Между строк

      Кастиил вернулся из Чистилища с пустыми глазами.       Я узнала Наоми сразу — даже до того, как Кастиил произнёс её имя. У него было движение век, которое не принадлежало ему. Каждые тридцать секунд он моргал чуть-чуть не в такт.       Я попыталась поговорить с ним наедине.       — Кастиил, — сказала я. — Я знаю, что тебя контролируют.       Он посмотрел на меня. Спокойно. Не своими глазами.       — Ты ошибаешься.       — Нет. Её зовут Наоми. У тебя она в голове. Она тебя «чинит» каждый раз, когда ты сопротивляешься. Я знаю, потому что я видела.       — У тебя в голове, — сказал Кастиил, и голос его был почти мой Кастиил, но не совсем, — слишком много всего, Мира. Я не понимаю, что ты, но я знаю, что ты лжёшь.       — Я не лгу.       — Ты сейчас врёшь даже мне, — сказал он, наклонив голову, и в его взгляде была холодная отстранённая аналитика. — Ты что-то скрываешь. Что-то большое. Я не знаю что. Но я знаю, что ты не вся правда.       Я не нашлась, что ответить.       Он ушёл.       

***

      Я знала, что будет дальше. Видела, как Кастиил под Наоми должен избить Дина почти до смерти и забрать ангельскую скрижаль. Я хотела помешать ему сделать то, в чём он потом будет себя винить, — не Дина спасти, Дин-то выживет, он крепкий, а Каса избавить от памяти о том, как его руками чуть не убили друга.       Они поехали за скрижалью вдвоём; Сэм был с Мэг, прикрывал. Меня никто не звал. Я приехала следом и спустилась по выщербленным ступеням склепа ровно тогда, когда всё уже шло не так.       Кастиил стоял над Дином. Дин лежал на полу, лицо — сплошь кровь, и он не защищался. Мог бы. Не поднимал рук.       — Кас, — хрипел он. — Это я. Мы семья. Ты мне нужен.       Кастиил его не слышал. Заносил кулак и опускал, методично, без злости, как машина, и каждые полсекунды веко дёргалось не в такт. Наоми вела его рукой, как куклу. Драться с ангелом было глупо. Кричать — он не слышал ни Дина, ни меня. Я умела одно. Только тогда я ещё не знала, что умею.       Я кинулась между ними, под занесённый кулак, и схватила Кастиила за запястье. Голой ладонью. Кожа к коже. И всё остановилось. Не знаю, чего я ждала. Наверное, ничего — просто рук не хватало, и я схватила первое, что было, как хватаются за горячую сковородку, не думая. Но под ладонью что-то ушло. Будто я не за руку его взяла, а сунула пальцы в розетку наоборот — не меня дёрнуло, а из меня вытянуло. Что-то тихо и быстро перетекло из меня в него.       Что за хрень. Что я сейчас сделала?       Я не понимала. Пойму много позже — что отдала ему свою пустоту, ту, на которую не действует ничто сверхъестественное. А тогда я просто стояла, держала ангела за запястье, чувствовала, как из меня что-то уходит, и не знала ни что это, ни как я это делаю, ни как остановить.       На один вдох голос Наоми в его голове захлебнулся и смолк, будто выдернули провод. Кастиил застыл. Веко перестало дёргаться. Он моргнул — своими глазами, впервые за недели, — посмотрел на свои руки в крови, на Дина под собой, и в его лице проступил такой ужас, какого я у ангела не видела.       — Мира, — выдохнул он. — Ты… спасибо. Я не мог остановиться, я не…       — Потом, — оборвала я. И не только чтобы отмахнуться — я правда не знала, сколько продержится то, что я случайно включила. Держать было тяжело, как тащить в гору то, что ползти не хочет; в горле уже драло, руки начинали дрожать, и где-то на краю поднималось знакомое, тёмное, тянущее вниз.       — Кас, не сейчас. Скрижаль. Бери скрижаль, быстрее. — Голос сорвался. — Я не знаю, что делаю и надолго ли меня хватит. Бери, ну!       Он не стал спорить. Дотянулся до скрижали — и в тот миг, когда пальцы легли на камень, связь оборвалась уже сама, изнутри. Насовсем.       — Я… больше её не слышу, — сказал он тихо.       Я разжала руку и чуть не села на пол. Ноги ватные, во рту сушь, будто я полдня бежала по жаре, перед глазами плыли тёмные пятна. Я нашарила флягу Дина и пила, и не могла напиться. Кастиил коснулся Дина — кровь ушла, лицо стало целым. А потом — потому что так было в каждом сценарии, и этого я изменить не могла — взял скрижаль и ушёл с ней. Один. Не объяснив. Но ушёл, не помня себя убийцей друга, — а вот это уже было не как в сценарии.       Это я всё-таки поменяла.       Дин сел, ощупал целое лицо и посмотрел, как меня шатает.       — Что это сейчас было? — спросил он хрипло.       — Не знаю, — честно сказала я. И это была правда. Тогда — ещё правда. А потом меня повело в сон. Прямо там, средь бела дня, на холодных ступенях склепа — будто кто-то внутри повернул выключатель. Я успела только сползти спиной по стене и услышать, как Дин зовёт меня по имени, далеко-далеко, со дна колодца.       Мне приснились обрывки. Они всегда потом снились обрывками — без порядка, без объяснений. Жёлтый кафель чьей-то кухни. Очки на дужке, заклеенной изолентой. Слово «Окультум», написанное мелом. И — Кевин. Кевин, которому я утром собиралась везти бутерброды, лежал на полу библиотеки. Что он погибнет, я знала и так, давно, из той, засмотренной жизни. Но раньше это было «когда-нибудь», далёкой строчкой сценария, — а теперь обрывок ткнул меня носом: скоро. Совсем скоро. Я рвалась к этому кадру и не могла дотянуться, как не дотягиваешься во сне ни до чего важного.       Когда я очнулась на заднем сиденье Импалы, был вечер, и я выпила полторы бутылки воды, прежде чем смогла сказать хоть слово.       — Ты вырубилась на четыре часа, — сказал Дин, не оборачиваясь, вцепившись в руль. — И говорила во сне. Звала Кевина.       Я промолчала. Я не знала, как сказать ему, что во сне только что похоронила мальчика, который сейчас, живой, ждёт нас в бункере.       — Твою колымагу Кас, что ли, перегнал. Стоит у бункера. — Дин покосился в зеркало. — Ты мне лучше скажи, какого чёрта ты туда вообще приехала. Тебя никто не звал.       — Да вот подумала: дай-ка прокачусь триста миль, погляжу, как ангел делает из тебя боксёрскую грушу. — Я закрыла глаза; от тёмных пятен под веками всё ещё подташнивало. — Развлечение так себе. Не повторяй.       — Мира.       — Что «Мира». — Я не открывала глаз. — Касу полезно иногда поработать кулаками, ангелы застаиваются. Но точно не на тебе. На тебе — категорически нет.       Дин помолчал.       — Почему на мне нет?       Вот тут надо было соврать. Что-нибудь лёгкое, отмахнуться. Но меня ещё мутило, и язык не успел подобрать удобное, и я сказала то, что было:       — Потому что собирать тебя с пола я уже задолбалась.       Это было полуправдой. Полуправда — лучшее, что я умела говорить вслух. Вторую половину — про то, что, увидев его на тех ступенях, лицом в крови, не поднимающим рук, я перестала чувствовать собственную усталость и просто кинулась, ни о чём не думая, — эту половину я оставила при себе. Как всегда.       Дин хмыкнул. Кажется, поверил в первую половину. Он почти всегда верил в первую половину — так ему было спокойнее.       — Спасибо, — сказал он наконец. Тихо, в дорогу, не глядя на меня.       — Не за что, — сказала я. — Спи давай. То есть это я посплю. А ты рули.       

