Между строк

      Пуля вошла Чаку в плечо.       Я видела, как она шла — в моих глазах время растянулось, я успела разглядеть медный отблеск, и как ткань его пиджака дрогнула.       Он повернул голову. Медленно. Очень медленно. Сначала ко мне — словно проверяя, что это была моя задумка. Потом — к Сэму.       — Ладно, — сказал он. — Я вас понял.       И взмахнул рукой.       Сэм взлетел в воздух и врезался спиной в надгробие, которое стояло за ним. Звук был такой, какого не должно быть у живого человека. Он упал и не встал. Лежал на боку. Дышал.       Дин рванулся к брату. Не дошёл. Чак поднял ладонь — и Дин остановился. Просто остановился. Руки его дёргались, плечи дрожали, на шее вздулись жилы — но он стоял на месте, как будто кто-то прибил его невидимыми гвоздями.       — Чак! — закричал Дин. — Чак, отпусти!       Чак не повернулся к Дину.       Чак смотрел на меня.       И — медленно, по-театральному — улыбнулся.       — А теперь, — сказал он, — займёмся тобой.

***

      Я знаю, что такое страх.       Я в этой жизни узнала много вкусов страха. Страх ребёнка, который видит тень в коридоре. Страх девушки, у которой нож вошёл в грудь. Страх женщины в подвале Лилит, когда демон с немецким акцентом заносил скальпель. Страх под ножом Евы. Страх в темнице Рафаила. Страх рядом с чистилищем, которое не пустило меня внутрь.       Это было новое.       Это было — оголённое. Без слоя. Гнев Бога — настоящего, того, кто слепил эту вселенную и эти небеса, и каждую травинку, на которой я сейчас стояла, — это не то же самое, что гнев любого другого существа. Это даже не страх. Это что-то под страхом. Это понимание, что у тебя нет ни единой клетки, ни единого атома, ни единого понятия «я», которое бы тебе принадлежало. Всё это — его. Включая моё бессмертие, которое — я понимала это сейчас — он мог щёлкнуть и отменить, и я не знала, сработает это у него или нет, он еще не пробовал.       Мне хотелось убежать.       Я не убежала.       Я стояла. Дыхание стало рваным — я хватала воздух как рыба, как будто кислород вокруг меня загустел. Колени дрожали. Но я смотрела ему в лицо.       — Что, Чак? — сказала я, и голос мой был хриплый, и я слышала в нём — впервые за десять лет — настоящую панику, которую я не успела прикрыть сарказмом. Прикрыла теперь. — Обиделся на критику и правки?       Чак засмеялся.       — Критику? — он покачал головой, как взрослый над неудачной шуткой ребёнка. — Ты думаешь, что твои жалкие попытки — это критика? Ты опечатка в моей истории. Не больше.       Он подошёл ближе. Я чувствовала запах — у Бога был запах, представьте, —бумаги и пыли.       — Опечатка? — сказала я. — Знаешь, для всемогущего писателя у тебя на удивление хреновая редактура. Метатрон больше не помогает, да? Жаль. У него хотя бы был вкус, в отличие от…       Он ударил меня раньше, чем я закончила фразу.       Это не был удар. Это было движение руки — почти ленивое, как смахивают со скатерти крошки, — и меня отбросило назад на три, может быть, четыре метра. Я упала на спину. Покатилась. Ребро где-то слева хрустнуло. Воздух вышел из меня весь сразу.       — Оставь её! — захрипел Дин. — Оставь её в покое, чёрт возьми!       Чак не оборачивался. Чак шёл ко мне — медленно, размеренно. Это было важно для него. Это была сцена. Это была кульминация.       Я поднялась. Сначала — на четвереньки. Я опиралась на дрожащие руки. Капля крови упала с губы на сухую траву. Я смотрела на неё — почему-то долго, секунд пять, — и думала, как странно, что у меня кровь, я ведь уже не должна была чувствовать ничего, я ведь аномалия, я не должна так больно бить ребро, но больно.       Я подняла голову.       — Знаешь, в чём твоя проблема, Чак?       Он наклонился ко мне. Не сел на корточки — наклонился, как взрослый над говорящим младенцем. С искренним интересом.       — Просвети меня.       — Ты, — сказала я сквозь стиснутые зубы, и я улыбнулась ему, я улыбнулась холодно, потому что больше не было ни одного другого выражения, которое я могла бы из себя выжать, — настолько плохой писатель, что даже свои ошибки не можешь исправить.       Он схватил меня за затылок.       Он схватил меня — рукой, как берут за шкирку щенка, — и ударил моим лицом о землю. Один раз. Я слышала собственный нос. Звука, который я слышала, не должно быть на свете.       Я не закричала. Не знаю, почему. У меня просто не получилось.       — Знаешь, что меня больше всего раздражает? — сказал Чак, и теперь он сидел рядом со мной на корточках, и пинал меня в бок носком ботинка — обычного, серого ботинка, который я тысячу раз видела на нём в снах. — То, что я не могу тебя убить.       Удар. Я кашлянула — кровью.       — Ты как комар. — Удар. — Высасываешь у меня все соки.       Удар. Я кряхтела. Не кричала.       — Но я никак не могу тебя прихлопнуть.

