Между строк

      Восемь лет Мира училась быть незаметной.       Она поняла важное в первый же год после пожара: если она долго не общается с кем-то, человек её забывает. Не моментально — постепенно. Сначала тускнеет лицо. Потом имя. Потом исчезает сам факт знакомства. Через полгода тот, кто был её лучшим другом, мог пройти мимо неё на улице и не моргнуть.       Это было больно. Это было полезно.       Мира кочевала из города в город — Толедо, Канзас-Сити, Цинциннати, Денвер, маленькие городки в Айове, в Небраске, в Юте. Работала, где придётся. Официанткой. Уборщицей в мотеле. Один раз — целых четыре месяца — лаборантом в маленьком исследовательском центре в Дулуте; ушла, когда босс начал слишком пристально на неё смотреть и спросил, где она училась.       Она купила машину — старый «Форд» цвета индейского лета, ржавый по краям, с мотором, который кашлял, как старый курильщик. Она назвала его Бычком — без особой причины, он просто был похож на маленького быка. Научилась чинить его сама, по книгам и по интуиции, которая иногда казалась ей памятью.       Она вела записи.       Толстую тетрадь в кожаной обложке — Мира купила её на блошином рынке в Канзасе и обтянула изнутри плёнкой, чтобы не промокала. В тетради были рисунки и пометки.       Вампир. 18.03.2003. Топика, Канзас. Бармен в "Холиборн". Кожа белая, как пергамент. Капилляры на висках почти не видно. Зубы — нормальные, но он не смеялся при мне ни разу. Сторонится солнца.       Перевёртыш. 09.07.2003. Сент-Луис. Женщина в супермаркете. Когда повернула голову — на полсекунды раздвоилась. Как кадр в плёночном кино, который чуть не совпал со следующим. Будь осторожна — они выглядят как кто угодно.       Вервольф. 04.11.2003. Колорадо-Спрингс. Молодой парень на бензоколонке. Я уронила монету — он поймал её до того, как она коснулась пола. Не глядя. Микрореакция: зрачок сузился раньше, чем я успела дёрнуться. Они быстрее людей. Намного. Они это скрывают.       Джинн. Точная дата неизвестна, около 2004. Альбукерке. Старик с тележкой банок. Вокруг него — переливающееся искажение воздуха, как над раскалённым асфальтом. Размером с человека. Он не заметил, что я заметила. Я ушла очень быстро.       Дракон. 17.05.2004. К северу от Сан-Франциско. Мужчина в дорогом костюме у входа в банк. Рядом с ним температура была выше градусов на пять. Я почувствовала это кожей лица, когда прошла мимо. Они выглядят богатыми. Они часто богатые.       Мира никогда не вмешивалась.       Она поклялась себе: она не будет им вредить. Они сильнее, а она не охотница. Она не имеет права. У неё нет ни ножа из железа, ни латыни, ни умения убивать — и, что важнее, ни уверенности, что она может судить кого-то живого.       Она просто записывала.       И избегала.

***

      Иногда ей снилось.       Сны были странные — не как обычные, не отрывки и образы. Сны были как фильмы. С монтажом, с поворотами сюжета, с диалогами, которые она помнила почти дословно.       В снах было двое мужчин. Они ездили в чёрной шевроле «Импала» 1967 года выпуска с четырехцилиндровым двигателем и 275 лошадиных сил. Старший называл ее «Бейби», что согласитесь, для такой машины лучшее прозвище. Мужчина был красивый и громкий, любил картофель фри и тяжёлый рок. Младший был высокий, серьёзный, с волосами слишком длинными для нормального парня; он много читал и слишком много думал.       Мира видела, как старший продал душу за младшего.       Видела, как младший принял в себя демонскую кровь.       Видела, как старшего терзали в аду.       Каждое утро она просыпалась и говорила себе: это сны. Просто сны. Я когда-то любила этот сериал в той, прошлой жизни — вот мозг и крутит старые серии. Откуда им быть вещими — это же просто кино, которое я засмотрела до дыр. И в этом была вся хитрость её обороны. Она ведь помнила оттуда всё — не только этих двоих, а и то, чем кончится, и кто из их близких не доживёт, и даже то, что у всей этой истории есть автор, бог-сочинитель, который сам же ею и вертит. Помнила — но не верила. Знать содержание книги и верить, что ты живёшь у неё на страницах, — разные вещи. Так было спокойнее: сумасшествие хотя бы лечится, а «я вижу реальный чужой мир» — уже нет. Поэтому она делала себе скидку. И ещё не догадывалась, как близка к правде, и как скоро эту скидку придётся отменить.

***

      Ей было двадцать пять, когда мир сошёл с ума.       Это случилось в мае. Мира работала тогда в придорожной закусочной в Вайоминге — в часе езды от Шайенна. Закусочная называлась «У Маргарет», хотя никакой Маргарет там никогда не было. Мира мыла стаканы за стойкой.       Сначала задрожали стаканы.       Потом — пол. Потом — стены. Снаружи завыл ветер, хотя минуту назад был штиль, и небо посерело так, как сереет небо перед худшим из возможных торнадо.       В закусочной было трое посетителей — пожилая пара и водитель грузовика. Все замерли. Водитель сказал:       — Какого…       В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла женщина. Она была обычная — джинсы, ветровка, светлые волосы, забранные в хвост. Только глаза у неё были чёрные. Полностью. От края до края, без белка, без радужки.       Тень за ней была длинная и кривая.       — Привет, — сказала женщина с чёрными глазами. Она набрала полную грудь воздуха и медленно выдохнула, будто стряхивала с себя стены, которых больше не было. Она повернулась и улыбнулась Мире. — От тебя пахнет неправильно. Очень неправильно. Это интересно.       Мира уронила стакан.