***

      Метатрон. Стол скрижалей. Ангелы падают.       Я знала, что будет.       После склепа Кастиил какое-то время держался ко мне ближе — не благодарил вслух, ангелы не умеют, но я видела: он помнил, кто выдернул его из-под Наоми. А потом появился Метатрон. И всё началось снова — только теперь Касом никто не управлял извне. Теперь его просто обманули. Метатрон поднёс ему красивую ложь — мол, есть способ всё исправить, вернуть ангелам дом, — и Кас поверил, потому что отчаянно хотел верить. А я лезла рушить единственную надежду, которую ему дали. Для него я снова стала помехой.       Я предупреждала его:       — Не слушай его. Не доверяй ему. Он тебя обманет. Это будут не врата, которые ты закроешь, — это будет заклятие, которое выгонит всех ангелов с небес.       — Ты не знаешь, о чём говоришь.       — Знаю.       — В прошлый раз ты вытащила меня из чужой головы, — сказал он, и в голосе было что-то почти больное. — И я тебе благодарен. Но это — другое. Это мой шанс всё исправить. Не отнимай его у меня. — Он отвёл глаза. — Ты опасная женщина, Мира. И когда я разберусь с этим — я разберусь и с тобой.       Он не разобрался. Потому что не успел.       Когда ночное небо засветилось длинными метеоритами — тысячами падающих звёзд, которые на самом деле были крыльями, — я стояла на крыше и смотрела вверх. Я смотрела и не плакала, потому что плакать у меня уже не получалось. Каждая звезда — это был ангел, лишившийся дома. Я слышала их крик. Не ушами — где-то под кожей.       — Это ты не смогла предотвратить? — спросил Сэм за моей спиной.       Я не оборачивалась.       — Нет.       — Что-то ты ещё не предотвратишь?       Я долго молчала. Я подбирала слова.       — Сэм. Я больше не буду пытаться менять. Я буду говорить, что вижу. Что вы будете делать с этим — ваше дело. Ваш выбор. — Я повернулась к нему. — Я устала играть в Бога. Я плохо в это играю.       Сэм кивнул. Не возразил. Не утешил. Просто стоял рядом и смотрел вверх, на падающих ангелов.       И — впервые за много месяцев — я почувствовала, как меня кто-то берёт за руку. Просто берёт за руку и сжимает.       — Спасибо, что ты рядом, — сказал Сэм. — Что бы там ни было.       

