Между строк

      Нэнси работала в детском доме три года.       Она была добрая. Пекла кексы по субботам, разрешала младшим спать с её плюшевым медведем, когда им было страшно. Дети её любили.       А потом, в один октябрьский день, Мира увидела её тень.       Это было после уроков. Мира шла по коридору первого этажа — длинному, с линолеумом цвета слабого чая — и Нэнси шла навстречу, неся стопку полотенец. Окна были справа. Солнце садилось. Тени тянулись слева, длинные и обычные.       Только тень Нэнси была не её.       У Нэнси тень была худая, с острыми углами, как будто внутри её тела жил кто-то совсем другой — кто-то выше, тоньше, с длинными руками. Тень шевелилась чуть медленнее, чем сама Нэнси, и в одном месте — у головы — у неё что-то торчало. Как рога. Как ветви.       Мира застыла.       — Привет, милая, — сказала Нэнси, проходя мимо. — Ты что такая бледная?       — Голова болит, — соврала Мира.       — Хочешь, я тебе чаю заварю?       — Нет, спасибо.       Нэнси прошла дальше. Тень шла за ней — не как тень. Как зверь на поводке.

***

      Мира долго не могла заснуть размышляя, что она могла увидеть. Может у нее проблема со зрением? Галлюцинации? А может мигрень?       На утро она сделала то, что сделала бы любая семнадцатилетняя девочка, которая когда-то уже изучала медицину: пошла в библиотеку. Только не в школьную. В городскую. Перечитав всю медицинскую литературу про глаза и галлюцинации, которую только откопала, она не нашла никакого объяснения. Расставляя все книги по местам, она заметила отдел оккультизма, мимо которого все нормальные люди проходят с усмешкой. «Была не была» подумала Мира.       «Demonic possession». «Тень одержимого». «Признаки демонической одержимости».       Она читала до закрытия. Потом ещё неделю — каждый вечер.       К концу недели Мира знала: соль, святая вода, латынь. Знала, что демонов нельзя убить ножом. Знала, что нужно искать чёрные глаза — но Нэнси никогда не показывала глаз... Мира пришла к заключению, к которому любой уважающий себя человек пришел бы:       — Да ну, бред, я же не в сериале или кино.       Однако сделала себе пометку в дневнике, потому что та самая тень все еще тревожила ее.

***

      Мира начала следить.       Нэнси по ночам выходила во двор. Стояла у сарая, в котором хранили садовый инвентарь. Говорила в темноту — не сама с собой, а с кем-то, кого Мира не видела. Иногда смеялась — не своим голосом. Низким.       На двенадцатую ночь Мира услышала:       — …все сразу. Так чище. Все сорок два, и воспитатели, и сама девчонка. Особенно девчонка. Она странная, как будто что-то заметила. Нам не нужны свидетели.       Мира перестала дышать.       Девчонка. Особенно девчонка. Сорок два ребёнка. Воспитатели.       Она побежала.       Не на улицу — поздно, никто бы не помог. Она побежала к директрисе. Постучала в дверь её квартиры в крыле для персонала, и когда миссис Бёрроуз открыла, в халате и с распущенными седыми волосами, Мира выпалила:       — Нэнси хочет сжечь дом. Сегодня ночью. Она… она не Нэнси. Пожалуйста, разбудите всех.       Миссис Бёрроуз смотрела на неё пять секунд. Потом сказала:       — Мира, иди спать. Завтра поговорим.       — Миссис Бёрроуз…       — Спать. Живо.       Дверь закрылась.       По спине Миры поползли мурашки, будто почувствовала присутствие кого-то еще. Мира обернулась и застыла. На другом конце коридора стояла Нэнси.       Без улыбки.       — Ты глупа, — сказала Нэнси, и голос её был чужой — низкий, мужской, со скрежетом. — Я думала, ты дольше продержишься. Ты так старалась притворяться, что не видишь.       Мира попятилась.       — Не подходи.       Нэнси подошла. Из кармана халата она достала охотничий нож.       — Нам нужно было сделать это красиво, — сказала она почти ласково. — Огонь — это красиво. А теперь придётся быстро.       Мира не помнила, как нож вошёл в неё. Помнила только удивление и режущий жар: «больно, как же больно, почему так горячо». А потом ноги подкосились, она осела на пол, и Нэнси наклонилась над ней, и в глазах у Нэнси не было ничего человеческого — только чёрное, плотное, как нефть.       — Умри, — сказала тварь голосом Нэнси.       И в коридоре первого этажа запахло бензином.       Семнадцать, — успела подумать Мира откуда-то издалека, уже проваливаясь. — Глупо. Так глупо.       И провалилась совсем.