***

      Дальше Мира помнила фрагментами.       Она помнила: бежала к чёрному ходу. Помнила: дверь оказалась заперта. Помнила: водитель грузовика бросился защищать её — добрый человек, имени которого она не успела узнать, — и его шею свернуло как ветку, в одно движение, без усилия. Помнила: её ударили о стену с такой силой, что треснули три ребра. И снова — боль, потом затягивание, потом седой волос.       Помнила: их было несколько. Чёрные глаза, чёрные глаза, чёрные глаза. И один — особенный. Девочка. Лет десяти на вид. С белыми, белыми глазами.       — Что это? — спросила маленькая девочка с интересом, как будто Мира была насекомым в банке. — Это не человек.       — Не пахнет человеком, — согласился кто-то из чёрноглазых.       — Не пахнет ничем, — сказала девочка. — Это очень странно. Заберите.

***

      Они держали её в подвале.       Это было не то место, где Лилит занималась серьёзными делами. Мира поняла это позже: она была не приоритетом, а игрушкой. Лилит занималась Винчестерами — Мира тогда ещё не знала, как их зовут, она знала их только из снов, но имена приходили ей на язык, как давно знакомые молитвы. Сэм, Дин. Сэм, Дин.       В подвале её резали.       — Любопытно, — сказал демон, склонившись над ней. У него был немецкий акцент, который ему явно нравился, потому что он его подчёркивал. — Глубокий разрез. Затянулось. Ещё раз. Затянулось. Жжём.       Огонь.       Мира кричала. Она кричала, кажется, час. Огонь был хуже всего — хуже ножей, хуже соли в ранах, хуже того, что они вливали ей в глотку. Огонь напоминал. Огонь будил.       Когда они потушили её, на голове Миры было уже не один и не два седых волоса. Их было пятнадцать. Двадцать. Тонкая прядь, белая, как иней, у правого виска.       — Не действует магия, — отметил демон с акцентом. — Никакая. Ни принуждение, ни иллюзии. Не вселяется. Я пробовал. Не пускает.       Девочка с белыми глазами — Мира уже знала, что её зовут Лилит, она слышала, как другие демоны произносили это имя с благоговением, — пришла на седьмой день.       — Хм, — сказала она. — Это могло бы пригодиться. Сосуд, в который никто не залезет. Тело, которое не умирает. Эксперимент любопытный. — Она наклонила голову. — Но не сейчас. У меня дела с Сэмом. Сэм важнее. Заприте её. Я вернусь.       Сэм.       Не персонаж. Не строчка из сна, которую можно списать на больное воображение. Древняя тварь с белыми глазами буднично, по-деловому говорила о Сэме — живом, где-то там, сейчас. И та спасительная, тысячу раз повторённая мысль — «это просто кино, я всё выдумала» — хрустнула в Мире так же тихо и непоправимо, как хрустнула под демонской рукой шея дальнобойщика.       Это было реально. Всё. Всегда было реально.       Лилит ушла.       Демон с акцентом ушёл с ней.       Охрану оставили из двоих. Молодых. Глупых. Видимо, Лилит сочла её лёгкой добычей на вечер — не способной выскользнуть.       Через сутки Мира убежала.       Это было не геройство. Это были удача и отчаяние. Она дождалась, пока один из охранников уснул, а второй вышел курить. Она вырвала железный прут из ржавой кровати, на которой её держали, зашла за спину спящему охраннику — и сделала то, чего поклялась никогда не делать.       Хотя, технически, она не убила его. Только сосуд. А демон, выскользнув чёрным дымом из мёртвого рта, посмотрел на Миру с такой яростью, что она всю жизнь потом помнила этот взгляд. Демон не напал. Демон сбежал — наверное, потому что не знал, что с ней делать.       Она выбежала из подвала на рассвете. Никто её не остановил. Снаружи было поле, и далёкая трасса, и серое небо Вайоминга.       Она бежала босиком два часа, пока не выбежала на трассу. Её подобрал дальнобойщик. Не спрашивал имени.

***

      Через две недели она прочитала в старой газете, что в Вайоминге было «массовое явление странной активности, связанное с подвижками тектонических плит». Никто не упоминал демонов. Никто и не должен был.       Мира поняла: Врата ада открылись. Это сериал. Это двадцать вторая серия второго сезона финал. Я знаю, что будет дальше. Лилит будет ломать печати. Сэм убьёт Лилит. Люцифер выйдет из клетки.       Она долго сидела с этой мыслью.       Потом подумала: я могу попытаться помочь.       Потом подумала: Как? Если я подойду к ним, я погублю их. За мной идут демоны. Я живая бомба.       И решила: пока — нет. Пока — наблюдать. Жить. Учиться.       Она была дисциплинированной. Она уже училась в медицинском, там не забалуешь.       Учёные не вмешиваются в эксперимент, пока не поймут, что наблюдают. Очень удобная мантра для труса с дневником.