, — сказала она. — Что? Почему? Где он? — Я сказала: он не придёт. Убирайся. — Нет! — закричала Лилли. — Скажите, где он! Пожалуйста! Я хочу к нему! Она попыталась прорваться мимо воспитательницы, но та схватила её за плечо — грубо, до синяка — и толкнула обратно в коридор. — Пошла в свою комнату, дрянь, — прошипела она. — И чтобы я тебя больше не слышала. Если ещё раз откроешь рот — будешь наказана. Лилли не помнила, как вернулась в комнату. Она помнила только, что сидела на полу, прижавшись спиной к кровати, и ждала. Ждала, что Эван вернётся. Что дверь откроется, и он войдёт — худой, с прямыми рыжими волосами, со светлыми зелёными глазами, — и скажет: «Не бойся, я здесь». Но он не вернулся. Ни в тот день. Ни на следующий. Ни через неделю. Ни через месяц. Он просто исчез, как будто его никогда не было. И тогда Лилли поняла: она осталась одна. Совсем одна. И никто больше не защитит её. Никто не возьмёт за руку и не скажет: «Не бойся». Она должна была научиться защищать себя сама. Но она не научилась. Она накрыла лицо ладонями и тихо, беззвучно заплакала. Впервые за долгое время. Слёзы текли по щекам, падали на фотографию, и она прижимала её к груди, как когда-то прижималась к брату. «Где ты? — думала она. — Ты жив? Ты помнишь меня? Ты знаешь, что я здесь, на острове, в безопасности?» Она не знала ответов. И, наверное, никогда не узнает. А за дверью стоял Енок. Он не спал — как часто не спал по ночам — и шёл по коридору, когда услышал тихий, приглушённый звук. Он остановился. Прислушался. Плач. Она плакала. Он поднял руку, чтобы постучать… и опустил её. Она не хотела, чтобы кто-то видел её слезы. Если бы хотела — она бы пришла к нему. Она всегда приходила, когда ей было нужно. А сейчас она плакала одна в своей комнате, и это значило, что она хотела быть одна. Он постоял ещё немного, прислонившись лбом к холодной двери, и ушёл к себе. Но спать не мог. Лежал и смотрел в потолок, и думал о том, что никогда не сможет защитить её от того, чего не знает. И она никогда не расскажет. И он никогда не спросит. И это будет длиться вечно — это молчание между ними, полное невысказанных слов. В коридоре снова была гроза. Нет, не гроза — просто сильный ветер, который гудел в печных трубах и бросал в окна пригоршни снега. Лилли сидела на подоконнике — на том самом, на котором они с Еноком провели столько ночей. Она закуталась в старый плед, который кто-то оставил здесь много лет назад, и смотрела на снег, кружащийся за окном. Она знала, что он придёт. Знала, потому что чувствовала его приближение — не эмпатией даже, а каким-то другим, внутренним знанием. И когда его шаги раздались в коридоре, она не обернулась. — Не спится? — спросил Енок, садясь напротив. — Нет, — ответила она. — Мне тоже. Они замолчали. Ветер выл, снег бился в окно, и в коридоре было холодно, но они сидели и молчали, и это молчание было правильным. Таким, каким оно всегда было между ними. — Если тебе что-то нужно, — вдруг сказал Енок, и голос его прозвучал глухо, — или кто-то обижает… скажи мне. Она повернулась и посмотрела на него. Он не смотрел в ответ — смотрел в окно, на снег. — Хорошо, — сказала она. И он знал, что она не скажет. Что она никогда ничего не говорит. Но он будет рядом. Даже если она не попросит. Снег шёл до утра. А они так и сидели — на подоконнике, укутанные в старый плед на двоих, — и молчали. И в этом молчании было больше, чем в любых словах. Наутро всё было как всегда. Завтрак, смех, гомон, Клэр на своём стульчике между Лилли и Еноком, мисс Перегрин с чашкой чая во главе стола. Оливия всё так же бросала косые взгляды на Лилли, но замечаний больше не делала — видимо, урок с Еноком пошёл ей впрок. Эмма что-то увлечённо рассказывала Фионе о новом воздушном трюке. Бронвин и Хью мерялись, кто больше съест каши. Енок сидел на своём месте и смотрел на Лилли. Она была спокойной. Тихой. Как всегда. Никто бы не догадался, что ночью она плакала у себя в