***

      Я скажу честно: я не помню всего этого хорошо.       Я помню это как монтаж. Куски. Помню, как пыталась в голове перебирать сюжет. Что он задумал? Что он сейчас хочет? Если он не может меня убить — что он хочет? Я перебирала, как лотерейный билет, каждый возможный исход — гроб Малак. Изгнание в другое измерение. Стирание памяти. Что? Что?       Я не находила.       Я сказала ему — на колене, на боку, на спине, не помню, в какой позе — я сказала:       — Знаешь, Чак… ты действительно… — я сплюнула кровь, и она была не яркая, она была тёмная, со сгустками, — посредственный писака.       Он засмеялся.       — Посредственный? — Он встал. Расправил плечи. — В моей истории есть всё, Мира. Страдание. Боль. Потери. Отчаяние. Иногда — радость. Это и есть хорошая история. Только тяжёлые испытания и потери заставляют читателей возвращаться снова и снова. Это азбука драматургии. Я даже удивляюсь, что тебе нужно это объяснять — ты же сама любишь сложные сюжеты.       Я подняла голову.       — Ты даже не писатель.       Я поднялась на колени. С трудом. У меня дрожали руки. У меня дрожало всё.       — Ты, — сказала я ему в лицо, — садист с божественным комплексом.       Он замахнулся.       Я закрыла глаза.       — Хватит! — голос Сэма, хриплый, идущий снизу, из-за надгробий. — Хватит, прекрати! Она тут ни при чём!

