Между строк

      Ровена МакЛеод смотрела на меня поверх чашки чая, и зрачки её сужались и расширялись, как у кошки, играющей с мышью.       — Девочка, — сказала она мягко, — ты для меня загадка.       — Знаю.       — Я могу из тебя сделать что-то великое. Только подумай — твоя бессмертность плюс моя сила. Я тебя научу. Тебе же скучно жить нормально, правда? С твоим даром, с твоим зрением, с твоей пустотой к магии — ты такая особая. Зачем тебе с Винчестерами? Они тебя в гроб уведут.       Я улыбнулась.       — Ровена.       — Что, дорогая?       — Я знаю каждый твой манипулятивный трюк. Ты пытаешься делать ровно тот же ход, который ты пыталась делать с Кловером МакТигом в 1745 году. Ты соблазняешь меня властью. Это не сработает.       Ровена замерла с чашкой у губ.       Потом она рассмеялась. Очень громко, очень искренне.       — Боже мой! — сказала она. — Откуда ты настолько меня знаешь? — Она поставила чашку. Посмотрела на меня снова. И посмотрела уже по-другому. — Ладно. Я тебя уважаю. Это редко со мной случается. Что ты хочешь?       — Помоги мне разобраться с антимагией.       — С чем?       — Ты сама сказала, я — пустота для магии. Я могу немного передавать эту пустоту. Я хочу научиться передавать больше. Я хочу научиться завязывать «каналы проклятия» в Знаке Дина. Я их вижу, я их чувствую — это как нити, как сосуды. Я не могу их снять, я уже пробовала. Но я могу их перевязать. На время. Притупить. — Я наклонилась к ней. — Помоги мне понять, как это делать дольше.       Ровена улыбнулась. У неё была улыбка коварной женщины, которая нашла, наконец, интересное занятие.       — Сядь, — сказала она. — Покажи мне руки.

***

      Мы работали неделями.       Я носила перчатки из чёрного шёлка, которые Ровена научила меня шить — с символами, вышитыми изнутри. Я училась класть ладонь так, чтобы антимагия текла из неё, как вода. Я училась чувствовать «нити» Знака — они были тонкие, чёрные, и иногда они дёргались, как живые. Я перевязывала их по одной.       Это выматывало так же, как тогда в склепе, только растянуто на недели. Каждый сеанс выжимал меня досуха: к вечеру руки дрожали, я пила воду стаканами и не могла напиться, а потом проваливалась в сон — тяжёлый, рваный, из тех, что не отдыхают, а показывают. После перчаток мне особенно лезла всякая дрянь обрывками: то, чего я не хотела видеть. Я научилась про эти сны молчать.       Дин заметил первым.       — Мира, — сказал он однажды, — я сегодня впервые за месяц не хотел никого убить с утра.       — Хорошо.       — Это ты?       — Это мы с Ровеной.       — Скажи Ровене, что я ей… — он подумал, — что я ей не должен. Но я ей благодарен. Это разные вещи.        «А мне ты ничего не должен и не благодарен, потому что не знаешь, откуда я и во что мне это встаёт. И хорошо, что не знаешь», — подумала я.       — Скажу.

***

      И тогда умерла Чарли.       Я была с ней.       Я была с ней — потому что я уже неделю ходила за ней по пятам. Я знала, что случится с этой расшифровкой, я просто не хотела еще одной смерти на моих руках. Возможно, я думала, что в этот раз, в последний и единственный раз у меня получится. Я готова была отказаться от всего, что имела, только дайте ее спасти. Я уговаривала её бросить. Она не бросила.       — Чарли, пожалуйста.       — Сис, не дави.       — Чарли.       — Мира, я люблю тебя. Я просто хочу помочь. Дин же умирает, ты сама видишь.       — Я тебя люблю тоже. И поэтому прошу. Не одна. Хотя бы.       — Я с тобой. Это считается.       Я поехала с ней.

