Между строк

      Сны пришли через неделю.       Они пришли совсем не так, как раньше.       Раньше сны были как кино: Мира была зрителем, она смотрела со стороны, видела Сэма и Дина, как видят персонажей с экрана. Её канал всегда был открыт в одну сторону — наружу, к ним. Теперь — впервые — в этот канал заглянули с той стороны. Кто-то достаточно старый, чтобы дотянуться до спящего через им же распахнутую дверь.       Она стояла в кухне. За столом сидела женщина — красивая, темноволосая, с очень умными глазами и слишком плавными движениями. Женщина пила чай.       — Здравствуй, — сказала женщина.       Мира поняла, что это Ева. Мать всего. Та, кто породила всех монстров.       — Здравствуйте, — сказала Мира во сне.       — Тебя ищут мои дети, — сказала Ева ласково. — Они думают, что ты охотница. Хотят тебя убить. — Она улыбнулась. — Но я их остановила. Потому что посмотрела на тебя — и поняла, что ты мне очень, очень интересна.       Мира попыталась вынырнуть — как выныривают из глубокой воды, рывком, к поверхности. Не вышло. Не потому, что Ева её держала, — держать Миру не получалось ни у кого. Просто сон был её собственный, глубокий, настоящий, и сама она выбраться из него так быстро не умела, а Ева сидела в нём как у себя.       — Я знаю, что тебя не трогает чужое, — продолжала Ева, разглядывая её, как разглядывают занятную вещь. — Ангелы об тебя обломались — я чую на тебе их следы. Демоны до тебя тянулись и не ухватили. Ты бессмертна. Тебя не берёт ни клинок, ни чары. — Она наклонила голову. — Их — не берёт. Но я не ангел и не демон, девочка. Я — мать. То, что не далось им, дастся мне. Я тебя возьму, перепишу — совсем чуть-чуть, добавлю своего, — и ты станешь первой в новой линии. Иммунной к ангелам. Иммунной к смерти. Идеальной. Армия для войны, которая грядёт.       — Я не ваше дитя, — сказала Мира.       Ева наклонила голову.       — Пока — нет. Но будешь.       Мира проснулась с криком.       Она сидела в дешёвом мотеле в Кентукки, и за окном лаяла соседская собака. И поняла главное: Ева просто шагнула в её сон, через ту дверь, что у Миры всегда приоткрыта, — дотянулась, как дотягиваются до того, кто спит с открытым окном. А вместе с этим — нащупала, где она. Теперь Ева знала, где её искать. И значит, надо было бежать.       Она бежала.       Меняла отели. Меняла имена. Перекрасила волосы — седую прядь не взяло, но всё остальное стало рыжим. Петляла по штатам — Кентукки, Теннесси, Северная Каролина, Виргиния. Спала по три часа.       Не помогло. Дверь сна закрыть она не умела, а Ева теперь знала, куда смотреть.       Они нашли её в Гринсборо, Северная Каролина.       Двое. Перевёртыши — Мира поняла это по раздвоенному движению головы, когда первый из них вошёл в её мотельный номер. Они улыбались. Были очень вежливы.       — Не сопротивляйся, — сказал тот, что повыше. — Мама хочет тебя видеть. И в этот раз — лично.       Бежать было уже некуда.