***

      Чак остановился.       Я открыла один глаз. Чак уже опустил руку и медленно поворачивался к Сэму — и впервые я увидела не его лицо, а его профиль, и в этом профиле было что-то очень-очень холодное. Профиль человека, который собирается что-то долго и скучно объяснять.       — Ни при чём? — сказал Чак. — Сэм. Ты хоть представляешь, сколько раз она мне мешала? Сколько раз подталкивала тебя. Сколько раз шептала тебе подсказки — вместе с тобой, или у тебя за спиной, или ещё откуда-то — она вмешивалась в мою историю с самого начала. Пытаясь спасти тех, кто должен был умереть.       Чак повернулся обратно ко мне.       Я смотрела ему в глаза.       — А ты, — сказал он мне, и теперь он улыбался. Улыбался как старый знакомый. Как кто-то, кто восхищается мной немного. — Никак не сдавалась. Сколько бы раз я ни возвращал сюжет в нужное русло — ты продолжала, продолжала, продолжала. И мне приходилось наблюдать. Вмешиваться. Постоянно. Чтобы ты ничего не испортила. — Он наклонил голову. — Знаешь, твоё упрямство мне даже нравилось. Поначалу.       Он сделал паузу. Драматическую. Какие умеют делать только хорошие злодеи и плохие лекторы.       — Только одного не пойму, — сказал он мягко. — Зачем всё это? Если я всё равно верну назад. — Он улыбнулся шире. — Зачем эти страдания в одиночестве? Возьми тюрьму. Полгода ты их искала, помнишь? И не нашла. Нашёл их спутник, чужими руками. Вытащила чужая сделка. А ты — поводила по лесочку да под Жнеца сунулась, красиво, ничего не скажешь. Только Кас ударил бы и без тебя. — Он чуть склонил голову. — Вырежи тебя из той ночи совсем — и что? Спутник найдёт, сделка сработает, ангел ударит, мамочка спасётся. Всё то же самое. Без тебя. Лишний кадр. — Пауза. — Или вон Окультум. Сколько времени ты на него потратила, м? Столько мест объездила. А всё зря.       Я подняла голову.       Окультум. Я искала окультум четыре месяца — после того, как Джек убил Михаила и потерял большую часть своей души. Я знала где он должен был быть, но его там не было, я объездила полстраны. Я не нашла. Каждая зацепка — лопалась под пальцами, каждый след — растворялся, каждая старуха-ведьма, которую мне советовали, оказывалась мёртвой, переехавшей, не той.       Я думала, что не везёт.       — Значит, — сказала я медленно, — ты путал мне след.       — Конечно. — Чак развёл руками, как преподаватель, очень разочарованный неуспевающим студентом. — Ты думала — случайность? Это как-то не дальновидно с твоей стороны, Мира. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Я Бог. У меня глаза и уши на каждом углу. Каждый человек, который тебя видел, — я видел через него. Каждый разговор. Каждый шаг. Каждый раз, когда ты пыталась что-то изменить. —Пауза. — Даже если ты не делилась со своей командой — это не значит, что я не догадаюсь о твоих дальнейших действиях.       Я промолчала.       В голове у меня — поверх боли, поверх крови, поверх головокружения — началось что-то странное. Какое-то очень ясное, очень холодное понимание.       Каждый разговор. Каждый шаг.       Это значит, что и того, как я плакала в поле, он тоже видел. И того, как я пела «Drowning» Бычку. И как Дин обнимал меня. И как я держала Джека за руку. И как я сказала Чарли «не уходи».       Всё это было его зрелище.       Я была — даже не персонажем. Я была — подопытной. Очень терпеливый исследователь смотрел, как я билась в его аквариуме много лет.       — Так кто ты такая, а? — спросил Чак, и теперь в его голосе появилось что-то другое. Не злость. Любопытство. Настоящее. — Что ты здесь делаешь? Зачем ты здесь?       Я долго молчала.       — Я здесь, чтобы помочь им, — сказала я наконец.       Чак улыбнулся.       — Бобби.       Он сказал одно слово. Просто одно слово.       — Чарли, — добавил он. — Кевин. Мэри. — Он повернулся, медленно, на тело Джека, лежащее на траве в десяти метрах от нас, с обугленными глазницами. — Ах, да. И Джек.       Я не дышала.       — Ты знаешь, — сказал Чак, повернувшись ко мне, — он тобой дорожил. Считал тебя похожей на него. Не от мира сего. — Он улыбнулся. — А Бобби? Ты для него была как дочь. Он перед смертью думал о тебе. Знаешь — за секунду до того, как Дик Роман выстрелил в него, Бобби успел подумать «только бы её не тронули». Это была его последняя мысль. Не о Сэме. Не о Дине. О тебе.       Я не дышала.       — А Чарли. — Чак закатил глаза, как любящий дядюшка, вспоминающий милую племянницу. — Твоя лучшая подружка. Вам так нравилось обсуждать Гарри Поттера, и Звёздные войны, и — ах, чуть не забыл — D&D. Помнишь, она делала тебе персонажа? Полуэльфийку-друида. Назвала Мирабель. Она была так рада, когда ты подыграла.       — Заткнись, — сказала я.       — А Кевин Тран. У него на стене в его комнате висели твои фотографии — те, что ты ему оставила. Он смотрел на них каждый вечер. Пытался вспомнить тебя — снова и снова, как амнезик тренирует мышцы. И не мог.       — Заткнись.       — А Мэри. — Чак мягко улыбнулся. — Она тебе доверяла. До той самой минуты. Она думала — вот девочка, которая поймёт меня лучше всех, потому что она тоже не из своего времени. Ты ей казалась — почти как дочь. У неё дочери никогда не было.       И тут меня прорвало — не словами. Я рванулась с колен и кинулась на него. Не думая, не рассчитывая — так кидается не охотник, а просто человек, у которого минуту назад разворошили могилы всех, кого он любил. Хотела вцепиться ему в лицо, в горло, куда дотянусь, — за Чарли, за Бобби, за Кевина, за Мэри, за то, что он смеет произносить их имена этим своим довольным голосом.       Я не достала.       Он даже не поднял руки толком — повёл ладонью, как отгоняют муху, — и меня снова впечатало спиной в землю, и я не сразу нашла, где небо. Вот и всё, на что меня хватило. Один бросок, который он стёр, не отвлекаясь от своей речи. Он не сбился. Даже не посмотрел.       — Чак, — сказал Кастиил, и я не сразу заметила, что он лежит, и приподнялся на локте, и слабо смотрит на меня. — Мира. Не слушай его. Он манипулирует тобой.       Я слышала Каса.       Я слышала.       Но я слышала и Чака. И Чак говорил то, что я говорила себе сама ночами. Что я уже знала. Что — да, я не сберегла. Что — да, они умерли все, кроме братьев. Что — да, я обещала и не сделала.       Чак почувствовал.       Он подошёл ещё ближе.       — Знаешь, я навёл о тебе справки, — сказал он. — Ни родителей. Ни семьи. Одна выжила после того ужасного пожара в детском доме — а ты помнишь его, да? Помнишь запах? Ты до сих пор боишься огня, я заметил. Ты не садишься за столик у камина. Ты не зажигаешь свечи. У тебя в машине нет даже зажигалки.       Я не дышала.       — Пряталась от демонов. — Удар словами. — Зря. Потом ангелы тебя докучали. Зря. Потом Ева. — Удар. — А все эти испытания, заметь, я тебе не приписывал. Ко всему этому ты пришла сама. — Он улыбнулся почти ласково. — Скажи мне, Мира, — неужели всего этого было мало? Не устала ещё бороться? Мир сам тебя отвергает. Тебя забывают. И зачем только терпеть всё это…       Он наклонился.       — Любые твои старания бесполезны. Всё ведёт к одному финалу.       Я смотрела ему в глаза.       — Я просто крепкий орешек, — сказала я.       Я улыбнулась.       И что-то — что-то очень глубоко, под рёбрами, в той точке, которую я считала забронированной, — что-то треснуло.