***

      Мира открыла глаза.       Не от света, не от боли — просто открыла, будто кто-то её включил. Только что не было ничего — и вот есть потолок. Первым, что она поняла, было: потолок горит. Не весь — только в дальнем углу, но там огонь облизывался жадно, и сыпались хлопья сажи, и воздух был горячий и жидкий от дыма.       Вторым она поняла, что лежит в собственной крови. Её было много — целая тёмная лужа, успевшая загустеть по краям. Значит, прошло время. Значит, она какое-то время была…       Третьим она поняла, что ей очень больно — но не так, как бывает больно от раны. Так, как будто кто-то нашёл в ней дыру и грубо, изнутри, стягивал её края. Мира застонала, подняла дрожащую руку, потрогала грудь под разрезанной толстовкой.       Рана была. Под пальцами она её чувствовала — но она затягивалась. Прямо сейчас. Ткани сходились, мышцы срастались сами собой, кожа стягивалась в грубый розовый рубец. Это длилось, может быть, минуту — самую долгую минуту её жизни. Мира лежала на полу горящего дома и чувствовала, как её тело зашивает себя само, без неё, без её разрешения, как чужая машина.       Когда всё кончилось, она села и закашлялась — глубоко, выворачивая из лёгких дым.       Дом гудел. Где-то наверху лопались стёкла, где-то — уже близко — выли сирены.       

***

      Её вытащили пожарные. Это она помнила смутно: оранжевые куртки, чьи-то руки под подмышками, маску с кислородом, плотно прижатую к лицу. Снег — вдруг снег, хотя был октябрь, — нет, это пепел. Пепел падал, как снег, и оседал на ресницах, и таял не так, как тает снег.       Один из пожарных всё повторял в рацию, что это невозможно, что внутри уже всё, что там никто не мог уцелеть, — а он только что вынес оттуда живого ребёнка.       Не выжил никто. Кроме неё.       Сорок два ребёнка. Шесть воспитателей. Старый деревянный корпус сложился внутрь себя за считанные минуты. Нэнси нашли в подвале, рядом с пустой канистрой, мёртвой — полиция потом скажет, что поджигательница задохнулась в собственном дыму. Никто не найдёт ножа. Никто не найдёт крови Миры на полу коридора — огонь съест и кровь, и пол, и коридор.       В больнице её раздели, осмотрели, просветили — и врачи стали переглядываться. На груди у девочки, единственной, кого вынесли из этого дома живой, был свежий, ещё розовый, грубо зарубцевавшийся шрам — точно такой, какой остаётся от глубокой ножевой. Зажившей. Не свежей раны — зажившей, недельной, а то и месячной давности, какой за одну ночь не бывает.       — Откуда это у тебя? — тихо спросил молодой врач, и улыбка у него вышла неправильная.       — Не знаю, — сказала Мира.       Это была почти правда. Она не знала — что это, и как, и почему она дышит, когда не должна. «Повезло» было неправильное слово, но правильного у неё не было.       Она просто смотрела в потолок. Она уже умела смотреть так, чтобы от неё отстали.       Возвращаться было некуда и не к кому. Дом стал пеплом, который падал, как снег. Воспитателей не было. Детей, с которыми она десять лет ела овсянку, не было тоже. Система, в которой она числилась, сгорела вместе с бумагами, в которых были ее данные.       Ночью, когда коридор больницы затих, она поднялась с койки, оделась в свою прокопчённую толстовку, пахнущую гарью так, что щипало в носу, и вышла через служебный выход.       Никто её не остановил. Некому было её хватиться.       Мира провела рукой по волосам. На пальцах остался один длинный седой волос.       Ей было семнадцать.

***

      Мира шла по парковке. Шёл мелкий дождь.       В дальнем конце парковки, у фонаря, стоял мужчина.       Он был высокий. Очень высокий. На нём было длинное чёрное пальто, такое чёрное, что казалось не цветом, а отсутствием цвета. И вокруг него — Мира видела это так же ясно, как видела тень Нэнси, — клубилось что-то тёмное. Не зло. Не страх. Просто… много. Очень много чего-то. С отблесками — как будто внутри этой темноты иногда проворачивались звёзды.       Он смотрел на неё.       Мира остановилась.       — Не убегай, — сказал мужчина. Голос у него был спокойный и сухой, как страница старой книги. — Это было бы утомительно для нас обоих.       — Кто вы? — спросила Мира.       Мужчина чуть наклонил голову. Сделал шаг вперёд. Мира заметила, что под пальто у него — чёрный костюм. И трость. С набалдашником в виде… черепа?       — Хороший вопрос, — сказал он. — На него редко отвечают честно. Я — Смерть.       Мира помолчала. Сначала решила, что ослышалась.       Потом сказала:       — Эм… Окей.

