Между строк

      Дальше всё пошло быстро.       Я начала видеть людей в масках.       Это случилось через две недели после знакомства. Мы с Дином ехали в Огайо по какому-то делу — кажется, призрак на ферме, ничего серьёзного, — и на заправке я увидела продавщицу. Молодая. Лет тридцати. Улыбалась.       Только её улыбка была не её.       Это трудно объяснить. Кожа на её лице двигалась чуть-чуть отдельно от мускулатуры — как маска из качественного латекса. Под кожей было что-то другое. Что-то ползучее. И когда она протянула мне сдачу, я увидела на мгновение — на полсекунды — её настоящее лицо: длинная пасть, многозубая, без глаз.       Я взяла сдачу очень спокойно. Вслух сказала: «Спасибо», а в голове самой себе: «Началось». Села в машину.       — Дин, — сказала я. — Поехали.       — Я пиво не купил.       — Дин. Поехали. Сейчас.       Дин посмотрел на меня и поехал.       Когда мы отъехали на километр, я сказала:       — У нас проблема. И я даже не знаю, как её назвать.

***

      — Левиафаны, — сказала я Бобби тем же вечером.       Бобби чуть не уронил кружку.       — Что ты сказала?       — Левиафаны, — повторила я. — Самое старое, что есть. Бог запер их в Чистилище ещё до ангелов — побоялся того, что создал. А теперь они здесь.       Дин не ответил сразу. У него на лице что-то менялось — медленно, тяжело, будто он совмещал две картинки, которые не хотели совмещаться.       — Я слышал, как из него говорило что-то, — сказал он наконец. Глухо. — Тогда, перед озером. Сказало, что Касс мёртв. Что теперь они заправляют. Я решил — бред. Агония. Что угодно, лишь бы не… — Он не договорил. Посмотрел на меня. — Ты хочешь сказать, это была правда. Эти твои левиафаны. Они сидели в нём.       — Они сидели в нём с самого начала, — сказала я тихо. — Он вытащил их из Чистилища вместе с душами и не заметил. Души он потом вернул — ты видел, сам, своими руками вернул. А этих вернуть не смог. Они слишком старые. Они остались в нём, выели его изнутри и вышли уже сами. Та чёрная вода, что потекла по озеру… Вы решили, это то, что осталось от Каса. Это не от Каса. Это они. Они вышли через него и расползлись.       Дин молчал. И я видела, как ему это даётся — потому что одно дело потерять друга, и совсем другое — узнать, что друг, уходя, выпустил в мир то, что теперь будет убивать людей.       — Они носят людей как костюмы, — продолжила я, потому что молчать было хуже. — Снаружи обычные. Но кожа сидит чуть неправильно, как плохо натянутая перчатка. А если приглядеться… — Я запнулась. — Под лицом — пасть. Раскрывается надвое, до самых ушей. В несколько рядов зубы. Я вижу это сквозь их лица. Всё время. Поэтому меня и мутит рядом с ними.       Бобби, до сих пор молчавший, медленно снял очки и потёр переносицу — жест человека, который думал, что повидал в этой жизни всё.       — Тварь старше ангелов, — сказал он ни к кому. — Ну конечно. А то у нас неделя выдалась спокойная.       — Откуда ты знаешь про озеро? — Дин снова повернулся ко мне, и голос у него стал нехороший, цепкий. — Тебя там не было. Я тебя там не видел. Откуда ты вообще всё это знаешь? Про Касса. Про озеро. Про всё.       — Сны, — сказала я. — Я же говорила. Я вижу вас во сне. Давно. Дольше, чем вы можете себе представить. — Я помолчала. — А Кастиила я и наяву видела. Один раз, до вас. Просила его не открывать Чистилище — говорила, что там есть кое-что пострашнее душ. Он не поверил. — Я пожала плечом. — Я оказалась права. Лучше бы нет.       Сэм всё это время сидел молча, и я почти слышала, как он думает — раскладывает, проверяет, сходится ли. Потом наклонился над столом. И задал единственный вопрос, который для него всегда был способом не сойти с ума:       — Допустим, я тебе верю. Тогда — как мы их убиваем?       Я открыла рот.       И впервые поняла, как это будет. Что я буду им говорить — и они будут меня слушать. Что я для них теперь — библиотека, где можно найти ответ на любой вопрос про следующую неделю. Что они будут от меня зависеть. И что я уже знаю: кого-то из них это всё равно не спасёт.       — Никак, — сказала я тихо. — Пока — никак. Их нельзя убить, можно только задержать. Бура. Обычная, чистящая, из хозяйственного магазина. Их от неё разъедает. — Я подняла глаза. — Это всё, что у меня пока есть.       Дин посмотрел на меня. Очень медленно.       — Ты хочешь сказать, — проговорил он, — что мы будем драться с допотопными чудовищами Бога… бурой? Которой пол моют?       — Да.       Дин фыркнул. И впервые при мне засмеялся — по-настоящему, не из вежливости и не сквозь зубы. Сэм тоже не выдержал — коротко, с облегчением, как человек, который слишком долго не дышал. Бобби только покачал головой:       — Я знал, что жизнь у меня идьотская, — сказал он. — Но ты, девочка, переплюнула.

