Между строк

      Я почувствовала Амару, прежде чем кто-то про неё сказал.       Я лежала в бункере, заживая, и почувствовала — как сквозняк, открывшийся откуда-то из-под земли. Холодный. Очень древний. Очень голодный.       — Привет, Амара, — сказала я в потолок. — Скоро увидимся.       Из меня выходил ещё один кровавый бинт. Седой волос становился прядью. Прядь становилась почти всей моей головой.       Я была в плохой форме.       Я была в плохой форме внутри.       Я сидела на кровати — Дин и Сэм где-то носились, спасая мир, я уже не помню, от чего конкретно в эту неделю, — и думала, как я устала. Я устала так, что чуть-чуть переставала чувствовать пальцы. Я подсчитывала про себя: Бобби. Кевин. Чарли. Я почти-почти, но не смогла. Огонь под ребрами выгорал.       Я взяла ключи от Бычка и поехала.       Это уже стало ритуалом. Я ехала в поле где-нибудь под Лебаноном — мы теперь жили в Канзасе, и под Лебаноном были пшеничные поля, золотые, бесконечные. Я ставила машину. Доставала гитару. Садилась на крышу.       В тот день я пела «Class of 2013».       Mom, im tired       Can I sleep in your house tonight?       Mom, is it alright If I stay for a year or two?       Mom, I’ll be quiet       It would be just to sleep at night       And I’ll leave once I figure out       How to play for my own life too…       Я не знала, что Дин ехал за мной. Я узнала об этом только когда он сказал — тихо, очень тихо, не желая меня пугать:       — Мира.       — О господи! — Я выронила гитару, она бомкнула по капоту, скатилась в траву.       Дин стоял в двух метрах от Бычка. В куртке. С руками в карманах. Лицо у него было — самое уставшее, какое я у него видела.       — Дин. — Голос у меня сел. — Ха, приветик, как ты…       — Я тебя видел. Третий раз уже видел. Подумал — посмотрю, куда ты ездишь.       — Это…       — Мира. — Он подошёл. Сел на капот рядом со мной, прямо на металл, заскрипев суспензией. — Ты в порядке?       Сработал рефлекс. На такие случаи всегда был заготовлен ответ. В моей голове было: да, конечно, всё нормально, я просто люблю поля, я люблю петь, я нормально, я в порядке, я в полном чудесном порядке. Слова были те же, годами обкатанные. Подвёл голос.       — Да, — сказала я, и сама услышала, как фальшиво. — Я просто люблю поля. И петь люблю. Я в порядке.       Получилось не то, что неубедительно — получилось жалко. Голос сел на середине, «в порядке» вышло сиплым, и последнее слово я договаривала уже куда-то в сторону, потому что смотреть на него и врать одновременно не вышло.Дин не сказал «врёшь». Он вообще ничего не сказал. Просто смотрел — спокойно, не отводя глаз, тем своим взглядом, которым он умел молчать так, что молчать в ответ становилось невозможно. Он и не собирался меня ловить на слове. Он просто ждал. Знал, что я сама себя поймаю.       Я попробовала ещё раз — упрямо, как дура:       — Правда. Всё нор…       И не договорила.       Потому что маска была у меня в руках, и я смотрела на неё и понимала — она бесполезна. Пыльная. С дырками. Под ней давно не моё лицо, а лицо другой женщины — той, что стучит, чтобы её услышали.       У меня переполнились слёзные мешочки. Я ещё держалась за «в порядке» — за это слово, как за поручень, — но оно уже не держало. И слёзы покатились сами, и остановить их было нельзя.       Дин обхватил меня обеими руками. И прижал к плечу куртки.       Он молчал. Он просто держал меня. Это было лучшее, что он мог сделать.       Когда я успокоилась — может минут через десять — он сказал:       — Расскажи. Я не уйду, пока не расскажешь. Я не пытался спрашивать раньше, потому что ты, видно, не хотела. Но сейчас — Мира. Я не хочу, чтобы ты ездила сюда одна. Никогда. — Он помолчал. — Расскажи.       Я подняла лицо. Вытерла рукавом нос — некрасиво, по-детски.       Я открыла рот, и у меня уже было готово — первое слово. «Дин». Просто «Дин». А за «Дин» — было «слушай, ты не поверишь, у меня была другая жизнь, я была старая, я жила в мире, где не было ни ангелов, ни демонов, и там был сериал…» — это всё стояло у меня за зубами, готовое выпасть в тёмное поле, к нему.       И я закрыла рот, потому что я посмотрела на Дина — на его уставшее лицо, на красные глаза, на курточку, в которой было прожжено маленькое пятно на левом локте от того раза, когда мы сжигали труп упыря в Айове, — и подумала очень ясную, очень холодную мысль:       Если я расскажу — он разозлиться и останется один с этим знанием. Сегодня же. И завтра.       Так как я не смогу одновременно сказать ему: «Этот мир — сериал, я смотрела его в своей первой жизни, я знаю, как вы все умрёте» — и не сказать после этого: «и я не могу тебе сказать, что будет, потому что я больше не вмешиваюсь». И тогда Дин — Дин, который любит брата сильнее, чем любит дышать, — будет ходить со мной по бункеру и в каждом моём молчании искать предсказание. Каждый раз, когда я буду смотреть на Сэма дольше обычного, он будет думать: она что-то знает. Она знает, что с ним будет. Она молчит.       