***

      Понимаете, я знала, чем кончается.       В моём сериале — в той версии, которую я помнила из первой жизни, — был финал. Был хеппи-энд. Не идеальный — но достаточно хороший. Дин нашел покой. Сэм женился. Был сын. Был Кастиил, вернувшийся из Пустоты. Был Джек, новый Бог, добрый и тихий.       И в этом финале — в моём финале — меня не было.       Меня не было, потому что меня и не должно было быть. Я не была частью истории. Я была опечаткой. Чак был прав в одном — в этом единственном.       А что я сделала за столько лет?       Я спасла Бобби — на три месяца. Потом он умер всё равно.       Я не помогла Чарли. Я была рядом. Отложила ее смерть на несколько минут.       Я предупредила Кевина — но недостаточно. Он умер.       Я не успела к Кастиилу — не успела. Он умер. Воскрес — но это не моя заслуга.       Я не дотянулась до Мэри.       Я не успела к Джеку.       Не спасла. Не помогла. Не успела. Я ничего не сделала. Ничего не изменила. Совсем ничего.       Что я думала, когда соглашалась терпеть? Я думала: я что-то поменяю, я для этого здесь. Я думала: меня кто-то отправил с миссией. И я тащила эту миссию несколько лет, как тащат рюкзак с камнями, и не уронила.       А оказалось — миссии не было. Никто не отправлял. Тот, Кого я не знала, отправил меня — и не оставил инструкций. Может быть, и не было инструкций. Может быть, он просто плюнул в эту вселенную, как плюют семечкой, и забыл. А может это была просто случайность, брак.       Я пыталась дать всему смысл.       Смысла не было.       А мои дорогие — те, кто остался, — будут ли они страдать без меня? Я смотрела на Дина — он смотрел на меня, и в его глазах был ужас. Я смотрела на Сэма — Сэм пытался встать, и не мог. Я смотрела на Каса — Кас был бледен, и тянулся за клинком, который никак не мог достать.       Они будут страдать.       День. Может, два. Может, неделю.       А потом всё пойдёт своим чередом, как и должно. Они победят Чака — я ведь знала, что они смогут, я видела это. Сэм наконец-то обретет нормальную жизнь, о которой всегда мечтал. Дин будет счастлив в новом раю. Кас вернётся. И в их финале — в их хорошем, добром, заслуженном финале — я буду маленькой строчкой, маленьким абзацем, маленькой фотографией где-то в ящике.       Меня не должно было быть.       Я была — лишней.       И было ещё одно, хуже «лишней». То, в чём я не признавалась даже Бычку в пустом поле.       Они ведь не знали, кем я была. Дин кричал мне «семья» — но он не знал. Никто из них не знал, что когда-то, в той, первой жизни, они были для меня не людьми. Картинкой. Историей на экране. Что я знала их худшие дни наизусть и пересматривала по второму разу — потому что мне было интересно. Что я плакала над ними, как плачут над хорошим сериалом, — и выключала, и шла жить свою жизнь. Их боль была мне досугом на вечер.       И я думала — холодно, ясно, как думают только о решённом: может быть и хорошо, что исчезну сейчас. До того, как они узнают. Потому что одно дело — забыть лишнюю. И совсем другое — однажды посмотреть на меня и понять, кем я была, когда они для меня ещё не были настоящими. Вот этого взгляда я не пережила бы. Лучше пусть будет пусто, чем потом — вот так.       Меня и так не должно было быть. А с этой правдой — тем более.

