Между строк

      Чак выглядел как лохматый писатель в велюровой куртке.       Я приехала в бункер быстро. Сэм позвонил и сказал: «Мира, у нас… у нас тут Бог. Это, кажется, Чак. Ну, тот Чак, пророк. Мы… Дин в шоке». Я бросила охоту на нагов в Виргинии (нет, я не убивала их, я просто наблюдала; нагам в Америке скучно) и приехала.       Я открыла дверь бункера.       Сэм стоял в коридоре. Бледный.       — Привет, — сказала я.       — Привет.       — Он у вас?       — С Люцифером общается. Сэм кивнул в ту сторону, где был Чак и Люцифер в теле Каса.       — Отлично.       Я шла по коридору в полном спокойствии. Мне очень-очень не хотелось разочароваться. Десять лет я думала, что меня сюда заслал он. Кто же ещё — я ведь помнила из сериала, что он тут автор и бог, что вся эта история — его рук дело, до последней запятой. Значит, рассуждала я, и меня, которую даже Смерть не смог никуда деть, в эту историю вставил он. А раз вставил — может, у него и есть для меня ответ. Может, есть смысл. Я столько лет несла эту мысль, как единственное объяснение себя.       Я вошла.       Чак — Бог — сидел у стола. Люцифер — в теле Кастиила — до сих пор больно было смотреть — сидел напротив. Они орали друг на друга.       Чак увидел меня. Сразу замер.       Он смотрел на меня примерно три секунды.       И на его лице — лице, которое я тысячу раз видела на экране в первой жизни, лице писателя-неудачника, лице мужика, который любит петь народные песни, — появилось такое неприкрытое, такое детское, такое яростное недоумение, какого я не видела ни разу ни у кого.       — Кто ты, чёрт возьми? — сказал Бог. — Тебя тут быть не должно. Кто вообще тебя слепил?       Я поняла мгновенно.       Поняла, как удар.       Это был не он. Это не он отправил меня сюда. Не он давал мне сны. Не он определил мою судьбу. Не он, не он, не он.       Я разочаровалась за полсекунды.       И разозлилась за вторую.       — Да ну? — сказала я. — Неужели не ты? Ты же у нас творец всего сущего, автор, альфа и омега. Всемогущий. А своих ошибок в упор не узнаёшь. Неловко.       Я подошла к столу. Очень спокойно. Я облокотилась на карту, прямо ладонью на штат Канзас.       — Мы вообще-то тут обсуждаем важные вещи, — сказал Люцифер.       Я повернулась к нему.       — Правда? — сказала я. — А то у меня в ушах жужжит, я думала — глюки. А это, оказывается, травмированный мальчик с манией величия в стотысячный раз ноет папе, что его недолюбили. И отец века, который выкручивается, лишь бы не произносить одно единственное слово — из шести букв, которое начинается на «про-», и заканчивается на «-сти». Язык отсохнет, что ли.       Люцифер сощурился. Машинально щёлкнул пальцами.       Ничего не произошло.       — Да хоть кто-нибудь из вас это запомнит?! — сказала я чуть громче, чем хотелось, и выдохнула. — Не работает это на меня. Совсем. Можешь щёлкать хоть до утра — я тебе не официантка, на щелчок не прибегу, и сдохнуть на щелчок тоже не сдохну. А я-то думала, ты чуть умнее. Хотя нет — у тебя всегда было больше чувств, чем мозга. Семейное.       — Господи, — пробормотал Дин в дверях. — Это её самое-самое. Когда она начинает с такими разговаривать как с подростками.       — Меня это иногда веселит, — сказал Сэм. — И иногда стрёмно.       — Согласен.       Я повернулась к Чаку.       — Ну так что, Чак, — сказала я. — Раз ты меня сюда не загонял, можешь вернуть обратно? Или хотя бы сделать что-нибудь с этим моим дурацким бессмертием? Или «всемогущий» — это только на обложке?       Чак смотрел на меня внимательно. У него было такое лицо, как у редактора, который пытается понять, как в его книгу попала глава из чужой.       — Не я тебя создал, — сказал он медленно. — Не я тебя сюда загнал. Так что — нет, извини.       — Великолепно. Всемогущий ровно до того места, где надо что-то сделать. Что ж. Приятно было поболтать.       Я развернулась к двери.       И в эту секунду я вспомнила, чего мне хотелось с той самой минуты, как я услышала, что Бог и Дьявол грызутся за одним столом.       — А, да, — сказала я. Развернулась обратно. — Ребят.       Чак и Люцифер посмотрели на меня. Оба настороженно.       — Хватит спорить. Хватит выливать друг на друга обиды, как два малыша, не поделивших песочницу. — Я обвела их рукой. — Вы существа, которые старше вот этих двоих. — Я кивнула на Сэма и Дина. — А они и то выясняют отношения лучше вас. Дерутся, орут, обижаются — и потом договариваются. А вы миллионы лет жуёте одну и ту же обиду. У вас сейчас одна цель. Так соберите мозги с пола. Засуньте свои разногласия поглубже — в божественную или, в архангельскую задницу, мне без разницы. Сожмите булки. И решите проблему вместе. Иначе через две недели у нас тут будет чёрная дыра вместо вселенной. И мне, лично мне, будет очень обидно: я в этой вселенной только-только нашла семью и не хочу отдавать её обратно.       Я ушла.       Тишина за моей спиной была такая густая, что я её слышала.       Сэм и Дин переглянулись. Сэм потом мне рассказал: Чак и Люцифер ещё минуту молчали, не глядя друг на друга. А потом Чак сказал: «Она права, наверное». А Люцифер сказал: «Я не люблю эту женщину». Чак ответил: «Я тоже не очень». А потом они сели за стол и начали говорить о деле.       Это была моя самая большая дипломатическая победа в обеих жизнях.

