Замок железной крови.

Морган сидел в кабинете и смотрел на огонь. Кабинет был его убежищем — тем местом, где он мог остаться один, когда мир становился слишком громким, слишком требовательным, слишком живым. Стены из тёмного дуба, тяжёлые портьеры, полки, ломящиеся от книг, которые он прочитал и не прочитал, которые помнили его деда и, возможно, запомнят его внуков. Посередине — большой письменный стол, заваленный бумагами. Слева — кресло, в котором он просиживал ночи, разбирая счета, письма, прошения. Справа — камин. Камин горел. Огонь был ненастоящим — не тем, что дарит тепло и свет, а тем, что пожирает дрова с методичной, почти жестокой неспешностью. Языки пламени лизали чёрные поленья, превращая их в пепел, и Морган смотрел на это, не отрываясь. Он смотрел на огонь уже час. Может быть, два. Он потерял счёт времени. В руке у него был бокал — пустой уже давно, только на дне осталась тёмная капля, похожая на запёкшуюся кровь. Он не помнил, когда выпил вино. Не помнил, как наливал его. Не помнил, зачем вообще взял бокал. Он знал. Знал с самого начала. С того самого дня, когда Джин пришёл к нему и сказал: «Есть способ вернуть Амиру. Нужно только тело. Тело девушки, которая подходит по крови, по возрасту. Она есть. Её зовут Рэйвен». Морган тогда не колебался. Почти не колебался. Он согласился сразу — слишком быстро, слишком легко, как соглашаются на сделку, о которой потом жалеют всю жизнь. Он думал, что это будет просто. Что Рэйвен —просто девушка с талантом, просто пешка на шахматной доске, которую можно передвинуть, пожертвовать, забыть. Он думал, что не привяжется. Он думал, что сможет смотреть, как она угасает, и не чувствовать ничего. Он ошибался. Первые дни он избегал её. Приходил домой поздно, уходил рано, обедал в кабинете, не спускаясь в столовую. Он не хотел видеть её лицо. Не хотел слышать её голос. Не хотел замечать то, что начинало прорастать в нём, — опасное, ненужное, неправильное. Но она была настойчивой. Она не лезла в душу, не задавала вопросов, не пыталась завоевать его расположение. Она просто… была. Приносила цветы в кабинет — полевые ромашки, которые ставила в маленькую вазу на краю стола, где он не мог их не видеть. — Это тебе, — говорила она. — Зачем? — спрашивал он, не поднимая глаз от бумаг. — Чтобы ты не забывал, что мир не состоит из налогов и писем. Она улыбалась и уходила. А он смотрел на цветы и чувствовал, как что-то в нём сдвигается — неуловимо, почти незаметно, но необратимо. А потом она начала читать детям. Это случилось случайно — или не случайно, он так и не понял. Торн заболел, плакал, не хотел есть, не хотел спать. Никто не мог его успокоить — ни няня, ни лекарь, ни сам Морган, который умел управляться с бунтами и налогами, но терялся перед маленьким, красным от температуры лицом. Рэйвен вошла в детскую, взяла с полки книгу — старую, потрёпанную, с картинками — и села на край кровати. — Хочешь, я почитаю? — спросила она. Торн кивнул, шмыгая носом. Она начала читать. Тихим, спокойным голосом. О мальчике, который не боялся драконов. О девочке, которая нашла волшебный ключ. О приключениях, о дружбе, о том, что даже в самую тёмную ночь можно найти звезду. Торн уснул через десять минут. Морган стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел. Ему казалось, что он видит чужую жизнь — ту, в которой женщины не умирают, дети не болеют, а мужчины не совершают непоправимых ошибок. Она повернулась, заметила его, улыбнулась. — Он хороший мальчик, — сказала она. — Просто устал. Морган кивнул, не в силах произнести ни слова. В ту ночь он долго не спал. Лежал в темноте, смотрел в потолок и думал о том, что она — Рэйвен — не должна была стать жертвой. Она была слишком живой для этого. Слишком настоящей. Но выбора не было. Он выбрал Амиру. Он всегда выбирал Амиру. Это не значило, что ему не было больно. Она была такой живой. Морган замечал это во всём — в том, как она смеялась с детьми, запрокинув голову, как будто забывала, что в этом мире есть место грусти. В том, как она читала им книги, меняя голос для каждого персонажа, как будто сама верила в эти истории. В том, как она приносила цветы в его кабинет — каждый день, разные, подбирая их под его настроение, которое она, кажется, научилась чувствовать кожей. Она не боялась его. Это было самое странное. Все боялись Моргана — слуги, вассалы, даже иногда его близкие друзья. Он был герцогом, человеком, от которого зависели судьбы, человеком, чьё слово могло разрушить или спасти. Но Рэйвен смотрела на него так, будто он был просто мужчиной — уставшим, немного потерянным, нуждающимся в том, чтобы кто-то принёс ему цветы. — Ты слишком много работаешь, — говорила она, ставя вазу на стол. — Это моя обязанность, — отвечал он. — Обязанности не должны убивать. Она смотрела на него долгим взглядом — тем особенным