Между строк

      Сэм позвонил. Голос у него был жуткий, тихий.       — Гадреэля больше нет, — сказал Сэм. — Я. Я выгнал его. И он, кажется, был тем, кто убил Кевина. — Он молчал секунду. — Мира. Возвращайся. Пожалуйста.       Я вернулась.       В бункере пахло как всегда — бетоном, книгами, кофе. Не хватало одного: стука по клавишам и бормотания над скрижалью. Скрижаль так и лежала на столе, где Кевин её оставил. Никто не убрал. Никто не смог.       Я не стала на неё смотреть. Я своё отплакала в поле, я там оставила всё, что могла оставить. Сейчас была нужна не та я, что плачет. Нужна была та, что держит.       Потому что их я услышала ещё с лестницы.       — Ты не имел права, — это был Сэм, и голос у него был такой, какого я у него ещё не слышала. Тихий и ровный, как лёд перед тем, как треснуть.       — Ты умирал, — Дин. — Я не собирался стоять и смотреть.       — Я был готов, Дин. Я уходил спокойно. А ты затащил в меня ангела и даже не спросил.       — Спросил бы — ты бы сказал «нет».       — В том и дело! — Сэм наконец сорвался с ровного льда. — Он говорил со мной твоим лицом. Я сказал «да» — тебе. Я думал, это ты меня просишь остаться. А это был он. — Он сглотнул. — А Кевин? Кевин мёртв. Моими руками. Меня даже дома не было — а руки мои.       — Это был не ты. Это Гадреэль.       — Которого впустил ты.       Дин не нашёл, что ответить. И в этой тишине Сэм сказал то, чего я ждала и боялась, — слово в слово как в той версии, которую я помнила:       — Может, нам не стоит больше. Вот так. Вместе.       Я вошла.       Я знала, куда ведёт эта дорога, если они сейчас разойдутся. Я видела это в той, прежней жизни — как они месяцами не разговаривают, как охотятся врозь, как это гниёт. И я не собиралась смотреть на это вживую. Не после Кевина.       — Стоп, — сказала я и встала между ними. Маленькая, как раз чтобы ни один не мог дотянуться до другого, не задев меня. — Оба. Сели и слушаем.       Они не сели. Но и драться через меня не стали.       — Дин. — Я повернулась к нему. — Ты был неправ. Решать за него, жить ему или умереть, — это была не твоя жизнь и не твоя смерть. Ты отнял у него выбор. Скажи это.       Дин стиснул челюсть.       — Я бы сделал это снова.       — Я не спросила, сделал бы ты снова. Я спросила, понимаешь ли ты, что отнял. — Я держала его взглядом. — Понимаешь?       — …Понимаю, — выдавил он. И это было больше, чем я ждала.       — Сэм. — Я обернулась. — А ты неправ в том, ПОЧЕМУ он это сделал. Ты говоришь — для себя. Чтобы не остаться одному. — Сэм дёрнулся, я попала. — Так вот: да. Именно. Он не вынес бы тебя похоронить. Это глупо, и эгоистично, и совершенно не давало ему права, — но это страх, а не контроль. Человек, который трясётся, что потеряет тебя, и садист, который тобой управляет, — это разные люди. Ты сейчас обвиняешь брата во втором, а он виноват в первом.       Сэм молчал. У него ходили желваки — точно, как у Дина, хотя он бы за это сравнение убил.       — А Кевина, — сказала я, и тут мне пришлось придержать собственный голос, потому что Кевина я видела на полу той библиотеки ещё несколько недель назад, и таскала этот кадр в себе как осколок, и никому не сказала, — Кевина убил Гадреэль. Не ты, Сэм, — ты в эту минуту был заперт в собственной голове и кричал в стену. И не ты, Дин, — ты не знал, кого впустил. Виноват ангел, который соврал вам обоим. Так не отдавайте ему ещё и друг друга. Это уже слишком щедрый подарок для того, кто и так забрал мальчишку.       Я перевела дух.       — Я, между прочим, говорила тебе, Дин. Что Гадреэль выдает себя за другого. Ты вышвырнул меня из дома по его указке — а потом Кевин умер. Я могла бы тыкать тебя в это до утра. — Я посмотрела на него. — Но я устала. И Кевину легче не станет. Так что я не буду.       Дин смотрел на меня так, будто я задела то, до чего даже Чаку однажды не достать. Я-то знала, что Чак до него ещё доберётся — увижу, возможно, когда-нибудь. Но это будут кулаки. А я сейчас попала, словом, и это, похоже, было хуже.       Они не обнялись. Не в тот вечер. Но Сэм не ушёл собирать сумку, а Дин не хлопнул дверью, и через час они сидели за одним столом и молча пили, и это уже было не «вместе нам не стоит». Это было «мы дотянем до завтра». Завтра — это всё, что иногда есть.       Уже у двери я придержала Дина за рукав.       — И вот ещё. Если ты ещё раз выгонишь меня по чужой указке, — сказала я тихо, — я приду и сама тебе отрежу уши. Или язык. Ещё не решила.       Дин посмотрел на меня. И обнял — коротко, крепко, неловко, как умел только он.       — Договорились, — сказал он мне в макушку.       Я не сберегла Кевина. Но я не дала им разойтись — а в той, прежней версии они расходились, и надолго. Крохотная-крохотная победа. Я бросила её в свою копилку, к трём месяцам Бобби и поехала с ними дальше.       И тогда Дин получил Знак Каина.