***

      Дин ушёл с бомбой из душ к Амаре.       Я знала, как это должно случиться. Помнила из той, прошлой жизни, до мелочей: он не нажмёт кнопку. Уговорит её. Брат и сестра улетят вместе. Чак отдохнёт. Амара вернёт Мэри.       И всё-таки я не была спокойна. Потому что то, что я помнила, — это история, в которой меня не было. А я была. Я уже столько раз, по мелочи, меняла сюжет, что давно перестала верить, что всё пройдёт ровно по тому сценарию, который я знала наизусть. Знать, чем кончилось «там», — не то же самое, что знать, чем кончится здесь, где в кадре теперь стою и я.       Я обняла Дина перед его уходом.       — Не волнуйся, — сказала я. — Всё будет хорошо.       Дин отстранился. Посмотрел мне в глаза.       — Ты знаешь, чем закончится?       — Я знаю один исход. Пока всё к нему шло. Но я не могу сказать. Прости. Испорчу сюрприз.       Он улыбнулся. Кривой такой, прежней дин-улыбкой.       — Сюрприз — это хорошо. Жить надо с сюрпризами.       — Иди.       — Ага.       Он пошёл.       А мы — Сэм, Кас и я — вернулись в бункер ждать. И у самой двери я встала как вкопанная.       Я это знала. Не учуяла, не увидела — знала наперёд, как знала всё про их историю. Сейчас, ровно в эту минуту, когда Дин уходит к Амаре, в пустой бункер должны прийти за Сэмом. Британские Хранители. Я столько раз прокручивала эту сцену в снах, что помнила её, как свою.       — Стойте, — сказала я тихо. — Туда не входим. Там кто-то есть.       — Что? — Сэм потянулся к оружию. — Откуда ты…       — Знаю. — Я уже стягивала сумку, доставала пневматику с дротиками — ту, что таскала на всякий случай и ни разу не пускала в ход. — Так, как знаю всё остальное. В бункер завелась чайная крыска, пока нас не было. Пришла выведать у тебя, Сэм, всё, что знаешь, — и, поверь, способ она выбрала не из гуманных. Я зайду первой. Вы — снаружи. Дам отмашку — войдёте.       — Мира, нет…       — Послушай меня. Если вы войдёте, она возьмёт вас на мушку, и я буду делать всё, что она скажет, лишь бы вас не тронули. А так — у неё ничего на меня нет. Я единственная в этом бункере, кому можно войти под выстрел. — Я щёлкнула предохранителем. — Даже если услышите стрельбу — стойте и ждите отмашку. Я. Не. Умру. Единственное, что я умею стабильно. И не бойся — про меня она пока думает, что я сказка из досье.       Кас положил руку Сэму на плечо. Сэм дёрнулся — но остался. Бледный, со скулами как камень, но остался.       Я вошла.       Темно, тихо, пахнет старой бумагой и чем-то чужим — дорогими духами, не нашими. Я шла на этот запах, не таясь.       — Тони, — позвала я в темноту. — Можешь выходить. Засада так себе: ты пахнешь духами за триста баксов, тебя за версту слышно. В следующий раз бери что подешевле.       Из-за стеллажа вышла женщина. Идеально уложенная, в идеальном пальто, с пистолетом, наведённым мне в грудь твёрдой, тренированной рукой. Тони Беветт. Лицо человека, который привык, что его боятся.       — Так досье не врало, — сказала она, разглядывая меня. — Феномен во плоти. «Объект вне категории. Не классифицируется». — Холёная усмешка. — Признаться, я думала, ты крупнее. До чего же докатились американцы — прячутся за цирковым уродцем в кофте.       — Я смотрю ты подготовилась, — сказала я с восхищением. — И с пистолетом. И с папочкой на меня. Сколько мороки. Хотя это мне даже льстит. Знаешь, как редко на меня заводят досье? Целая папка — фотографии, распорядок, слабые места, всё как полагается. Так серьёзно ко мне относились только когда планировали однажды прикончить. — Я улыбнулась. — А меня обычно забывают раньше, чем успевают возненавидеть. Так что — спасибо. Польщена. — Я сделала шаг ближе, и она напряглась. — Знаешь, что в тебе самое жалкое, Тони? Что ты приехала из своей чистенькой Англии, где вы пороху не нюхали с войны, в чужой дом — и думаешь, что пистолет тут что-то решает. — Ещё шаг. — Он тебе не поможет. Я тебя, если честно, недолюбливаю. Таким, как ты — в перчатках, с досье, ни разу не хоронившим напарника, — здесь не место.       — Стой, — сказала Тони. И выстрелила.       Я качнулась в сторону — недостаточно. Обожгло плечо, толкнуло, развернуло. Адреналин сожрал боль раньше, чем она дошла, — я только почувствовала горячее и мокрое и то, как тело уже привычно затягивает дыру.       Я вскинула пневматику и всадила ей дротик в шею.       Тони охнула, схватилась за горло, выдернула — поздно. Качнулась. Пистолет выпал из руки.       — Это… не сработает, — пролепетала она, оседая по стеллажу на пол. — Ты думаешь, я одна?.. Их приедет… ещё… вы и не знаете, сколько нас…       — Знаю, — сказала я, опускаясь рядом, чтобы она слышала до конца. — Поэтому ты будешь спать, а не звонить. Спокойной ночи, голубушка.       Она вырубилась на полуслове.       Я выдохнула. Только теперь плечо отозвалось — тупо, далеко. Я глянула: кровь, дыра в кофте, и края раны уже стягиваются, чешутся противно. У виска, я знала, прибавился еще один седой волос. Честный обмен. Но мне уже было плевать.       — Сэм! — крикнула я. — Заходите!       Они влетели — Сэм с пистолетом, Кас следом, с ангельским клинком, готовый драться. И замерли: Тони на полу, я на корточках над ней, кровь на плече.       — Мира! — Сэм рухнул на колени рядом. — Ты ранена, ты…       — Царапина. Уже заживает, смотри. — Я отвела его руку. — Я в порядке. Слушай меня. Звони Дину. Скажи — пусть будет осторожен на дороге. Эта приехала не одна. Где-то может быть вторая.       Сэм уставился на меня.       — Звонить Дину? — Голос сорвался. — Мира, Дин ушёл с бомбой к Амаре. Ему некуда уже звонить, он там, он…       — Он жив, — сказала я.       Сэм застыл.       — Кнопку он не нажал, — сказала я тихо. — Я знала, что не нажмёт. Они с Амарой поговорили — по-настоящему, впервые. А потом она поговорила с братцем. Им хватило одного разговора на двоих, чтобы вспомнить, что они семья, а не оружие друг против друга. — Я пожала плечом и поморщилась. — Амара отпустила Дина. И оставила ему подарок на прощание. Так что — звони. Он едет домой. Просто предупреди про дорогу.       Сэм смотрел на меня так, будто я говорила на чужом языке. Потом, не сводя с меня глаз, дрожащими пальцами набрал.       — Дин? — Он слушал. И лицо у него поехало — медленно, недоверчиво, как лёд по весне. — Ты… живой. Ты живой, придурок. — Он засмеялся, мокро, отвернулся, чтобы Кас не видел. — Да. Да, я тут. Слушай, осторожнее на трассе, тут была гостья, может быть втор… — Он осёкся. Послушал. И сел прямо на пол. — Что значит «не один»? Кто с тобой?.. Мам?..       Кас замер.       Я отвернулась к Тони — не моё, не мне смотреть.       — Подарок, — тихо сказала я в сторону. — Я же говорила. Сюрприз.       Я кивнула на бесчувственную Тони.       — Помогите оттащить её в дальнюю комнату, за стеллажом. Замок, наручники, без глупостей — она человек, ловушки на неё не действуют. Посидит. Разберёмся с ней позже, на трезвую голову. — Я невесело усмехнулась. — Прослежу, чтоб не сбежала за добавкой сыра.       Мы заперли её. И едва успели — наверху лязгнула тяжёлая дверь бункера.       Дин вернулся. С Мэри Винчестер.       И Мэри стояла в нашем бункере, и это было одно из самых тяжёлых зрелищ, которые я видела, — потому что она была молодая, красивая, в той самой ночной рубашке, в которой её сожгли в 1983 году, и её сыновья были старше неё.       — Здравствуй, мам, — сказал Сэм, и он плакал.       Я смотрела со стороны.       Я думала: а у меня была мама. В прошлой жизни. И я её похоронила. И она помнила меня до самого конца.       Я тихо вышла.