***

      Чак уловил.       Я увидела это в его лице — как он заметил у меня ту самую трещину. У него было лицо ребёнка, которому удалось разбить нужное окно. Очень довольное лицо.       — Даже если ты исчезнешь, — сказал он мягко, — никто не будет плакать. О тебе просто…забудут.       Он повернулся к ребятам.       — Они все забудут. И всё пойдёт своим чередом. Как и должно было быть. Они даже страдать не будут. Для них ты даже не важное звено. Так. Дополнение. Бонус.       — Это неправда, — сказал Дин.       — Да ну?— Чак тонко улыбнулся. — Дин. Ты признал её полезной, когда понял, что охота стала проще и безопаснее. А до этого — сколько раз ты в ней сомневался? Сколько раз ставил её мнение под вопрос — она же не знает ни тебя, ни Сэма? Ты опасался её так же, как и Джека. Признайся.       Дин промолчал.       — А Сэм, — Чак повернулся. — Сэм. Ты же считал её просто интересной. Хотел узнать, что она видит. Делал заметки — у тебя дома в синей тетради, в нижнем ящике. Хочешь, скажу, на какой странице? Но она замалчивала. И это тебя — как раздражало, так и настораживало. Ты часто думал «а вдруг она вообще не на нашей стороне».       Сэм молчал.       — Даже Кас — Кас, который видит души лучше всех вас, — даже Кас чувствовал к ней недоверие. Кстати, Кас, ты сначала не хотел подпускать её к Джеку. Ты сказал Сэму: «Я не понимаю, что она. Это опасно для ребёнка». Помнишь?       Кастиил смотрел в землю.       — Мира.       Это был Дин.       Он смотрел на меня — Дин — снизу, с травы, с прибитыми невидимыми гвоздями руками, и его глаза были полны такого ужаса, какого я никогда у Дина не видела.       — Мира. Посмотри на меня. Посмотри. На меня.       Я повернулась к нему.       — Ты наша семья, — сказал Дин. — Ты всегда нас поддерживала. Держала меня, когда я разваливался. Ты тащила нас. Да, мы лажали. Я лажал. Я сомневался. Я выстрелил в тебя — но ты простила. Кто из нашей семьи не лажает? Покажи мне такого.       Я смотрела на Дина.       Я хотела поверить ему.       Я хотела этого больше всего на свете.       Но я смотрела на него и понимала: он любит меня сейчас. В этой минуте, когда я истекаю кровью и Чак её добивает. Это рефлекс. Он любит ту, кого знает. А той, кем я была на самом деле, он не знает. И хорошо, что не узнает. Я отвела глаза.       