***

      Я видела во сне, как это произойдёт. Я попыталась его отговорить — и не смогла. Да и не очень верила, что смогу: Метка была частью большого сюжета, а с большим я давно не воевала. Я научилась говорить своё — и отходить в сторону.       Но я была генетиком когда-то. И во второй жизни — охотницей. И во второй жизни я научилась одной вещи: если ты не можешь изменить причину, ты можешь работать с симптомами.       Знак на руке Дина был магией. Очень тяжёлой. Очень древней.       Я знала, что я что-то типа антимагии. На меня магия не действовала — я была для неё пустотой. А однажды эта пустота сама перелилась в другого: в склепе, когда я схватила Кастиила за руку, и Наоми на секунду вылетела у него из головы. Тогда я не поняла, что сделала, и до смерти перепугалась. Но кадр остался: можно, выходит, поделиться. Передать пустоту через касание. И я начала пробовать — уже нарочно.       Сначала — просто прикасаясь к Знаку. Я клала ладонь поверх Дина, и в первые секунды ничего не происходило, а потом Дин на минуту, на пять, на полчаса становился спокойнее. У него уходила тёмная муть из глаз. Он начинал шутить. Он мог уснуть.       А меня после каждого раза накрывало одинаково. Сначала — будто из меня выжали воду: руки дрожали, как после драки, во рту пересыхало, и я выпивала бутылку залпом и просила ещё. А через час-другой утягивало в сон — резко, без перехода, будто выключали. И сон был не пустой. Он всегда что-нибудь показывал — обрывками, без порядка: то беду, которую я потом не сумею предотвратить, то бессмысленный кадр, то чужое лицо. Будто за то, что я на минуту отняла у мира немного магии, мир швырял мне в лицо горсть будущего: на, разбирайся. Полчаса было моим потолком — дальше темнело в глазах. Не из осторожности. Просто дальше я не могла.       — Что ты делаешь? — спросил он однажды. Мы сидели в библиотеке. Моя ладонь лежала у него на запястье.       — Не знаю.       — Это работает.       — Я знаю.       — Не знаешь, но знаешь?       — Дин, я многое не знаю про себя.       Он посмотрел на меня. Долго.       — Мира.       — Что?       — Кто ты?       Я не знаю про себя главного, — подумала я. — Например, почему, помогая тебе, я каждый раз потом вижу, как умирает кто-то из вас. И никогда — как это предотвратить. Вслух я сказала только:       — Никто? Я без понятия, Дин.       Он поверил. Или сделал вид. Иногда я не могла разобрать.

***

      Дин умер у меня на глазах.       Это сделал Метатрон. Я не успела. Я была в другом крыле, я должна была быть рядом, но я не успела, и Дин падал, и Сэм держал его, и я бежала по коридору и видела это, и не могла, не могла, не могла.       Сэм отнёс его в комнату в бункере. Положил.       Я знала, что будет дальше. Я не сказала.       — Мира, — сказал Сэм мне в коридоре, и лицо у него было такое, какое я не видела никогда. — Что мне делать?       — Жди, — сказала я.       — Чего ждать?       — Жди. Через несколько часов он встанет.       Сэм посмотрел на меня. Потом — на дверь комнаты Дина.       — Ты знала?       — Да.       — Ты могла…       — Нет, — тихо сказала я. — Не могла. Знак не пускает Дина в смерть. Это не я.       Сэм молчал. Потом сказал, тихо-тихо:       — Я тебя ненавижу иногда, Мира.       — Я знаю.       — И спасибо.       — Я знаю и это.