***

      Зал был тёплый.       Это первое, что заметила Мира. Тёплый и тёмный. Она сидела на чём-то — на каменном стуле, или на алтаре, — и не могла пошевелиться, потому что руки и ноги её были скованы. Тяжело, намертво. Это были просто очень крепкие цепи. А Мира была не сильнее обычной женщины — и этого Еве хватило.       — Не сопротивляйся, — сказала Ева. — Это всё равно не поможет, дорогая. Я не убиваю тебя. Я тебя улучшаю.       Над Мирой склонилось лицо Евы. Красивое, далёкое, как луна.       — Я добавлю в тебя немного нашего. Совсем чуть-чуть. От каждого из моих детей. Вампира — для скорости. Оборотня — для силы. Перевёртыша — для гибкости. Джинна — для иллюзий. Дракона — для огня. — Ева засмеялась, легко. — Ты ведь так боишься огня, я знаю. Не бойся больше, моя девочка. Ты сама им станешь.       — Нет, — прошептала Мира.       Ева провела пальцем по её щеке.       — Тише.       Она наклонилась. Поцеловала Миру в лоб.       Боль пришла сразу. Не такая, как от ножа. Не такая, как от огня. Эта боль была другой — медленной, ползучей, идущей изнутри, будто внутри неё кто-то перебирал клетки, по одной, брал каждую в руки и думал: что бы с тобой сделать?       Мира закричала.       Она не знала, сколько это длилось. Час? Сутки? Между криками она слышала голос Евы — сначала ласковый: «Тише. Тише, моя хорошая. Ещё немного. Ещё». Ева перекраивала её — Мира чувствовала, как что-то очень глубоко, не плоть, не кость, а то, что было под ними, её основа, поддаётся, гнётся, начинает становиться чужим.       А потом — отпускало. Само. Как распрямляется примятая трава.       Ева меняла — оно возвращалось. Ева вписывала в неё новое — оно стиралось, едва она убирала руку. Ева вливала свою кровь, свою природу, своё «материнство» — а Мира принимала это и тихо, без усилия, выталкивала обратно, потому что внутри было не во что вцепиться. Не за что закрепить. Ни одной двери, ни одного шва, ни одного крючка — то самое «ничьё», о которое уже сломали зубы и демоны, и архангел. И Ева, праматерь, древнее их всех, ломала их следом — с тем же исходом.       Голос Евы перестал быть ласковым.       — Почему ты не меняешься, — выдохнула она уже без всякой нежности, и в её голосе впервые прорезалось что-то похожее на страх. — Я держу тебя. Я переписываю тебя. А ты… ты не держишься. Ты как вода. Что ты такое?       Она давила сильнее. Снова, и снова, и снова — а Мира всё это время делала единственное, что могла. Не сопротивлялась — сопротивляться было нечем. Просто цеплялась за то, что было ею. За воспоминание из первой жизни — отец, читающий газету. За воспоминание из второй — Смерть, пробующий чипсы с уксусом. За голос Кастиила, который сказал: иди. За лица Сэма и Дина, которых она никогда не встречала, но любила, как любят давнюю семью.       Она цеплялась — не чтобы устоять (её природа и так не давала Еве ничего закрепить), а чтобы не потеряться в этом самой. Чтобы, когда всё кончится, остаться собой, а не пустым местом, по которому час ходила чужая воля.       И в какой-то момент — Мира никогда потом не могла сказать, в какой именно, — что-то снаружи изменилось.       Боль прекратилась.       Мира открыла глаза.       Ева стояла над ней. Лицо у Евы было удивлённое.       Из груди Евы торчал клинок. Странный, с гравировкой, мерцающий тусклым светом, какой бывает у звёзд перед самым рассветом. Он был посыпан… пеплом?       Ева открыла рот. Из него полился свет.       И она упала.       Мира услышала шаги. Кто-то бежал.       — Сэм, у нас есть пять минут, тут полно перевёртышей, давай быстрее.       — Здесь девушка, Дин. Живая.       — Прекрасно. Ещё одну спасать.       Мира попыталась повернуть голову. Не смогла — цепи держали, да и сил не было.       Над ней склонилось лицо.       Высокий мужчина. Каштановые волосы, чуть длиннее, чем нужно. Карие глаза, усталые, добрые. Лоб нахмурен.       — Эй, — сказал он мягко. — Ты меня слышишь? Меня зовут Сэм. Мы тебя сейчас вытащим. Не бойся, ладно?       Мира посмотрела на него.       И впервые за двадцать восемь лет в этом мире — тихо, страшно, по-настоящему выдохнула.       — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, кто ты, Сэм.       Сэм Винчестер моргнул.       Где-то за его плечом Дин Винчестер уже ругался на цепи, не понимая, чем их перебить.       А Мира сидела и думала только одно: вот. Вот оно. Началось.