***

      — Зачем ты мне всё это говоришь, м? — спросила я Чака. — Что ты от меня хочешь?       Чак улыбнулся.       — Наконец-то к делу.       Он достал из кармана пиджака флакон.       Маленький. Стеклянный. С прозрачной жидкостью внутри. Очень обычный — как пузырёк для духов, как тюбик от лекарства. Ничего в нём не было ни демонического, ни божественного. Просто стекло. Просто жидкость.       — Это, — сказал Чак, — то, что решит мою проблему. Точнее — нашу с тобой проблему. Я не могу тебя убить, как ни печально. Никто не может. Я думал про гроб Малак. Но это так жестоко.       — О да, — сказала я, и голос мой был совсем тихий. — Ты у нас — сама добродетель, Чак.       — Не перебивай. — Он повертел флакон, любуясь, как в нём играет свет. — А тут всё чисто. И знаешь, в чём прелесть? Это даже не заклятие. От заклятия ты, я в курсе, защищена. Тут хитрее. У тебя ведь дверь всегда приоткрыта — ты сны видишь, всю жизнь видишь. А в последнее время, я заметил, и сама её распахиваешь: всякий раз, как делишься своей пустотой, тебя туда же и утягивает — в сон, из которого не вынырнуть. Я насмотрелся. Вот в эту дверь ты и уйдёшь. Сама, на своих ногах. — Он поднял флакон. — Выпьешь — уснёшь и не проснёшься. Как Белоснежка. Только тут — никакой принц не разбудит. Никакое заклятие. Ничто.       — Смотрю, тебя на сказки потянуло, — сказала я.       — Помолчи. — Он улыбнулся. — А спустя время — все забудут о тебе. И ты будешь в своём спокойном, стабильном мире. Без боли. Вечно.       Я молчала.       — Ну как? — Он наклонил голову. — Хорошая же сделка.       — Мира, — сказал Сэм с земли. — Не надо. Мы найдём другой способ. Мы. Найдём. Другой. Способ.       — Не смей это делать, — сказал Дин.       Кастиил пытался подняться. У него не получалось. Он тянулся к рукоятке клинка за поясом и не доставал — Чак держал его в полупараличе.       Я смотрела на флакон.       И что-то во мне — там, на самом дне, под всей этой усталостью и «я лишняя» — встало на дыбы.       Потому что да. Может, я и исчезну. Может, мне и правда тут не место, и я готова уйти. Но не так. Не из его рук. Не по его реплике, не тогда, когда ему захотелось красивый кадр: опечатка покорно выпивает яд и стирается, занавес. Он этого ждал. Он уже предвкушал, как я возьму флакон, скажу что-нибудь трогательное на прощание и растворюсь — гладко, по сценарию, как он любит.       Вот этого он и не получит.       Я — единственное во всей его вселенной, чего он не писал. Единственное, что он не может заставить. Так пусть хоть в этом, в последнем, он останется без своей красивой сцены. Если я и уйду — то когда решу я. А не когда он щёлкнет пальцами.       — Знаешь, — сказала я, и я улыбнулась, — обычно я отказываюсь от напитков, которые мне наливает мужчина, мечтающий, чтоб я отключилась. Старая привычка. Не обижайся.       Чак вздохнул.       — Ладно, — сказал он. — Сыграем другую партию.

***

      Он повернулся.       Он повернулся к ним.       И он поднял руку.       И сжал в кулак.       И Дин закричал.       Это был не крик — это был хрип, идущий из чего-то глубже глотки, потому что Дин не успевал даже открыть рот толком. Сэм застонал и согнулся пополам, и из его рта пошла кровь — не каплями, струёй. Кастиил дёрнулся, замер, и из его глаз — клянусь — пошёл свет, бледный голубой свет, и он схватился за грудь.       — Хватит! — закричала я.       Я как могла подбежала ближе — я не должна была, я знала, что не должна, но я подбежала. Чак улыбался — улыбался, не глядя на меня, не отвлекаясь, его рука держала их троих в воздухе боли, как держат за загривок щенков.       — Перестань! Перестань!       — Если не выпьешь, — сказал Чак очень спокойно, — я прямо сейчас закончу историю.       Я задыхалась.       — Они же твоя любимая история, — сказала я. — И ты так её закончишь?       Чак пожал плечами.       Просто. Пожал. Плечами.       — Ну, начну сначала. Создам новую. Не в первой. Основа есть. Дальше — как пойдёт.       Я смотрела на него.       Я пыталась — отчаянно, у меня было, может быть, три секунды — пыталась понять, блефует он или нет.       Я не понимала.       Но Дин — Дин харкал кровью у меня под ногами. Сэм бился в траве. Кастиил хрипел.       — Перестань, — сказала я тихо.       Чак не реагировал. Сжимал кулак сильнее. Дин закричал.       — Я. Сделаю. Это.       Чак прислушался.       — Прости, — сказал он, мягко улыбнувшись. — Не расслышал.       Он сжал кулак ещё крепче. У Дина в горле захлюпало. Сэм перестал стонать — это было хуже, чем когда он стонал. Кастиил перевернулся на спину, и его глаза светились ровным белым светом.       — Я сделаю это, чёрт возьми! — закричала я. — Только… только отпусти их.       — Нет, — прохрипел Дин. — Не надо.       — Нет, — прошептал Сэм. — Нет..       Чак улыбнулся.       — Вот и славно.