***

      Мотель назывался «Black Rose Inn» и пах освежителем воздуха со вкусом «горный сосновый лес», который никогда в природе не существовал. У Чарли был ноутбук, два внешних диска, шифр Ровены, кофе из мерзкого автомата в коридоре и я. На стене висела репродукция Хокусая — единственная вещь, которая мне в этом номере нравилась.       — Мира, иди поспи, — сказала Чарли в час ночи. — Ты три ночи не спишь нормально.       — Я в порядке.       — Ты не в порядке. Ты позеленела.       — У меня всегда такой цвет.       — Сис.       — Чарли.       Чарли сняла очки. Потёрла переносицу. Она была усталая — у неё на свитере было пятно от кофе, и волосы она держала собранными резинкой, которая постепенно сползала набок.       — Мира. Я тебя люблю. И мне страшно, потому что ты выглядишь как зомби, и от тебя нет толку, если ты сейчас отключишься во время чего-нибудь важного. Поспи два часа. Я никуда не уйду. Я тут, за столом. Слышишь? Я клянусь — никуда не уйду. Если что — я тебя бужу. Ладно?       Я смотрела на неё.       И — впервые за неделю — у меня просто не осталось аргументов.       — Два часа, — сказала я. — Не больше. И дверь не открывай. Никому. Даже если это будет пицца-доставщик, которого ты не заказывала.       — Я и не заказывала.       — Вот и хорошо.       Я легла прямо в одежде. Ботинки оставила. Револьвер положила под подушку — я уже давно так спала, как старая параноидальная бабка. Я закрыла глаза. Чарли стучала по клавишам — это был самый успокаивающий звук в мире.       Я уснула за тридцать секунд. И она меня не разбудила.

***

      Меня разбудил звук.       Не крик. Звук тише крика. Глухой, короткий стук — как будто что-то упало с тумбочки. Стакан. Книга. Что-то.       Я открыла глаза.       В номере было темно — Чарли выключила настольную лампу, оставила только синее свечение ноутбука. Чарли за столом не было. Стул её был отодвинут — резко, на половину метра, как отодвигают, когда вскакивают.       Из ванной шёл свет.       — Чарли? — позвала я.       В ванной не ответили.       Я села. Очень быстро — слишком быстро для женщины, которая спала. Адреналин уже выкинул из меня сон. Я нащупала под подушкой револьвер. Я встала.       — Чарли, — сказала я тише.       Я подошла к двери ванной. Толкнула её плечом — медленно, держа револьвер в правой руке.

***

      Их было двое.       Один — крупный, в кожаной куртке, с татуировкой на шее. Я узнала его сразу — Элдон Стайн. Я видела его во снах. У него были тонкие губы и очень спокойные глаза, и эти спокойные глаза мне всегда снились отдельно от его лица, как будто они существовали сами по себе.       Второй — меньше. Моложе. С пистолетом, направленным на Чарли.       Чарли стояла, прижатая к раковине. У неё в руке был штопор — тот самый, маленький, складной, из её рюкзака. Она держала его перед собой как нож. Очки у неё съехали. Волосы выбились из резинки.       Она увидела меня раньше, чем они.       — Мира, нет! — крикнула она.       Я выстрелила в того, что с пистолетом.       Я попала в голову — он был ниже Стайна, и я подняла ствол на правильную высоту, не глядя, по ощущению — и он упал и выронил оружие. Я успела крикнуть Чарли: «К двери!» — и в эту секунду Стайн рванулся ко мне.       Он был быстрый. Сильнее обычного человека — Стайны не были людьми, не совсем, у них была своя зачарованная штука в крови. Я успела сделать одно — отбить ствол его руки и ударить его коленом снизу. Я попала в живот. Он крякнул, но не согнулся.       Он ударил меня кулаком в висок.       Я полетела на стену душевой кабины — стекло треснуло, осыпалось, я почувствовала на спине россыпь кусочков. Револьвер вылетел из моей руки и щёлкнул где-то в раковину — стук, металлический, далёкий.       — Мира! — кричала Чарли.       Я попыталась встать. Стайн был уже надо мной. У него в руке был нож — длинный, прямой, с тёмной рукояткой. У меня в голове щёлкнуло: я с этим справлюсь, я бессмертная, я только не должна потерять сознание, главное не потерять — Он воткнул нож мне в плечо.       В плечо — нарочно. Он знал, что меня нельзя убить. Кто-то ему сказал. Может быть, отец его. Они могли узнать про меня — в семье Стайнов хранилась библиотека, я об этом помнила. Они видимо выяснили, что меня бессмысленно бить смертельно. Но боль он мне устроить могли.       Он провернул нож в плече.       Я закричала.       У меня перед глазами вспыхнуло — белым. Я узнала эту боль — я её помню по тому подвалу Лилит, по экспериментам, я знала, как боль ломает тебе сознание не от количества, а от способа. Когда лезвие проворачивают в кости — это особенное. Это не пускает мозг работать.       — Чарли! Беги! — Я выдохнула это сквозь сжатые зубы. — Беги!       Я попыталась схватить его за запястье — той рукой, которой ещё могла. Я попыталась дёрнуть его на себя — у меня была старая отработка с ветераном в Монтане, никогда не отступай, когда тебя держат, иди в обнимку. Я потянулась к его лицу свободной рукой — выколоть глаз, что угодно.       Он ударил меня лбом в нос.       Хрустнуло. Я этот хруст слышала второй раз в жизни — первый раз в детском доме, когда я свалилась с лестницы в восемь лет. Сейчас он был громче.       Я вцепилась в его волосы. У меня в крови был адреналин, в мускулах — паника, в голове — Чарли, беги, беги, беги. Он крутил нож в плече, чтобы я отключилась — это было его задачей, это была его техника, — а я держалась.       — Чарли!       Чарли стояла в дверном проёме ванной. Со штопором. Она не уходила.       — Чарли, мать твою, БЕГИ!       — Не оставлю тебя!       Стайн снова провернул нож.       Я почувствовала, как у меня начинает гаснуть зрение по краям. Это была не смерть — это было сознание, уходящее от боли. Седой волос вырвался — я почувствовала это макушкой, физически, как будто кто-то выдернул его пинцетом.       — Чарли, он ищет тебя, не меня, БЕ-ГИ!       Чарли — я видела её сквозь сгущающийся туман — Чарли посмотрела на меня. У неё было лицо, которого я никогда у неё не видела. Не страх. Не паника. Что-то очень взрослое.       — Я тебя найду, — сказала Чарли. — Слышишь? Я тебя найду. Не отключайся.       Она побежала.       Стайн дёрнулся за ней — отпустил рукоятку ножа (нож остался в моём плече), сделал шаг к двери ванной. Я подсекла ему ногу — последнее, что я смогла, последним усилием бедра, — он споткнулся. Не упал, но споткнулся. Это дало Чарли две секунды.       — Эй, отброс семейства, — попыталась сказать я, чтобы он остался со мной. — Я здесь. Со мной разберись сначала.       Он повернулся ко мне.       Он наклонился. Взял рукоятку ножа в моём плече.       — Девочка с сединой. Бессмертная. — Он улыбнулся. — Папа говорил — тебе только надо сделать больно. Очень. И ты упадёшь. И полежишь часов десять. А мы пока сделаем дела.       Он провернул нож в третий раз — медленно, целенаправленно, внутрь, по нерву.       У меня в голове разорвалось.       Боль была не как боль. Она была — белый шум, занявший всё. Я ещё успела увидеть его лицо — близко, очень близко, его спокойные глаза. Успела услышать — далеко, очень далеко — звук закрывающейся двери мотельного номера, которая хлопнула: Чарли вышла.       «Бежит», — подумала я.       И потом меня не было.