***

      Они начали мне верить.       Не сразу — Дин ещё долго перепроверял всё, что я говорила, и это было правильно. Сэм проверял через свои книги. Бобби молчал и пил. Но они начали мне верить.       Я охотилась с ними. Не на каждом деле — но на многих. Я была не очень хороша в стрельбе сначала, но я научилась. Я была хороша в кулаках — старый ветеран в Монтане сделал из меня то, чем я была: невысокую женщину, которую очень неприятно бить, потому что она не падает. Я была удивительно полезна в том, что касалось узнавания. Я видела перевёртышей раньше, чем они шевелились. Я опознавала вампиров с тридцати метров. Я однажды на бензоколонке в Айове за две минуты вычислила джинна, и Дин потом неделю говорил, что я лучшая радар-установка, которую он встречал.       Я начала ходить к Бобби как домой. У меня не было дома. У него был. На дверном косяке в гостевой комнате он вырезал ножом букву «М». Просто так. «Чтобы знала, что комната твоя».

***

      Я знала, что Бобби умрёт.       Я знала это с того момента, когда я увидела его впервые. Я видела во сне эту сцену — Дик Роман, выстрел, кома, Бобби, который видит призрак своей умершей жёны и говорит: «Айдьоты». Я знала это, и я ничего не сказала.       Это было моё первое большое решение. И самое страшное.       Я думала так: если я скажу, всё изменится. Может быть, к лучшему. Может быть, к худшему. Может быть, кто-то другой умрёт вместо. Я не знаю достаточно, чтобы вмешиваться в большой план. Я могу спасти его в момент. От пули. От конкретной пули. Это всё.       Я тренировалась. Полгода. Каждый день я делала упражнения на реакцию. Я отрабатывала падения. Я смотрела на Бобби и считала: вот тут сяду, вот тут толкну, вот тут приму.       И когда тот день пришёл — я была готова.       Дик Роман вышел из здания, которое мы штурмовали. У него был пистолет. Бобби уже сел в машину, которую вел Дин, Сэм был рядом. Я села на то место куда должна была попасть пуля, а Бобби сел рядом.       Дик поднял пистолет.       Я повалила бобби на дно машины и прикрыла его своим телом. Выстрел. Я приняла пулю в плечо.       — Дура! Чёртова дура! — кричал Бобби, Пытаясь спихнуть меня с себя. — Что ты делаешь?       — Спасаю тебя, идьот, — прошептала я. — Дин, гони! Быстрее!       Пуля вышла из плеча через пятнадцать минут — кожа выплюнула её, как зуб. Седой волос. Один.       Мы скрылись в одном из убежищ Сэма. Бобби был жив. Цел. Все целы.

***

      Чарли я встретила позже. Сэм познакомил нас, когда мы расследовали дело с компанией Дика Романа после первого штурма. Она зашла в дом Бобби, прикусив губу, в красной курточке, с рюкзаком, набитым ноутбуками, и я подумала: вот она, моя сестра, которой у меня никогда не было.       — О боже, — сказала Чарли, увидев мои волосы. — Ты что, фанатеешь от Сторм из Икс-Менов?       — Я живу в её костюме, — ответила я.       Чарли засмеялась так, что подавилась кофе. И всё. С этого момента она была моя. Через неделю мы вместе ругались на «Игру престолов» — Чарли только что её открыла. Через две — она училась чинить мой «Форд», который ей не нравился из принципа («Мира, у тебя машина пахнет старостью»). Через месяц она звала меня «сис».       У меня была семья. Впервые в этом мире, по-настоящему — у меня была семья.       А потом Дик Роман пришёл за Бобби снова.       