***

      Он опустил руку.       Они задышали. Дин кашлял на земле, выплёвывая кровь на жёлтую траву. Сэм лежал на боку — живой, дышит. Кастиил приподнялся на локте. Все живые.       Чак протянул мне флакон.       Я взяла.       Стекло было тёплое. От его тёплых пальцев. Это было — нелепо, эту деталь я зачем-то запомнила, — Бог носит флакон с моей «смертью» в кармане пиджака, и пиджак тёплый от его тела, и флакон тёплый от пиджака.       Я посмотрела на них.       Дин ползал на руках, пытаясь подобраться ко мне.       — Я прошу тебя, — сказал он. — Не делай этого. Мира. Мама… мама не хотела бы этого.       Я улыбнулась ему.       И я повернулась к Сэму. Сэм лежал и смотрел на меня. И в его взгляде — я увидела — было не то отчаяние, которое было у Дина. Сэм понял. Сэм всегда понимал быстрее. Он смотрел на меня и понимал, что я уже решила, и что никакие слова уже не сдвинут меня с места.       Я улыбнулась им обоим.       — Всё будет хорошо, — сказала я. — Вы справитесь. Задайте тут жару. Ладно?       Я открутила пробку.       — НЕТ! — закричал Дин.       Я выпила.

***

      Жидкость была сладкая. Никаких трав. Никакой горечи. Просто сладкая — как сахарный сироп — с очень слабым привкусом мяты.       Я стояла секунду. Я ждала.       Сначала — кружение.       Потом — холод за ушами. Очень тонкий, как будто кто-то вылил мне за воротник чашку прохладной воды.       Потом — я поняла, что мои волосы становятся белыми. Я увидела это краем глаза — оставшиеся каштановые пряди, которые у меня ещё были, начали бледнеть, как будто кто-то медленно осыпал на них пудру. Я не была удивлена. У меня уже почти не оставалось каштановых.       Все звуки притупились. Как будто мне залило уши водой.       — Отлично, — услышала я Чака как сквозь подушку. — С этой проблемой мы разобрались.       Я повернула голову. Это было трудно. Шея отяжелела.       — Ты, сукин сын, — сказал Дин. Сказал — но я слышала его как через стену.       Я попыталась шагнуть.       Ноги стали ватными. Я опустилась на колени — не упала, опустилась, мягко, как опускается марионетка, у которой обрезали ниточки. Я нашла рукой землю. Я опиралась.       Я подняла голову.       Чак смотрел на меня. Доволен. Спокоен. Закончил работу.       И — я не знаю, откуда у меня были силы, — я сказала ему. Я сказала ему очень тихо, и я знала, что он услышит, потому что Бог слышит всё.       — Последнее, что я скажу тебе, Чак.       Он наклонился — поближе. Любезно. С интересом.       — Слушаю.       — Ты проиграешь. — Я улыбнулась. У меня по подбородку стекала кровь, и я улыбалась всё равно. — Может, не сейчас. Но проиграешь. И когда это случится — ты будешь один. И вспомнишь этот день. Можешь мне не верить. Но я часто оказываюсь права.       Чак не сдвинулся в лице. Он только моргнул.       Я почувствовала, как у меня в голове загудело — низко, как будто рядом взлетал самолёт. Я не могла больше держать голову. Она была слишком тяжёлая. Я завалилась набок — мягко, и трава приняла мою щёку, и я подумала: так пахнет земля. Сырая земля и пшеница.       Я зажмурилась.       — Не в этот раз, — сказал Чак где-то надо мной. — Не в этот раз.       Он, кажется, повернулся к ним.       — А с вами, — сказал он, и в его голосе было удовольствие, — раз вы так хотели. Я ставлю точку. Добро пожаловать в конец.       И — наступила темнота.       Не моя темнота. Темнота над всеми. Я успела это почувствовать — как солнце над кладбищем потухло, как если кто-то выключил лампу. Он начал. Сейчас. Финал. Я не успею.

***

      — Эй. Эй.       Кто-то меня переворачивал.       — Заноза. Эй. Заноза.       Дин. Дин у меня на коленях. Дин — у меня. Я на его коленях. Он одной рукой держит меня под плечами, другой убирает пряди с моего лица. Очень белые пряди. Когда-то — каштановые. Не теперь.       — Эй, открой глаза. Эй.       Я открыла глаза. С трудом. Я попыталась сфокусироваться. Его лицо — расплывалось и сходилось снова, как картинка под мокрым стеклом. У него были красные глаза. Очень красные. У него на лице была кровь — его собственная, изо рта.       — Вы должны… уйти, — сказала я.       Я слышала свой голос — он был чужой. Тонкий, далёкий. Будто говорю не я, а кто-то на другом конце телефонной линии.       — Мы не бросим тебя здесь, — сказал Сэм.       Сэм тоже сидел рядом. Он подполз. У него тоже было лицо в крови. Они оба были.       — Возьмите… — я попыталась. Резкая боль в голове сбила меня. — Возьмите Джека.       Дин повернул голову к телу Джека. Кастиил уже сидел на коленях рядом с Джеком — Кастиил каким-то образом дополз.       — Чак же сказал, — сказал Дин, — что Джека можно убить только пистолетом.       — Он писатель, — ответил Кастиил тихо. — А писатели лгут.       И в эту секунду — земля под нашими ногами треснула.

