Между строк

      Дин нёс меня, и я смотрела в небо.       Небо было неправильное. Оно было дневное — мы выехали на кладбище днём, — но свет из него ушёл, как будто кто-то прикрутил большой невидимый фитиль. И в этом полусумраке поднимались они.       Из земли. Из могил. Из трещин, которые расползлись по всему кладбищу, как по разбитому стеклу. Длинные, прозрачные, изломанные фигуры — души, выпущенные из ада, голодные и злые.       Их было много. Им не было конца.       — Сэмми, слева! — рявкнул Дин.       Сэм шёл слева от нас, и в руке у него был железный прут — он выломал его из ограды, и теперь этот прут свистел в воздухе. Сэм бил наотмашь, коротко, расчётливо. Железо — оно работало по призракам. Не убивало, но развеивало на время, заставляло тело осесть обратно в землю мёртвой грудой. Сэм расчищал нам дорогу.       Кастиил шёл справа, неся Джека. Джек висел у него на плече, как сломанная кукла, и его глазницы были выжжены, и я старалась туда не смотреть, потому что, если бы я туда посмотрела, я бы что-нибудь сделала — закричала, или дёрнулась, или попросила меня опустить, — а у меня не было на это сил, и я не хотела мешать.       Я была балластом. Я это понимала очень ясно. Я была мёртвым весом на руках Дина, и единственное, что я могла, — не отключаться.       Я держалась.       Я держалась так: я считала шаги Дина. Я щипала себя за внутреннюю сторону ладони — там, где кожа тонкая. Я думала: я могу ещё пригодиться. Не сейчас. Сейчас я бесполезна. Но если мы выберемся, и если будет тихо, и если кому-то понадобится сказать слово — я скажу. Засну потом. Засну, когда они будут в безопасности.       — Туда! — крикнул Сэм. — Склеп!       Впереди, в глубине кладбища, стояло маленькое каменное строение — чей-то фамильный склеп, серый, замшелый, с тяжёлой металлической дверью. Дин рванул к нему. Сэм бежал спиной вперёд, отмахиваясь прутом. Кастиил влетел в дверь первым, с Джеком. Дин — за ним, со мной. Сэм — последним; он развернулся уже в проёме, ещё раз махнул прутом — широко, отчаянно, разгоняя ближайших, — и навалился на дверь плечом.       Дверь не закрывалась. Сэм держал её спиной, упёршись ногами, и снаружи в железо били — глухо, много рук, много мёртвых рук.       — Дин, чем-нибудь! Подопри!       Дин уложил меня — быстро, бережно, в положение полусидя, спиной к холодной каменной стене. Моя голова сама собой завалилась на стену, затылком, и это было даже приятно — камень был холодный, а в голове у меня горело. Дин схватил что-то — обломок каменной плиты, кусок надгробной крышки, я не разобрала, — и подпёр дверь. Сэм отскочил. Дверь дрогнула под новым ударом, но устояла.       В склепе было темно. Кастиил положил Джека на пол — на спину, аккуратно. Я смотрела на это из своего угла и думала, что Джек выглядит как очень молодой и очень спящий, если бы не глаза.       — Он такого не заслужил, — сказал Дин.       Он стоял над Джеком. Лицо у него было каменное, как стена за моей спиной.       — Никто такого не заслуживает, — сказал Сэм тихо. Он стоял у двери, прислушиваясь к ударам, и грудь у него ходила ходуном. Кровь у него на губах подсохла бурой коркой — это с кладбища ещё, когда Чак сжал кулак. — Кас. Ты можешь? — Он кивнул на Джека.       Кастиил опустился рядом с Джеком на колено. Положил ладонь ему на лоб. Закрыл глаза. Постоял так несколько секунд — и убрал руку.       — Не думаю, — сказал он.       — А Мира? — Дин повернулся ко мне.       Кастиил поднял на меня глаза. Я смотрела на него из угла, и у меня, кажется, даже получилось приподнять уголок рта.       — Вы сами знаете, — сказал Кастиил. — Тут я бессилен. — Он помолчал. — Я могу только… сидеть рядом.       — Очешуенно, — сказал Дин.       И даже здесь — в каменном мешке, с демонами за дверью — какая-то совершенно неуместная часть меня ёкнула. Потому что он правда так говорит. Вслух. Не сценаристы ему это вписали — он сам, живой, роняет своё дурацкое «очешуенно» ровно там, где ронял на экране. Я чуть не улыбнулась. Совсем не ко времени.       Он начал ходить по склепу. Три шага туда, три обратно — больше места не было. В дверь били. С каждым ударом каменный подпор Дина сдвигался на сантиметр.       — Чак сказал «добро пожаловать в финал», — проговорил Дин, не останавливаясь. — Что он имел в виду. Ну? Версии?       Я подняла руку.       Не высоко — у меня не вышло высоко, — но я подняла её, как в школе, когда знаешь ответ и очень хочешь, чтобы спросили именно тебя. Ладонь дрожала. Я смотрела на Дина с самым прилежным лицом, на какое была способна.       Дин остановился. Посмотрел на меня.       — Мира, — сказал он, и в голосе у него была вся усталость мира. — Я тебя очень прошу. Без шуток. Просто лежи там и не засыпай. Хорошо?       Я опустила руку. Подумала. И показала ему большой палец.       Дин закрыл глаза на секунду. Я видела, как у него дёрнулась щека — между «придушить её» и «засмеяться», и победило не то и не другое, победило просто молчание.       Я стала шутить чаще. Я заметила это за собой ещё на кладбище, когда Чак пинал меня в бок. Раньше я шутила сдержанно — отмеряла, как соль в рану, по щепотке, чтобы снять напряжение за столом. Теперь у меня сорвало кран. Потому что я отпустила. Когда ты по-настоящему принимаешь неизбежное — а я приняла, я выпила сладкую дрянь Чака и приняла, — внутри становится очень легко и очень всё равно, и из этой лёгкости юмор лезет сам, как вода из переполненной ванны. Мне было уже не страшно. Мне было — смешно. Это, наверное, плохой признак. Но мне было смешно.       — Кас, — сказал Дин. — Ты можешь расчистить нам выход?       — Их слишком много, — Он по-прежнему стоял на колене у Джека, как будто не хотел его оставлять. — У меня не хватит сил.       Удар. Подпор сдвинулся ещё. В щель между дверью и косяком просунулась рука — серая, с ногтями, обломанными о камень.       И в эту секунду Джек сел.