***

      Дин встал.       С чёрными глазами.       Он ушёл с Кроули. Я знала куда — в захудалый бар в Калибере, Иллинойс. Где он будет горланить караоке, пить и таскать к себе кого попало.       Кроули я, если честно, всегда втайне симпатизировала. Он во всём искал выгоду, врал, торговал душами — и при этом был, пожалуй, самым честным существом в этой истории: честным хотя бы в том, что не притворялся хорошим. А ещё он был смешной. Этот его сарказм, королевское занудство с британским выговором — я ловила себя на том, что в иных сценах ждала его реплик больше, чем чьих-либо. Так что ехала я к нему без особого страха. Скорее с любопытством.       Я приехала туда без Сэма.       — Мира, — сказал Кроули и прищурился, будто наводил резкость. — Наслышан. Та самая бессмертная девица, которая невесть откуда прилипла к Винчестерам. — Он склонил голову набок, разглядывая меня с растущим неудовольствием. — Хотя… мы ведь уже пересекались, нет? У меня на тебя стойкое дежавю — и ни единой зацепки. А я, поверь, помню всех, кого хоть раз видел. Каждое лицо, каждую душонку. Всех. Кроме тебя. — Он поморщился. — Знаешь, как это раздражает? Будто кто-то аккуратно вырезал тебя ножницами.       «Прилипла». Надо же. Я бы поспорила со словом, но, по совести, оно было точное.       — Привыкай, — сказала я. — Я на людей так действую.       — Ты прелесть. — Это прозвучало почти искренне. — Чего ты хочешь?       — Забрать одного из твоих ночных кошмаров в драной джинсе, — сказала я. — Бельченка.       Кроули моргнул. И я с удовольствием смотрела, как он соображает, откуда я знаю формулировку, которую считал своей собственной, — и не может сообразить, и это бесит его ещё сильнее, чем дыра в памяти.       — Он мой, — сказал он наконец, возвращая лицо на место.       — Он не твой. Он одолжен.       Кроули снова прищурился. И впервые я увидела в нём не короля ада, а просто умное существо, которое всерьёз заинтересовалось.       — А ты любопытная, — сказал он. — Очень. Если бы я мог тебя продать — продал бы не торгуясь. Но я тебя даже потрогать боюсь.       — Это мудро.       — Чего ты хочешь, малышка?       — Сделку. Без сделки. Ты говоришь, где он. Я прихожу, говорю с ним. Откажется идти — я ухожу, ты ничего не теряешь. Согласится — ты не вмешиваешься.       — Дин не согласится.       — Это моя проблема.       Кроули смотрел на меня долго. Потом сказал:       — Знаешь, есть в тебе что-то скандинавское. Из старых саг. Ты как Снотра — богиня сдержанной мудрости. — Он улыбнулся почти искренне. — Хорошо. Договорились.       Мне это, кстати, польстило. Из всех, кто пытался меня определить — аномалия, странная душа, тварь — Кроули единственный сравнил меня с богиней. Пусть и второстепенной. Демон, а приятнее всех.

***

      Дин не согласился. Конечно, он не согласился.       Обновленный Дин встретил меня в задней комнате бара. Он был в кожаной куртке, красивый, страшный, очень молодой — в смысле, освобождённый от себя, как будто из него вынули всю усталость и оставили одну злость.       — Уходи, Мира, — сказал он.       — Нет.       — Уходи или я тебя ударю.       — Бей.       Он ударил.       Я увернулась — я научилась, пришлось, я хорошо умела драться к этому моменту, четыре года под руководством ветерана, плюс шесть лет с Винчестерами на охотах. Я ушла от удара, сделала подножку, повалила его на пол.       — Дин.       — Уйди.       — Дин, ты мне дорог, я не хочу с тобой драться, но я не отпущу тебя без…       Он сбросил меня. Встал. Сказал — очень тихо, очень серьёзно, и в голосе у него не было ни иронии, ни злобы:       — Мира. Если ты не уйдёшь, я тебя убью. Я не такой как раньше. Я ничего не чувствую. Ты тоже мне дорога, но мне всё равно. Уходи.       Я смотрела на него. Долго.       И я ушла.       Это не было моё поражение. Это было его решение. Я научилась — очень тяжело — уважать чужие решения.       Я поехала к Сэму.       — Я знаю, где он, — сказала я. — Не надо больше вызывать демонов.       — Откуда?       — Сны. И Кроули.       — Поехали.

***

      Мы вернули Дина. Я и Сэм. И Кроули — он, как и планировалось, помог. Он не очень-то хотел отпускать Дина, но я думаю, его задело то, что Дин в демоническом виде был хуже, чем сам Кроули. Это уязвило его профессиональное самолюбие.       Дин стал собой. Со Знаком, который никуда не делся. Но — собой.       И в этом доме — в нашем бункере — снова можно жить.       Какое-то время.