***

      Я не знаю, сколько я была без сознания.       Я очнулась на полу ванной. Кафель был холодный. У меня в плече ещё торчала рукоятка ножа — кожа уже подживала вокруг лезвия, и это было новое уродливое ощущение, плоть закрылась на металле. Я зашипела и выдернула нож — кровь хлынула, потом замедлилась, потом остановилась. Я была обычная. Я была живая. Только в голове гудело.       — Чарли? — позвала я.       Тишина.       Я попыталась встать. Не получилось с первого раза. Со второго — да. Я держалась за раковину. Я посмотрела в зеркало — у меня было лицо в крови, нос наискось, и над правым виском теперь была не прядь седая, а почти весь висок, целиком, белый-белый.       — Чарли! — позвала я громче.       Я вышла из ванной. Номер был пуст. Дверь — приоткрыта. Стайна не было.       Ноутбук Чарли лежал на столе, открытый. На клавиатуре, прямо поверх клавиш, лежал листок. Записка. Бумага из этого же мотеля — фирменная, с лого «Black Rose Inn». Аккуратный почерк. Кровь — одна капля — на углу.       «Спасибо, девочка, за то, что ты дала ей время добежать до первого этажа. Но не до улицы.»       Я выронила записку.       Я бежала на улицу. Не помню, как — у меня всё кружилось. Я бежала по коридору мотеля, по лестнице, по парковке. Я бежала к её машине — её машина стояла.       Чарли лежала за машиной.       Между машиной и стеной — узкая такая щель, где паркуются только идиоты или те, кому очень нужно спрятаться. Чарли почти добежала. Она лежала на спине. Глаза у неё были открыты. Одна рука её сжимала телефон — она пыталась кому-то позвонить, скорее всего Дину, и я могла поклясться, что её последние пальцы успели набрать «Д».       Я опустилась рядом с ней. Я взяла её за руку — она была ещё тёплая. Я закрыла ей глаза.       Я не плакала. Я была за пределами слёз — я только что выходила из обморока, у меня даже на слёзы не было воды.       Я сидела с Чарли на этой парковке, пока не начало светать.       Где-то в три часа ночи я набрала Дина.       — Приезжайте, — сказала я в трубку тихим и ровным голосом.       В трубке была тишина.       Я бы предпочла крик.