***

      Вот этого в моих снах не было. Никогда. В снах Бобби умирал один раз — там, у склада, от той пули, которую я приняла на себя. Я думала, что, отведя её, я его спасла. Насовсем. Я была так горда этой своей маленькой победой. Я отвела руку, которая должна была убить Бобби. А она вернулась. Просто чуть позже. Просто в другой день. Просто, когда я уже выдохнула и поверила, что обманула судьбу.       Дик пришёл лично. Открыл дверь ногой. Сэм с Дином уже ехали домой с охоты. Бобби пил кофе. Я мыла окно.       Дик Роман улыбнулся, и под кожей у него зашевелилось.       — Привет, девочка, — сказал он мне. — Я слышал, ты у них вместо словаря. Это очень мило. — Он повернулся к Бобби. — А ты, старый, — сказал он, — ты слишком много знаешь.       И прежде, чем я успела сделать шаг, прежде чем я успела крикнуть, прежде чем я успела хоть что-то — он достал пистолет и выстрелил. Пуля попала в голову Бобби.       Бобби посмотрел на меня. Не на Дика — на меня. Он не удивился. У него был такой взгляд, будто он давно знал. Будто он давно понял, что я не всё рассказала. Будто он прощал.       — Айдьоты, — сказал он тихо.       И упал. И снова выстрел, только уже в меня.

***

      Я не помню следующие несколько часов.       Я помню только, как Дин кричал. Сэм кричал тише, потому что Сэм всегда кричит тише. А я — я не кричала. Я не могла. Я сидела на полу, прижав ладонь к ране Бобби, как будто ещё можно было что-то зажать, и думала только одно слово, по кругу:       «Почему. Почему. Почему.»       Я знала про пулю. Я не знала про это.       То, что я видела, — это не было всё. Это не было даже близко всё.       Это была информация, которую кто-то давал мне дозировано. Так, чтобы я думала, что могу помочь, и потом ломалась от того, что не могу.

***

      Ночь. Я взяла Бычка. Я ехала по шоссе номер 14, на восток, пока огни Су-Фоллс не превратились в пыль на горизонте. Я свернула на грунтовую дорогу. Я ехала ещё двадцать минут — пока с обеих сторон не остались только сухие пшеничные поля и небо, и больше ничего.       Я заглушила мотор. Вышла.       — Почему?! — заорала я в темноту. — Почему он?! Почему он, а не я?! Я же бессмертная, мать твою, ты же знаешь, я БЕССМЕРТНАЯ, почему ты не дал мне это знать, почему ты дал мне только половину?!       Поле молчало.       — Зачем я вообще тут?! Что ты от меня хочешь?! Я думала, что я могу что-то изменить, что я для этого, что я для чего-то — зачем я здесь, Чак сукин ты сын, ОТВЕТЬ МНЕ!       Поле молчало. Естественно оно молчало.       Я села на капот машины. У меня в багажнике лежала гитара — старая, акустическая, купленная два года назад на блошином рынке в Омахе. Я не знаю, откуда я умела играть. Так же, как я не знала, откуда я знала латынь и генетику. Просто — пальцы знали.       Я достала её. Села на крышу «Форда». И заиграла первое, что вспомнилось.       And I’d give up forever to touch you       Couse I know that you feel me somehow       You’re the closest to Heaven that I’ll ever be       And I don’t wanna go home right now.       Я пела «Iris» в пустое поле. Потом «House of the Rising Sun». Потом «Far from any Road» — медленно, страшно, под собственный голос, который дрожал. Потом я уже не помнила слов и просто пела звуки, длинные, без смысла.       И где-то на третьем часу я поняла:       Я больше не буду пытаться менять то, что должно случиться.       Я буду помогать. Я буду подсказывать. Я буду рядом. Но я не буду играть в Бога.       Я уже поиграла в Бога — два раза. Один раз я не сказала про Бобби, и Бобби умер.       Один раз я не остановила Кастиила, и мерзкие Левиафаны вырвались на волю.       Не защитила. Не уберегла.       Бычок молчал подо мной. Звёзды молчали надо мной. Где-то в Су-Фоллс Дин Винчестер пил, наверное, до беспамятства, потому что у него за неделю умер приемный отец.       Я допела «Way down We Go». Положила гитару на капот. И поехала домой.       Правда дома у меня больше не было.