Velvet & Vengeance

Запах в тюремном блоке Мунго был стерильным и тошнотворным — смесь дезинфицирующих зелий и застарелого страха. Гермиона появлялась здесь ежедневно, ровно в семь вечера, когда гул восстанавливаемого мира за окнами затихал. Беллатрикс лежала на узкой койке, окутанная слоями бинтов. От её былого величия осталась только копна черных волос, разметавшихся по подушке, и тот же острый, въедливый взгляд. Увидев Гермиону, она лишь слабо, едва заметно дернула уголком рта. — Опять ты, заучка, - её голос был сухим, как пергамент. — В Министерстве дел невпроворот, а ты тратишь время на падаль. Гермиона села на край койки, не обращая внимания на недовольство ведьмы. Она начала рассказ о долгом, изнурительном разговоре с Минервой, о том, как пришлось выкладывать козыри, как дрожали руки Макгонагалл, когда та подписывала ходатайство. Беллатрикс нахмурилась, и между её бровей пролегла глубокая морщина. — Дура, - прорычала она, пытаясь приподняться. — Ты подставляешь свою задницу под удар ради меня. Ты понимаешь, что если Визенгамот решит, что ты свихнулась, тебя вышвырнут из Министерства через неделю? Гермиона резко подалась вперед, перехватывая её руку своей. В её глазах вспыхнул тот самый гриффиндорский огонь, который Беллатрикс так любила и так ненавидела одновременно. — А если я докажу твою правоту, - чеканя слова, произнесла Гермиона с неприкрытой дерзостью, — то этой самой жопой я буду крутить только перед тобой. Уговор? Беллатрикс замерла, а затем коротко, отрывисто рассмеялась, отчего её раны тут же отозвались болью. Она потянулась к Гермионе, вцепившись пальцами в её воротник, и притянула к себе для поцелуя — жадного, с привкусом горького лекарства, но по-прежнему пропитанного той же сумасшедшей химией. — Плохому я тебя научила, ох, как плохому, - прошептала она в её губы. Когда Гермиона уже собиралась уходить, она остановилась у двери. Медленно, дразняще, она расстегнула три верхние пуговицы своей строгой министерской блузки. Кружевной черный лифчик, подчеркивающий каждый изгиб её груди стал ярким пятном в стерильной палате. Она развернулась, на долю секунды задержав взгляд на лице ведьмы, и застегнув пуговицы, грациозно вышла. В спину ей прилетел низкий, рычащий, сдавленный шепот Беллатрикс: — Играешь с огнем, Грейнджер. Когда я встану на ноги, ты не отвертишься. Я выжгу из тебя всю эту министерскую серьезность. Суд длился три недели. Это был ад из заголовков «Ежедневного пророка» и криков толпы у входа в Министерство. Гермиона стояла на трибуне, её голос звучал уверенно, когда она зачитывала рунические доказательства и отчеты Макгонагалл. Она пожертвовала всем — карьерой, репутацией, статусом — ради одной женщины. В итоге Визенгамот, опасаясь гнева Поттера и авторитета Макгонагалл, пошел на сделку. Первые недели Беллатрикс напоминала запертого в клетку хищника: она с презрением смотрела на магловскую технику, отказывалась прикасаться к неволшебным вещам и демонстративно ходила в обрывках своей мантии, игнорируя попытки Гермионы привить ей хоть какой-то гражданский вид. Но время и отсутствие доступа к магии за пределами дома сделали своё дело.  Острый, как бритва, ум ведьмы начал находить в этой абсурдной магловской жизни своеобразное развлечение. Она поняла, что в этом мире тоже есть свои правила, которые можно нарушать, и свои удовольствия, которые можно присвоить. К тому моменту, как её раны окончательно затянулись, Беллатрикс научилась с ехидным прищуром пользоваться тостером и с нескрываемым сарказмом подшучивать над вкусами Гермионы, что стало их новой, странной формой близости. Теперь её день состоял не из пыток, а из попыток Гермионы накормить её завтраком и борьбы за гардероб. — Гермиона, если ты еще раз наденешь на меня эту футболку с изображением «Rolling Stones», я клянусь, я подожгу дом, - Беллатрикс стояла посреди кухни, скрестив руки на груди.  На ней была нелепая, растянутая мужская футболка, подаренная Гермионой, которая на бледной, изящной фигуре ведьмы смотрелась почти вызывающе. Гермиона, занятая варкой кофе, лишь усмехнулась, не оборачиваясь. Беллатрикс подошла сзади, её руки уверенно легли на талию Гермионы, а губы принялись целовать чувствительную линию шеи. — Ты такая домашняя, - прошептала ведьма, прижимаясь всем телом. — Если у нас когда-нибудь будет ребенок… Мерлин, я сочувствую этому мелкому. С твоим занудным характером и моим... темпераментом, он вырастет либо диктатором, либо безумным гением. — Или тем и другим сразу, - отозвалась Гермиона, разворачиваясь в её руках. Беллатрикс впилась в неё поцелуем, который на этот раз был лишен всякой агрессии — только бездонная, почти пугающая нежность. Они стояли на залитой солнцем кухне, где на столе валялись отчеты Министерства рядом с древними фолиантами по темной магии. Беллатрикс отстранилась, глядя на Гермиону с той самой искренностью, которая была доступна только им двоим. — Знаешь, я всё ещё не понимаю, как ты не сбежала. — Я была занята, - улыбнулась Гермиона, поправляя выбившийся локон из её черных, уже не таких спутанных волос. — Я спасала самое дорогое, что у меня есть. Беллатрикс снова притянула её к себе, их лбы соприкоснулись. В этом тихом доме, среди магловской музыки и остатков великой войны, они наконец нашли то, чего никогда не искали — право быть просто собой, оставив мир за порогом.