Я уже видела, как он смотрел на меня после Бобби. Это был взгляд человека, который любит и боится одновременно. Я не хотела, чтобы Дин боялся меня.       И — ещё одно, более тёмное, более правдивое, — я не хотела, чтобы он знал, что я смотрела его в первой жизни.       Это было моё. Маленькое стыдное «моё». Когда-то — в той бежевой кухне, в той другой жизни — я плакала над Сэмом, прыгающим в Клетку, я писала кому-то на форумах про «дин-винчестера-и-его-комплекс-вины», я обсуждала его как персонажа. Любила, да. Но как любят персонажа. Так нельзя любить живого человека, и Дин был живой человек, и он стоял сейчас рядом со мной, и, если бы я ему сказала — это бы что-то в нём ущемило. Что-то очень тонкое. Не сразу. Но через год, через два, он бы вспомнил: «Она смотрела меня. Как зрительница.»       Я не хотела.       Я подняла глаза.       — Дин, — сказала я. — Я не из этого мира.       Дин не моргнул.       — Хорошо.       — Я не могу тебе сказать больше. Прости. Я очень… я очень хотела бы. Но если я скажу — ты будешь нести это, и оно тяжёлое, и у тебя своего такого хватает.       — Мира…       — Нет. Послушай. — Я взяла его за руку. У него рука была холодная. У меня тоже. — Я раньше жила. В другом месте. Я умерла. Меня — кто-то отправил сюда. Я не знаю кто. Я думала, что Бог. Сегодня я почти уверена, что не он, но это уже другой разговор. Я попала в этот мир ребёнком, и я выросла и узнала, что я не могу умереть. Что я вижу сны. Что сны — правдивые.       Дин молчал. Слушал.       — Я вижу, что будет. Не всё. Кусками. И не всегда, верно. Я уже несколько раз ошибалась, и каждая ошибка стоила кому-то жизни. Бобби. Чарли. Кевин. — Я сглотнула. — Это поэтому я плачу. Это поэтому я здесь. Я знаю, что должно произойти, и я не знаю, имею ли я право вмешиваться, и каждый раз, когда я вмешиваюсь, что-то идёт не так. Это всё.       Я сжала его руку.       — Это всё, что я могу тебе сказать. Остальное — это моя ноша. Не твоя. Я не хочу, чтобы ты её брал. Тебе уже хватает.       Дин долго молчал.       Я ждала.       Я ждала вопросов — «откуда», «как именно», «а что ты ещё знаешь», «а Сэм», «а я», — и я уже готовила в голове ответы, очень осторожные, очень окольные. Я была хорошим лгуном с правдивой основой — это лучший вид лгунов.       Дин не спросил ничего такого.       Он сказал:       — Мира.       — М?       — Когда мама — Мэри — впервые узнала про охоту, она сказала моему деду: «Я не хочу такую жизнь для своих детей». — Он повернулся ко мне. — А ты получила нашу жизнь, не выбирая. Без подготовки, без предупреждения. И тащила её несколько лет. И ни разу не сбежала. — Он сглотнул. — Я бы так не смог.       — Смог бы. Ты только это и делаешь.       — Нет. Я-то в это рождён. А ты пришла со стороны, могла развернуться в любой день — и осталась. — Он помолчал. — Ты думаешь, спасают только от пули? Ни черта. Меня, когда я разваливался, никто от пули не спасал. Меня спасало, что кто-то не уходил. Сидел рядом и не уходил. Вот это умеешь ты. — Он отвернулся, потому что говорить такое в лицо он не умел. — В общем. Не знаю, кто тебя сюда послал. Но если встречу — скажу спасибо.       Дурацкие слёзы потекли по новой. Я подумала — некстати, не вовремя, как и всё у меня: вот бы сейчас дождь. Спрятал бы. Реветь под дождём не так позорно — там хоть непонятно, кто плачет, ты или погода.       — Дин. Я не хочу больше никого терять.       — Я знаю.       — Я просто. Очень. Очень устала.       — Я знаю.       Мы сидели на капоте Бычка долго. Звёзды над нами были яркие — в Канзасе они всегда яркие. Где-то далеко выл койот. Гитара лежала в траве.       — Дин, — сказала я наконец.       — Что?       — Не спрашивай меня больше. Про то, что я знаю. Хорошо? Никогда. Если я что-то могу тебе сказать — я скажу сама. А если ты будешь спрашивать, я буду врать, и ты это будешь чувствовать, и нам обоим будет хуже. Просто… не спрашивай.       Дин молчал секунд десять.       — Хорошо, — сказал он. — Договорились. Но Мира.       — Что?       — Если ты ещё раз поедешь в сюда одна — я узнаю. И приеду. Не для того, чтобы спрашивать. Просто посидеть рядом. Договорились?       — Договорились. — Потом я добавила — И не говори Сэму.       — Я понял. Не скажу.       — Спасибо.       Он встал. Поднял гитару. Передал мне.       — Сыграешь что-нибудь?       — Что?       — То, что ты пела про «500 миль». Я слышал по радио. Хорошая песня.       Я подумала, что могла бы сидеть так долго. Очень долго. И тут же подумала, что это глупая мысль. Я взяла гитару. Положила её на колени. Подкрутила колок.       И я пела ему «500 Miles» в пустое канзасское поле, и Дин Винчестер сидел рядом, и я не сказала ему всего — но я сказала ему столько, сколько он мог унести, не надорвавшись.       И впервые за свою жизнь – за эту жизнь – я не была одна со своим грузом, хотя и не отдала его никому до конца.