***

      Я лежала на боку и не могла видеть толком, но я слышала. Где-то — недалеко — раздался звук, какой бывает, когда раскалывается камень. Сухой, длинный, скрежещущий. Земля задрожала.       И из щелей — из трещин — пошёл дым.       Не дым. Что-то более тёмное. Что-то кричащее.       Из-под земли вылетали — длинные, прозрачные, изломанные — фигуры. Они кричали. Кричали голосами, в которых не было больше людского, но в которых ещё было что-то знакомое, какие-то остатки имён, какие-то осколки тоски.       — Это ещё что такое? — пробормотал Дин.       — Души покидают ад, — сказал Кастиил.       Я улыбнулась.       — Бегите, — прошептала я. — Бегите, отсюда. Уже.       Они не двигались.       — Уходите! — Я попыталась крикнуть. От крика голова сжалась — как в тисках. Я схватилась за виски обеими руками. — Чёрт …       Дин поднял меня на руки.       Он встал — пошатываясь, отплёвываясь кровью, — и поднял меня. Меня всю. Он держал меня одной рукой под коленями, другой — под плечами.       — Без тебя никуда, — сказал он. — Ты наш талисман.       Я хотела засмеяться. Но смеяться у меня уже не очень получалось — горло не слушалось.       — Я балласт, — прошептала я. — Возьми… Джека.       — Мы его не бросим, — сказал Кастиил.       Я открыла глаза снова. Посмотрела на Дина. Посмотрела на Сэма — Сэм стоял рядом, на земле, был Джек, и Кас брал Джека на руки тоже. Все целы. Все стоят.       Я улыбнулась.       — Балбесы, — прошептала я.       — Только не отключайся, — сказал Дин. — Только не отключайся. Слышишь меня? Заноза. Мира. Не отключайся.       Я слышала. Я слышала, но звук становился глуше, и далёкие крики поднимающихся душ становились ватными, и шаги Дина, несущего меня, отдавались в моей голове, как далёкий барабан.       Я хотела что-нибудь сказать. Что-нибудь смешное. Что-нибудь, что снимет с него этот ужас в глазах. Я всю жизнь делала это — я сглаживала. Я подбирала шутку. Я выкладывала её, как карту, и стол расслаблялся.       Я перебрала в голове: «не урони, я с виду тощая, но падать буду тяжело». «бери Джека, он по габаритам удобнее». «спокойно, я не Спящая красавица — я Спящая аномалия, принц не предусмотрен». «если увидишь Чарли — передай, что я задержусь: мне, похоже, и на том свете койку не выделили».       Ничего не подходило.       Все шутки требовали сил.       А сил больше не было.       Я закрыла глаза и подумала, что вот сейчас, прямо сейчас, у меня единственный шанс — не уснуть. Продержаться. Послушать. Это, может быть, последнее, что я услышу в этом мире, или ещё в каком-то — кто его знает, куда меня сейчас отправляет проклятие Чака, но если это последний звук, который мне даётся, то пусть это будет голос Дина.       Я не открыла глаз. Я только держалась за его куртку слабой рукой — пальцами в складку у воротника. Я чувствовала куртку. Старая кожа. Запах бензина и кофе. Запах, который был моим домом последние десять лет.       — Заноза, — говорил Дин надо мной. — Заноза. Слышишь? Только не уходи.       Я слышу, — хотела сказать я.       Я не сказала.       Я просто слушала. Я слушала, как звучит мой брат, мой не-брат, мой первый-свой в этой жизни — Дин Винчестер, которого я однажды по-настоящему встретила в лесу у двери в Чистилище, и который однажды убил меня, ну с кем не бывает, и который однажды нашёл меня в поле и не задал ни одного неправильного вопроса.       — Мира, — говорил Дин. — Мира. Эй. Мирочка. Мирочка. Слышишь?       Я держалась за его воротник.       Я слышала.       И я держалась.