***

      Я унесла её в номер. Сама. Она была лёгкая, очень лёгкая, у неё вес был как у девочки-подростка. Я положила её на кровать. Я укрыла её одеялом до подбородка. Я поправила ей очки на тумбочке — рядом с ней, чтобы, если она проснётся, она могла их сразу взять.       Я не плакала всё ещё.       Я знала, что заплачу через час, или через два, или когда приедут Винчестеры, и Дин увидит, и тогда я заплачу — не за себя, за него. Но пока — я держалась.       Я провела ладонью по её волосам. У неё волосы пахли тем дешёвым шампунем, который она специально покупала, потому что «сис, дорогие — это для лохов, мне и этот идёт».       — Прости, — сказала я ей. — Прости. Я отключилась. Я отключилась, Чарли. На полчаса. На полчаса.       Чарли молчала.       — Ты добежала бы. Если бы я раньше очухалась. Ты бы добежала. До улицы. До людей. Я не смогла с ним долго бороться, не смогла удержать. Прости. Я не успела… недостаточно долго.       Чарли молчала.       Я положила голову ей на плечо — рядом, не давя — и сидела так. До приезда Дина.       И в копилку моих седых волос — теперь уже весь висок — был добавлен ещё один. Маленький. На макушке. Я нашла его потом, когда расчёсывалась в зеркале мотеля. Он был тоньше остальных. Совсем тонкий.       Я подумала, что это волос за Чарли. Один. Всего один. Это казалось мне ужасно несправедливым.

***

      Я оставила месть Дину. Я, честно, хотела присоединиться, у меня чесались руки. Но Дину это было нужнее, чем мне. Дин убил всех Стайнов за двадцать четыре часа.       Знак сожрал мои перевязки. Мои нити лопнули — все, разом, я их чувствовала, как чувствуешь, как рвётся в тебе шов после операции. Я пыталась перевязать снова — не успевала. Дин был как поезд. Он был как пожар.       Я знала про мальчика, и знала, что Дин не остановится. Это был очень молодой Стайн, лет семнадцати, и он не сделал никакого зла. Он только что узнал, что его семью убили, и Дин стоял рядом ним с пистолетом, и в глазах у Дина было — ничего.       — Дин, — сказала я.       — Уйди, Мира.       — Дин, — сказала я. — Не его. Он ребёнок. Дин       — Уйди.       Я встала между ним и мальчиком.       — Дин. Это не ты. Это Знак. Послушай меня. Я тебя люблю. Чарли любила. Этот мальчик не сделал…       — Я сказал — уйди.       — Нет.       Выстрел. В груди защипало. Футболка становилась мокрой и кроваво-красной.       Я помню, как Дин держал пистолет одной рукой. У него было лицо как у человека, у которого только что треснуло что-то в груди, но руки его действовали отдельно от лица. Я помню, как я подумала: как странно, мне совсем не больно. Это, наверное, шок. Сейчас будет.       Я упала на колени.       Я подняла голову. Я посмотрела ему в глаза.       — Дин, — прошептала я. — Я знаю, что это не ты. Я тебя прощаю.       И потом меня не было.

***

      Я очнулась в бункере. На своей кровати. С повязкой на груди и с очень-очень-очень большой седой прядью — теперь у меня седой была не только правая часть, теперь поседели и висок, и часть надо лбом. Я выглядела как пятидесятилетняя в двадцати восьми лет.       Дин сидел у моей кровати.       У него было лицо человека, которого ножом ткнули внутрь.       — Мира, — сказал он, и голос его дрожал.       — Мальчика жаль.       Он закрыл лицо руками.       — Я его убил.       — Я знаю.       — Я тебя убил.       — Я в порядке. Бывает. Я не умираю.       Он засмеялся — горьким, безобразным смехом. Опустил руки. У него были красные глаза.       — Я поговорил со Смертью.       — Я знаю.       — И ты знаешь, чем закончится.       — Да.       — Скажи мне.       — Нет.       — Мира.       — Дин. Это твоё решение, не моё. Это всегда было твоё решение. Я тебе скажу одно: что бы ни случилось — я буду рядом. И Сэм тебя любит. И Чарли тебя любила. И Бобби. Никто из нас не хочет, чтобы ты исчез.       Дин долго молчал.       — Я знал, что, когда я к тебе подойду с косой Смерти, ты её мне не дашь.       — Откуда?       — Потому что ты — Мира. Ты бы её удержала.       Я улыбнулась. Слабо.       — Дин. Я не Смерть. Я её даже не подниму.       — Я не про вес.       — Я знаю.       Он отвернулся и молчал. Долго. Так Дин просил прощения, как ребенок, который сделал что-то очень страшное и теперь не знает, простит его мама или нет.       Я думала: Смерть. Ты ел мои чипсы. Не умирай.       И через три дня Дин убил Смерть. Ровена сняла с него метку, и Тьма поднялась.