комнате. Но он знал. И она знала, что он знает, хотя они никогда об этом не говорили. — Будешь сегодня в сарае? — спросила она тихо, не глядя на него. — Да. Приходи, — сказал он. — Буду лепить новых солдатиков. — Приду. И это было всё, что им было нужно. Она замолчала и уставилась в окно, на заснеженный сад, на море вдали, на чаек, кружащих над скалами. Енок смотрел на неё. Эмма, проходившая мимо с подносом, заметила это и тихо хмыкнула. — Что? — спросил Енок, поймав её взгляд. — Ничего, — сказала Эмма с улыбкой. — Просто ты смотришь на неё так, будто она единственная в этой комнате. — Я не смотрю, — буркнул он. — Ага, конечно. Эмма ушла, а Енок остался сидеть, чувствуя, как горят уши. Он не смотрел. Просто… смотрел. Иногда. В тот же день случилась ещё одна маленькая сцена, которую Енок запомнил надолго, хотя никому об этом не рассказал. Он шёл по коридору второго этажа и вдруг услышал голос Лилли. Она была в своей комнате — дверь была чуть приоткрыта, — и она что-то тихо напевала. Это была простая, незамысловатая мелодия, похожая на колыбельную. Енок остановился, не дойдя до двери, и замер. Он никогда не слышал, чтобы она пела. Она вообще редко издавала звуки, кроме тихих «да», «нет» и «хорошо». А сейчас она пела — тихо, для кого-то, кто был в комнате с ней. Енок заглянул в щель. Лилли сидела на кровати и расчёсывала волосы Клэр. Девочка сидела перед ней, довольная и сонная, и Лилли напевала ей ту самую колыбельную, которую когда-то, наверное, пел ей Эван. Или мать. Или никто — может быть, она сама её придумала, чтобы заполнить тишину. Енок стоял и слушал, и что-то внутри него — там, где обычно было мрачно и пусто, — вдруг стало тёплым. Он чуть улыбнулся — краешком губ, незаметно для самого себя. — Ты что делаешь? — раздался голос за спиной. Он вздрогнул и обернулся. Эмма стояла в коридоре и смотрела на него с подозрением. — Ничего, — сказал он. — Ты улыбался. Я видела. — Тебе показалось. — Енок О'Коннор, ты стоял и улыбался, слушая, как Лилли поёт. Признайся. — Отстань, — буркнул он и быстрым шагом ушёл в сторону лестницы. Эмма смотрела ему вслед и улыбалась. Она знала то, чего Енок сам о себе не знал. И она была уверена, что однажды он всё поймёт. Но пока — пока она просто проводила его взглядом и пошла по своим делам. А вечером, когда сарай уже погрузился в темноту, и только маленькая лампа на верстаке освещала фигурки, Енок сидел и ждал. Он знал, что она придёт. Знал по шагам — лёгким, почти бесшумным, которые он узнал бы из тысячи. Она вошла, не постучав — она никогда не стучала, — и села на свой стул. — Привет, — сказал он, не оборачиваясь. — Откуда ты знаешь, что это я? — Угадал. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Она не стала спорить. Просто сидела и смотрела, как он лепит. Его пальцы мяли глину, придавая ей форму, и в этом повторяющемся, монотонном движении было что-то успокаивающее. Снег за окном сарая снова пошёл — редкий, ленивый, — и в свете лампы он казался золотым. — Ты сегодня грустная, — сказал Енок, не поднимая глаз. — Нет, — ответила она. — Я же вижу. Я всегда вижу. Она помолчала. Он продолжал лепить, ожидая ответа. — Иногда мне просто… — она запнулась. — Вспоминается прошлое. — Хочешь рассказать? — Нет. — Ладно, — сказал он. — Не рассказывай. Но если захочешь — я здесь. Она кивнула. И они больше не говорили об этом. Но что-то изменилось. Что-то стало чуть легче. Как будто они оба знали, что есть вещи, о которых не говорят, но которые всё равно понятны. Поздно вечером, когда Лилли уже ушла к себе, Енок остался в сарае один. Он сидел и смотрел на две глиняные фигурки, которые достал из мусорной кучи и снова слепил. Они стояли на верстаке — две маленькие фигурки, держащиеся за руки. Как дети на фотографии. Как Лилли и тот мальчик. Как… он сам и Лилли. Он смотрел на них долго. А потом, вместо того чтобы смять, поставил их в уголок, где они не будут мешать. Просто поставил. И не смял.