***

      Они сидели в круглосуточной закусочной на окраине города. Мира заказала чизбургер и колу — она вдруг поняла, что страшно голодна. Смерть заказал картофель фри. Не ел. Просто рассматривал.       — Вы… — Мира откусила от чизбургера, прожевала. Странно было есть напротив Смерти, но почему-то совсем не страшно. — Вы пришли за мной?       — Нет.       — Почему?       — Потому что я не могу. — Смерть взял один кусочек картофеля, осмотрел его, как будто это редкий минерал, и положил обратно. — Это, собственно, причина, по которой я здесь. Дитя, у меня есть книга, точнее — много книг. В этих книгах записаны все живые существа этого мира, от первого ангела до самой последней инфузории. У каждого есть строка. Имя. Дата начала. Дата конца. — Он помолчал. — У тебя нет ничего.       Мира перестала жевать.       — То есть… меня там нет?       — Не то чтобы тебя нет, — медленно сказал Смерть. — Скорее, на твоём месте — пустота. Пробел. Я никогда такого не видел, а я видел много. — Он впервые улыбнулся, и улыбка была странной, скупой, словно он давно не пользовался этим мускулом. — Это редкое чувство для меня — удивление. Спасибо.       Мира положила чизбургер.       — Ты хочешь мне сказать, что я не из этого мира или что-то типа того? — спросила она тихо.       Смерть посмотрел на неё внимательнее.       — Что-то вроде того. А что привело тебя к такой мысли?       — Я… я вижу сны. С детства. Я как будто когда-то была другим человеком. Я уже умирала. — Она сглотнула. — Не сейчас имею в виду, а в более преклонном возрасте. В мире, где не было… — Она посмотрела на Смерть. — Таких существ. Не было демонов. Где всё это было… — Она хотела сказать «сериалом». Не сказала. — Историей.       Смерть долго молчал. За окном пронеслась машина.       — Любопытно, — сказал он наконец. — Очень любопытно.       — Вы можете мне помочь?       — Помочь чем?       — Сделать так, чтобы я была нормальной, как все. Чтобы у меня было место. В вашей книге.       Смерть промолчал, оценивая девушку перед собой, и медленно покачал головой.       — Нет, прости.       — Почему?       — Потому что ты — не моё. Ты вообще ничьё. — Он наклонился вперёд, и Мира заметила, что у него очень светлые глаза. — Я вижу каждую душу, какая когда-либо жила. У всех — своя форма. Свой цвет. Свой вес. — Он чуть прищурился и посмотрел ей на грудь, под рёбра, туда, где, видимо, эта душа и была, хотя сама Мира там ничего не видела. — А твою я вижу впервые. — Он снова откинулся назад. — За тобой не отправили. Некому — в моих книгах нет страницы, по которой тебя следует забрать. — Он помолчал. — Ты не можешь попасть в рай. И в ад. И в чистилище. И в Пустоту, что важнее всего. Я не знаю, что с тобой случится, когда ты… — он чуть запнулся, — закончишься. Но я подозреваю, что ты не закончишься.       Мира посмотрела на свои руки. Они дрожали.       — Никогда?       — Сложно сказать.       Они помолчали. Мира взяла в руки солонку, повертела.       — И что мне делать?       — Жить, — сказал Смерть, как будто это было очевидно. — Это всё, что вообще остаётся живым, дитя. Жить. — Он снова помолчал. — А я буду смотреть. Если ты не против.       — Не против.       — Хорошо.       Он встал. Положил на стол двадцать долларов, хотя ничего не ел.       — Меня зовут Мира, — сказала Мира.       — Я знаю.       — А вас?       — Я тебе уже сказал.       — Кроме этого. Имя.       Смерть посмотрел на неё очень странно.       — У меня нет имени. Только должность.       Мира кивнула. Потом, неожиданно даже для себя, придвинула к нему свою тарелку с чипсами:       — Попробуйте. Если вам интересно. Они с солью и уксусом.       Смерть посмотрел на чипсы. Потом — снова на неё. Что-то в его лице чуть-чуть изменилось. Он взял один чипс. Положил в рот. Прожевал.       — Любопытно, — сказал он.       И ушёл.