Между строк

      Я молчала всю первую половину дороги. Сидела с закрытыми глазами, привалившись к окну. За окном тянулся Канзас — золотой, плоский, бесконечный, мой любимый и нелюбимый одновременно.       — Я надеюсь, ты не спишь, — сказал Дин, не отрывая глаз от дороги.       — Они просто прикрыты, — сказала я.       — Всё равно что закрыты.       Я не стала спорить. Сил спорить не было. Дин вёл — быстро, ровно, как он умеет, одной рукой на руле, другой на рычаге, и я слушала мотор «Импалы», и думала, что это, наверное, один из самых красивых звуков, которые я знала в обеих жизнях.       — Мира, — сказал Дин. — Мы же справимся со всем?       Я знала концовку с самого начала, из финала, который я когда-то видела. Джек станет Богом — добрым, который отпускает всех на свободу воли. Кас вернётся. Сэм заведет семью. Дин найдет покой в раю. Ну как я уже много раз повторяла. Хеппи-энд. Не идеальный — но достаточно хороший, заслуженный, настоящий.       — Да, — уверенно сказала я.       Молчание.       — Мира. — Дин говорил, глядя на дорогу. — Я знаю и понимаю, что ты не хочешь тут больше оставаться. Что ты устала. Мы все устали. Вот только мы не можем сейчас опускать руки. Просто… Ты тоже не опускай. Ладно? — Он на секунду повернул голову. — Кто мне ещё будет играть на гитаре? Кто мне будет делать хот- дог, м? Плюс — когда Джек вернётся, он будет недоволен, что тебя нет.       — Он поймёт, — сказала я.       Дин помолчал.       — Ты хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что ты уже всё решила?       Я вздохнула. И решила: на чистоту. Один раз и в последний. Раз уж он спросил.       — Дин. Давай начистоту. Я вам не сильно-то и нужна. Вы, кстати, и без меня бы справились — справлялись же несколько лет до того, как я свалилась вам на голову из подвала Евы. Это была моя прихоть — познакомиться с вами. Понимаешь? Я ведь могла уйти после Евы. Могла жить дальше — тихо, незаметно, своей долгой и бессмысленной жизнью. — Я смотрела в окно. — А я осталась. Эгоизм во мне сыграл. Я захотела быть с вами. Почувствовать себя нужной. Ну — хреново получилось. Надежд не оправдала и все такое. Я чисто как талисман. Поменяете потом на новый, помощнее.       — Мира…       — И да, — перебила я, потому что, если бы я остановилась, я бы не договорила, — у меня есть классная фишка. Благодаря ей вы меня забудете. Когда вы не найдёте решение — а вы не найдёте. Для меня нет решения ни в ваших книгах, ни в интернете, ни в спеллбуках Ровены, — вы перестанете напоминать друг другу обо мне, и я начну тускнеть, и в какой-то момент меня просто не станет в вашей голове. И никто не будет страдать. Это милосердно, на самом деле. К тому же у вас будет полно других дел. Чак. Амара. Джек, которому надо вернуть душу. Пустота. Билли. — Я перечисляла, загибать пальцы было слишком тяжело, я перечисляла голосом. — В конце даже Михаил и Люцифер ещё раз пристыкуются, по мелочи. Не важно. Узнаешь потом.       Дин молчал, и я слышала, как у него скрипят зубы.       — Вы со всем справитесь, — сказала я мягче. — И без меня. Джек справится. Пострадаете тут и там немного, да. Но всё будет хорошо. Главное — закончится хорошо. Тот самый долгожданный хеппи-энд.       Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, и желваки у него ходили.       — А, и важное. — Я сглотнула — горло пересыхало. — Запиши себе где-нибудь. Акрон, Огайо. Когда поедете туда — Сэм может в тебя кинуть пирогом. Он, кстати, будет вкусный. И ещё. Когда пойдёте на вампиров — там будет амбар, и посреди амбара деревянный столб, а из него торчит арматура. Металлический прут. Будь с этим осторожен. А то превратишься в шашлычок. — Я попыталась засмеяться. Мне показалось это смешным. — Серьёзно. Шашлычок.       — Хватит, — сказал Дин. — Ты даже сейчас даёшь советы. Даже сейчас. — Он коротко, зло выдохнул. — Может, тогда останешься? Раз уж ты такая незаменимая справочная служба.       — Эх, Дин. — Я закрыла глаза. — Скажи мне — для чего? Стоять в сторонке и смотреть, как вы справляетесь, а потом просто уйти? Я это и сейчас могу. Без всякого героизма.       — Ты важна для меня. Для Сэма. Для нас.       — Это только пока, — сказала я. — Ты же сам знаешь, что я не часть вас.       «Импала» резко вильнула на обочину.       Дин ударил по тормозам — гравий брызнул из-под колёс, — и машина встала. Он повернулся ко мне всем корпусом, одна рука осталась на руле, другую он бросил на спинку моего сиденья.       (И я подумала — некстати, дико некстати — в таком виде, с переломанным носом и седой головой, истекая последними силами: мда. Когда он так делает — это слишком горячо. Хочу ему сказать. Я ему, конечно, не сказала.)       — Послушай меня, — сказал Дин, и голос у него был низкий и очень ровный, тот опасный ровный, которым он говорил с тварями. — Та пурга, которую тебе наплёл Чак. Про то, что ты лишняя. Про то, что ты опечатка. Это… это враньё. Слышишь? Ты наша. Ты мне… дорога. Я хочу, чтобы ты была рядом. И я тебя не забуду. — Он наклонился ближе. — Поняла? Я буду биться головой об стену, я переверну каждый чёртов камень, но я найду решение. Мы найдём.       Я смотрела на него.       Я знала, что он не поймёт. Я знала, что он забудет — не потому, что плохой, а потому, что так устроена моя проклятая природа, и Чистилище тому пример: целый год он не помнил, кто я, пока я не показала ему фотографии. Я знала, что и в этот раз будет так. И Чак был прав — отчасти. Может, я кому-то и нужна. Но это только пока.       Я не стала спорить.       — Хорошо, — сказала я.       Дин смотрел на меня ещё секунду — подозрительно, он всегда чуял, когда я соглашаюсь слишком легко. Потом выпрямился, вернул руку на руль и вырулил обратно на трассу.       Бункер встретил нас тишиной и запахом старой бумаги.       Дин отнёс меня в мою комнату. Положил на кровать.       — Я поеду помогать им, — сказал он. Выпрямился. — А ты дождись нас. И не усни. Хорошо?       Он развернулся к двери.       — Дин, — сказала я.       — Что?       — Спасибо. И… Береги себя.       Он замер в дверях. Потом сказал, не оборачиваясь:       — Это я должен тебя благодарить. И лучше сама себя побереги. Я справлюсь.       «Я знаю», — подумала я. Я не сказала вслух.       Он ушёл.       Я не видела того, что он сделал дальше. Я узнала это много позже — по кусочкам, как всегда, узнаю всё про себя, по кусочкам, постфактум, от других.       Дин забрал из моей комнаты телефон — тихо, со стола, пока я лежала с прикрытыми глазами. Он поставил себе в своём телефоне напоминание — одно, потом второе, потом третье, на каждую неделю. «В бункере спит Мира. Не забудь.» Он вынес из моей комнаты фотографии — те, что у меня стояли на полке: я и Чарли с дурацкими рожами; я, Сэм и Дин у «Импалы»; Бобби, щурящийся на солнце; Джек с обожжённым тостом, которым он гордился как первым в жизни кулинарным шедевром. Дин разложил эти фотографии на большом столе в библиотеке, где их нельзя было не заметить. И оставил записку. Две, на самом деле — себе и Сэму. Маленькую.       «Парни. В бункере спит девушка. Её зовут Мира. Она наша. Она спасла нас столько раз, что я сбился со счёта. Чак её усыпил, и она думает, что мы её забудем. Не дайте нам забыть. Каждый день говорите её имя вслух. Если читаешь это и не помнишь её — иди в комнату с табличкой с буквой «М» на косяке и посмотри на неё. И вспомни. Мы её не бросаем. — Д.»       Дин не хотел меня забывать. Потому что забыть меня значило бы — бросить. А если он меня бросит, то Чак окажется прав. А Дин Винчестер скорее сдохнет, чем даст Чаку оказаться правым.       Я об этом не знала.       Я лежала в своей комнате, и слушала, как затихает в коридоре эхо его шагов, как заводится во дворе «Импала», как звук мотора растворяется в канзасской тишине.       И только тогда — впервые за весь этот бесконечный день, впервые за несколько лет, если честно, — я позволила себе выдохнуть окончательно.       До конца.       И меня унесло.