***

      А Кастиил после той ночи остался без всего.       Метатрон не просто обманул его — он выдрал у него благодать, дочиста. Ангел, который выдёргивал Дина из ада и держал на ладони небо, стал человеком. Голодным. Бездомным. Смертным. Без крыльев, без силы, без дома — как тысячи других, осыпавшихся той ночью с неба, только этому я знала имя.       Он не пришёл в бункер. Я думала — придёт, а он не пришёл. Я поняла почему: ему было стыдно. Он снова не послушал — меня, предчувствие, здравый смысл, — поверил Метатрону, и вот результат горел в небе тысячами падающих звёзд. Прийти и сесть с нами за стол он не мог. Слишком велик был счёт, который он сам себе выставил.       Поэтому он звонил.       Первый звонок был в три часа ночи. Незнакомый номер, чужой голос — усталый, человеческий, с трещинкой.       — Мира. Это Кастиил. — Пауза. — Кажется, я не умею быть человеком. Я не знаю, сколько можно не спать. Я не сплю четыре дня. Это нормально?       — Нет, Кас, — сказала я, садясь на кровати. — Это совсем не нормально. Найди кровать. Любую. Ложись. Закрой глаза. Я подожду на линии, если хочешь.       Он хотел. Я слушала в трубку, как дышит уснувший наконец ангел, и думала, что вот, кажется, нашёлся на свете один, кому я прямо сейчас нужнее, чем вредна.       Дальше он звонил часто. Спрашивал странное. Как понять, что еда испортилась. Что делать, если начальник в магазинчике, где он теперь работал за прилавком, сказал, что он «слишком много пялится на покупателей». Болит горло — это смертельно? А голова? А почему стало мокро в глазах, когда по радио заиграла какая-то песня, — он не грустил, он проверял, не сломался ли. Я объясняла. Про простуду, про начальников, про то, что мокро в глазах — это не поломка, это и есть быть человеком. Иногда он звонил просто молчать. Я не клала трубку.       Я была единственной, кому он звонил. Сэм был занят собственным телом, в котором сидел чужой. А Дина рядом с Касом не было — Дин его выставил. Из бункера, на улицу, бывшего ангела, не умеющего согреть себе суп.       Я знала почему. Знала заранее, ещё с дивана: Гадреэль поставил Дину условие — рядом не должно остаться никого, кто способен его учуять и раскрыть. Ни падшего ангела. Ни — чуть позже — меня. Дин выгонял не от злости и не от глупости, а потому что под ножом у твари в собственном брате отрезал от себя одного за другим всех, кто был опасен для сделки. Я всё это понимала.       И всё равно злилась на него. Знать, по какой причине Дин оставил Каса мёрзнуть на улице, — это одно. А слушать в три ночи, как впервые смертный ангел не знает, смертельно ли болит горло, и помнить, что его выставил человек, которого Кас вытаскивал из ада, — совсем другое. Понимание не грело. Оно никогда не грело.       Двоих Дин выгнал по слову того, кто сидел в его брате. Каса. И меня. Я знала это наперёд — и всё равно, когда подошла моя очередь, было больно.       

***

      Гадреэль.       Я опять-таки знала, что это произойдёт. И если быть откровенной, я поступила бы так же, как и Дин. Если на кону жизнь дорогого тебе человека, все совершают глупости.       Это было странное ощущение — как будто ты смотришь на знакомого человека, но за его плечом стоит кто-то ещё, и этот кто-то моргает на полсекунды позже. У Сэма в глазах было двое. Один — Сэм. Другой — кто-то старше, угрюмее, испуганнее. Однако мне нужно было предупредить Дина, я была обязана.       Я отвела Дина в гараж. Закрыла дверь.       — Дин, — сказала я. — Я знаю, что в Сэме ангел. И я знаю, ты считаешь, что это Иезекииль. Это не он. Иезекииль мёртв. Это Гадреэль. И ему нельзя доверять, Дин. Он наврёт. Он будет делать вид, что спасает Сэма, а сам спасает себя.       Дин замер.       — Что?       — Я знаю, как это звучит. Но он тебя обманул. Гадреэль — тот, кто охранял Эдемский сад. — Я говорила быстро, я знала, что у нас мало времени. — Дин. Он опасен.       Дин долго молчал.       — Он умирал, Мира.       — Я знаю, я прекрасно тебя понимаю. Но это плохо кончится. Я не могу тебе сказать как, потому что я больше не вмешиваюсь в большое, но это плохо кончится. — Я взяла его за руку. — Дин. Послушай. Скажи Сэму. Сейчас. Пока Гадреэль не успел…       В дверь гаража постучали.       Это был Сэм. Только не Сэм.       — Дин, — сказал Гадреэль голосом Сэма, и улыбка у него была неживая, — пройдёмся?       