взглядом, который он научился узнавать. В нём не было жалости. Не было осуждения. Только тихая, спокойная забота, от которой у него сжималось сердце. Он хотел сказать ей правду. Сто раз. Тысячу. Он открывал рот, набирал воздух в лёгкие, готовился произнести слова, которые разрушат всё — её доверие, её надежду, её улыбку. И каждый раз — каждый раз — он вспоминал Миру. Её улыбку. Её голос. Её обещание вернуться. Мира была его первой любовью. Той, кто научил его быть живым. Той, кто подарила ему детей, сад, тепло, о котором он даже не мечтал. Той, кого он поклялся защищать. И он выбирал её. Каждый раз. Даже когда это означало предать Рэйвен. Она смотрела на него, и в её глазах было столько доверия, столько надежды, что он чувствовал себя чудовищем. Особенно по вечерам, когда она заходила в кабинет пожелать спокойной ночи — не потому, что так было положено, а потому, что хотела. Она садилась на край его кресла — нагло, по-свойски, как будто имела на это право, — и просто молчала. Смотрела на огонь. Дышала в такт. — Ты грустный, — говорила она иногда. — Я всегда грустный, — отвечал он. — Нет, — она качала головой. — Последнее время — по-другому. Как будто ждёшь чего-то. Или боишься. Он молчал. Не мог говорить. Потому что, если бы он начал — не смог бы остановиться. И однажды она спросила: — Ты меня обманываешь? Он замер. Сердце пропустило удар. — Что? — переспросил он. — Ты меня обманываешь? — повторила она. — Я чувствую. Что-то не так. Ты смотришь на меня так… будто прощаешься. А я никуда не ухожу. Он посмотрел на неё — на её серые глаза, на её русые волосы, на её тонкие, бледные руки, которые так нежно гладили детей по головам. — Нет, — сказал он. — Я не обманываю. Она прищурилась, не веря. — Тогда скажи мне правду. Какую-нибудь. Одну. Ту, которую ты прячешь. Он молчал долго. Так долго, что она уже встала, собираясь уйти. — Ты мне нравишься, — сказал он вдруг. — Больше, чем должна. Она замерла. Повернулась. Посмотрела на него. — Это правда? — спросила тихо. — Да. Она улыбнулась — той улыбкой, которую он запомнит на всю жизнь. Не счастливой, не радостной, а какой-то… просветлённой. Как будто получила ответ на вопрос, который боялась задать. — Спасибо, — сказала она. — Мне тоже. И ушла. А он остался сидеть в кресле, смотреть на огонь и чувствовать, как внутри него рушится что-то важное, что-то, что он никогда не сможет собрать заново. Он хотел предупредить её. Каждый день, каждый час, каждую минуту он хотел войти в её комнату, взять за руки и сказать: «Беги. Прячься. Не дай им забрать тебя. Твоя жизнь важнее.». Но он не мог. Потому что каждый раз, когда он открывал рот, перед глазами вставала Мира. Её лицо. Её голос. Её слёзы, когда она думала, что никогда не вернётся к детям. Он выбрал Миру. Он всегда выбирал Миру. Он знал, что она умерла. Не от лекаря. Не от письма. Не от слухов, которые ползут по дому, как тараканы. Он просто почувствовал. В ту ночь, когда это случилось, он проснулся от того, что сердце его пропустило удар. Сел на кровати, прижал руку к груди, пытаясь поймать дыхание. Мира спала рядом, её лицо было спокойным, но он знал — она тоже чувствует. — Что-то случилось? — спросила она, не открывая глаз. — Нет, — ответил он. — Спи. Она не стала спорить. Повернулась на другой бок и затихла. А он сидел до утра, глядя в окно на звёзды, и думал о Рэйвен. О её улыбке. О её цветах. О её голосе, который читал детям сказки на ночь. Он не поехал на её похороны. Он сидел в кабинете, смотрел на огонь и пил вино — бокал за бокалом, пытаясь заглушить то, что нельзя заглушить. Он смотрел на огонь, пока последнее полено не прогорело, не превратилось в угли, не остыло. В комнате стало темно и холодно. Он не зажигал свечей. Сидел в темноте, сжимая в руке пустой бокал, и думал о том, что завтра нужно будет встать, одеться, пойти к завтраку, улыбнуться детям, поцеловать жену, заняться делами — и сделать вид, что ничего не случилось. Что он не предал ту, кто приносила ему цветы. Что не смотрел, как она угасает, и не протянул руку. Что не чувствует ничего, кроме пустоты. На рассвете он вышел в сад. Тот самый сад, который он когда-то подарил Мире. Розы отцвели, пионы пожухли, только поздние астры ещё держались, бледно-лиловые, почти белые. Он подошёл к скамейке у фонтана — той самой, на которой они сидели с Мирой под дождём, когда он накинул на неё камзол и сказал: «Я попробую быть лучше». Сел. Ветер трепал его волосы, нечёсаные, немытые — он не заботился о себе последние дни. На губах был привкус вчерашнего вина и утренней горечи. — Прости меня, Рэй, — сказал он в пустоту. — Я не прошу прощения. Я не заслужил. Я просто... хочу, чтобы ты знала. Я помню. Ветер колыхнул астры. Моргану показалось — только показалось, наверное, — что воздух стал теплее на мгновение. Или это просто солнце поднялось выше? Он не знал