Между строк

      Я не смогла удержать Дина с Кастиилом у входа в Чистилище. Они провалились туда оба — Дин на год, Кастиил надолго, — а я стояла в офисе Дика Романа, вцепившись им в плечи, и тянула на себя, и до последнего верила в глупость: что моя невосприимчивость к здешней магии прикроет и их. Или хотя бы утянет меня следом за ними. Не прикрыла. Не утянула. Магия этого мира за меня не цепляется — но и я ни за что не цепляюсь в ответ, меня просто не пускает, всюду и везде, потому что я не отсюда. Чистилище меня не взяло, как потом не возьмёт ничто. Они исчезли, а я осталась стоять с пустыми руками. У меня не было сил ни удивляться, ни злиться. Мне нужно было время — остыть и подумать.       Сэм за это время меня забыл.       Это было больно, но я была готова. Я знала, что он сделает: он сбежит. От охоты. От себя. От всего, что напоминало. Он встретит женщину — Амелию, добрую женщину с собакой, — и попытается стать обычным.       Он забыл меня за полтора месяца.       Я приехала к нему один раз — в маленький городок в Техасе, где он жил. Я знала, что он меня, скорее всего, уже не помнит. Знала с самого начала — это моя природа, тут не на что обижаться. И всё равно поехала. Потому что знать и надеяться — разные вещи, и где-то в глупой, незалеченной части себя я надеялась, что окажусь исключением. Что хоть один человек на свете удержит меня сам, без фотографий и напоминаний. Чем именно кончилась та поездка, я потом долго никому не рассказывала. Скажу только, что он посмотрел в мою сторону и не увидел — как сквозь пустое место в перспективе. И что обратно я ехала так, будто из меня что-то вынули. Я заняла в их памяти место, которого мне никто не выделял. Логично, что при первой возможности память возвращается в прежний вид — будто меня там и не стояло. Больше я не проверяла, помнят ли меня. Просто приходила с фотографиями и собирала себя в чужой памяти заново, руками, как мебель по инструкции.       Кевина мне пришлось искать дольше. Восемь месяцев. Он скрывался — умный мальчик, он наконец-то научился скрываться. Я нашла его в маленьком мотеле в Мичигане. Он открыл дверь — худенький, в очках, с тёмными кругами под глазами.       — Привет, — сказала я. — Меня зовут Мира. Ты меня не помнишь, но я знаю тебя. И знаю, что у тебя сейчас на столе скрижаль демонов. И что ты ел только лапшу быстрого приготовления уже шесть дней.       Кевин Тран медленно опустил руку, в которой держал пистолет.       — Кто ты, чёрт побери?       — Подруга. Подожди.       Я открыла рюкзак. Достала фотографии. Папку с моими записями. Альбом с групповыми фотографиями: я, Сэм, Дин, Кевин — мы все вместе на пикнике, год назад, у Бобби на свалке. Кевин держал хот-дог. Я ему этот хот-дог сделала.       Кевин смотрел на фотографии очень долго.       — Это я.       — Да.       — Я не помню.       — Я знаю. — Я села на пол его номера. — Со всеми так. Если со мной долго не контактируешь — забываешь. Это что-то про мою природу. Я не буду тебе сейчас всё объяснять, у нас нет на это времени. Главное — я тебе друг. И мы оба сейчас одни.       Кевин сел напротив меня. Долго смотрел на фотографии. Потом — на меня.       — Дин жив? — спросил он тихо.       — Да. В Чистилище. Я найду его.       — А Сэм?       — Тоже жив. Но он… он сейчас не охотится.       Кевин кивнул, как будто проверял, что мир ещё на месте. Потом сказал:       — Найди Дина. Я попробую поговорить с Сэмом.       — Кевин, он тебе не ответит. Никто из нас сейчас ему ничего не объяснит. Он не хочет. У него депрессия, девушка и собака.       — Всё равно попробую.       — Хорошо. Но береги себя.       — И ты.       Я ушла. У двери Кевин окликнул:       — Мира?       — Что?       — Ты уверена, что мы были друзьями?       Я улыбнулась — впервые за полгода, кажется, по-настоящему.       — Кевин. Я делала тебе хот-дог. Никто из нас не будет холодно относиться к человеку, которому делают хот-дог.