***

      Гадреэль был хитрее меня.       Он пошептал в ухо Дину, когда я не слышала. Он рассказал Дину — с фактами, с цитатами из моих собственных разговоров, — что я опасна. Что я что-то скрываю. Что я знаю слишком много. Что моя «помощь» — это просто способ контролировать.       Дин пришёл ко мне вечером.       Он стоял у моей двери в бункере с очень странным лицом — половина гнева, половина боли.       — Мира, — сказал он. — Уезжай.       — Что?       — Уезжай. Из бункера. Сегодня. Сейчас.       Я смотрела на него.       — Дин. Это не ты говоришь.       — Это я говорю. Уезжай. Сэм слишком чувствителен. Ты на него давишь. Ты ему вредишь — ты со своими снами и своим знанием. Ты сама-то понимаешь, что это похоже на чёртов культ?       Я открыла рот. И закрыла.       Я могла бы повторить ему, что в Сэме плохой ангел. Могла бы крикнуть. Могла бы драться. Но я смотрела на Дина и понимала, что Гадреэль очень хорошо умеет манипулировать.       Я не могла его переубедить. Не словами.       — Хорошо, — сказала я. — Я уезжаю.       Дин кивнул. Он не ожидал такого простого согласия. Кажется, он даже расстроился — он, наверное, готовил длинную речь.       — Можно я попрощаюсь с Кевином?       — Да.       Кевин сидел в библиотеке над скрижалью.       — Кевин, — сказала я тихо. — Я уезжаю.       — Куда?       — Не знаю. Куда-нибудь. Слушай меня внимательно. — Я наклонилась к нему. — В Сэме ангел. Его зовут Гадреэль. Не позволяй Сэму подходить к тебе одному. Если он что-то странное скажет — беги. Прячься. Делай что хочешь. Не доверяй Сэму. Не сейчас.       Кевин побледнел.       — Что? Почему ты не скажешь Дину?       — Я сказала. Он не слушает. — Я взяла его за руку. — Кевин. Прости меня. Я не могу остаться. Прости.       — За что?       — За то, что я не смогу тебя спасти.       Я не сказала ему остального. Что тогда, на каменных ступенях склепа, в обморочном сне я уже видела его — вот этого, живого, который сейчас хмурится на меня поверх скрижали, — мёртвым на полу библиотеки. Что с того дня я таскаю этот кадр в себе, как осколок, и не знаю, как его вынуть, и не умею ничего изменить.       Я ушла, прежде чем он успел спросить, что я имела в виду.       Я уезжала из бункера в ту же ночь, и впервые за долгое время мне было куда ехать. Не «куда-нибудь». К Касу.       Он к тому времени снимал угол на окраине какого-то городка, работал за прилавком в круглосуточном магазинчике и всё ещё вздрагивал, когда звенел дверной колокольчик. Я приехала к нему — два изгнанника, выставленных из одного дома по слову одного и того же чужого голоса. Кас причины не знал. Я знала. И не сказала ему: незачем было добавлять к его вине ещё и эту. Сказала только, что «решила прокатиться». Он посмотрел на меня своими новыми, человеческими, очень усталыми глазами и не поверил — но и не стал допытываться. Он уже учился у людей этому маленькому милосердию: не лезть.       Мы сидели у него до утра. Я учила бывшего ангела варить нормальный кофе. Он рассказывал, как странно — хотеть есть, мёрзнуть, уставать. Впервые за этот год кто-то нуждался во мне не как в ходячем сценарии, а просто так — потому что я рядом, и у меня тёплые руки, и я знаю, как живут люди. Мне это было нужно не меньше, чем ему. Может, и больше.       На третий день позвонил Дин.       Кевин умер.       Я слушала Дина, стоя на парковке у магазинчика Каса, и читала бы это сообщение три раза, будь оно сообщением, — но это был его голос, и переспросить три раза не вышло. В порядке было всё, сказала я. В порядке было всё.       Я отъехала на двадцать миль. Свернула на просёлок. Открыла багажник, достала гитару.       Тот вечер я пела «All My Tears» — старую песню про то, что, когда уйду, плакать по мне не надо: раны, которые этот мир оставил на душе, в конце концов затянутся, и я стану целой. Над полем поднимался туман. Бычок стоял рядом со мной, горячий от дневного солнца, и я положила ладонь на его капот и пела, и пела, и пела, пока голос не сел.       Потом я поехала дальше.