***

      Дверь в Чистилище я нашла.       Не сразу. Я ездила по штатам, сверяясь со снами и старыми картами Бобби. Я нашла её в Мэне — старый плоский камень в лесу, окружённый кругом ягеля. Над камнем воздух дрожал, как над раскалённой плитой.       Я попыталась пройти.       Стена воздуха меня не пустила. Просто — не пустила. Я навалилась всем телом, ругалась и плакала. Я пыталась резать воздух ножом Бобби. Я пыталась читать латынь — отрывки, которые Сэм мне когда-то показывал. Ничего.       Я была не для этого. Я не была частью этой истории.       Я села у камня и стала ждать.       Я ждала четыре месяца. Я разбивала лагерь рядом, спускалась в ближайший городок раз в неделю — за продуктами, новостями, кофе. Я читала. Я играла на гитаре. Я разговаривала с камнем, как старая ведьма с кошкой.       В одну августовскую ночь камень дрогнул.       Воздух треснул. И из трещины — кашляя, в крови, с грязными волосами и бородой — вышел он.       Дин Винчестер. На руке у него темнела свежая рана — и я сразу поняла, что это: он вынес из Чистилища душу Бенни. Значит, теперь нам предстоит найти могилу вампира и вернуть друга к жизни.       Я встала.       — Дин, — сказала я.       Дин посмотрел на меня. Прищурился.       — Кто ты?

***

      Это было больно. Это было ожидаемо. Но это было больно.       Я снова достала папку. Я показывала ему фотографии. Я говорила: «Помнишь, мы убили того левиафана в Топике, и ты потом неделю шутил про чистящее средство?». «Помнишь, как Бобби умер?». «Помнишь, как ты подарил мне охотничий нож с инкрустацией?»       Дин слушал.       И постепенно — медленно — что-то в его глазах начало возвращаться. Сначала смутно. Потом яснее. Когда я дошла до Бобби, он сел на землю, прямо там, в лесу.       — Бобби, — сказал он.       — Да.       — Ты была там.       — Да.       — Я… я тебя помню.       — Я знаю.       Он встал. И обнял меня — очень крепко, неуклюже. Бенни все еще был у него в руке, если можно так выразиться.       — Где Сэмми? — спросил он мне в волосы.       — Давай поможем Бенни сначала.       — Ответь, где Сэмми, а потом разберемся.       — Он… он жив. Я тебя отведу.

***

      Они помирились быстрее, чем должны были.       Я не давала им разойтись на разные углы и копить обиды. Я физически вставала между ними, когда они начинали орать. Я говорила Сэму: «Он тебя любил. Все эти месяцы». Я говорила Дину: «Он думал, что ты мёртв. Он сделал лучшее, на что был способен. Не он первый, ты тоже думал, что он мёртв, и нашёл себе Лизу».       В первый раз я что-то изменила.       Не сильно. Не катастрофически. Но они помирились — за две недели, а не за два месяца. И когда Сэм начал испытания по закрытию Ада, у него было больше сил, потому что у него был брат, по-настоящему рядом, не сквозь стену гнева.       — Ты у нас семейный мозгоправ, — сказал мне Дин однажды. — Только без диплома и со штурмовой винтовкой.       — Это лучший психолог.       — Согласен.

***

      Сэм болел сильно. Он харкал кровью после первого испытания. После второго — ослеп на час. Я сидела с ним в мотельных номерах, накладывала холодные компрессы. Я гладила его по голове. Я знала, чем закончится, и я не могла этого изменить — я уже решила, что не буду пытаться.       Но рядом со мной ему было лучше.       — У тебя руки тёплые, — сказал он мне однажды, лёжа на кровати с закрытыми глазами. — Это странно. У всех руки холоднее, чем у тебя.       — Я генетическая аномалия, ты разве не знал?       — Я серьёзно.       — Я тоже.       — Мира. — Он открыл глаза. Глаза у Сэма были усталые. — Ты училась на медсестру?       — Нет.       — А почему ты знаешь, что и как делать?       Я промолчала, поправляя ему компресс.       — Сэм. У меня в голове очень много вещей, про которые я не знаю, откуда они там. Не сейчас, ладно?       Он кивнул. Закрыл глаза снова.       — Хорошо. Не сейчас. Спасибо, Мира.       — Спи.       Он уснул.       Я сидела рядом и думала: вот сейчас, прямо сейчас, я могу сказать ему. Сейчас он не сможет испугаться, потому что у него нет сил пугаться. Он услышит про сериал, про моё прошлое — и просто примет это как ещё одну странность мира.       Я не сказала.       Это был мой груз. Не его.