Между строк

      Я открыла глаза на дороге.       Это была хорошая дорога. Двухполоска, асфальт чуть выцвел на солнце, по обочинам — высокая трава, и она шевелилась, хотя ветра я не чувствовала. Рядом со мной стоял Бычок.       Мой Бычок. Старый «Форд» цвета индейского лета, ржавый по краям, с мотором, который кашлял, как старый курильщик. Только сейчас он не был ржавый. Он был как новый — нет, лучше, чем новый: он был такой, каким я его всегда видела внутренним зрением, идеальный Бычок, без вмятины на левом крыле, которую я получила в Небраске, без трещины на лобовом.       Я улыбнулась. Подняла голову, глубоко вдохнула.       Воздух был чистый. Свежий — той свежестью, какая бывает раз в год, ранней весной, когда снег уже сошёл, а пыль ещё не поднялась. Пахло травой и нагретым металлом и чем-то ещё — далёким, сладким, может быть, сиренью. Сирень пахнет так только в апреле в южном Иллинойсе. Я это помнила. Я родилась — второй раз — под этот запах.       — Будто в раю, — сказала я вслух. Никого вокруг не было, я говорила себе. — Тут красиво.       Я села в Бычка. На переднем сиденье лежала моя гитара — старая, акустическая, с блошиного рынка в Омахе, с потёртым лаком на деке там, где я её прижимала локтем. Я провела по струнам — они были настроены. Конечно, они были настроены. Это был мой сон, и в моём сне всё было настроено.       И я знала, чего хочу.       Я завела мотор — он завёлся с первого раза, ласково, без кашля, — и поехала.       Я ехала долго и не уставала. Дорога вела куда-то на запад, или туда, где у этого места был запад, и постепенно по сторонам поднялся лес — высокий, хвойный, с подлеском из папоротника, в котором стояли столбы солнечного света. Я свернула с асфальта на грунтовку, потом на колею, потом колея кончилась, и я вышла из машины и пошла пешком, и лес расступился.       Передо мной была поляна. За поляной — озеро, гладкое, как зеркало, тёмно-зелёное у берега и серебряное на середине. За озером поднимались горы — синие, в снежных шапках, как нарисованные. А у самой воды, у кромки, росло дерево. Раскидистое, старое. Ива, кажется. Её ветви свешивались почти до земли, и она шевелилась, хотя ветра не было, и тень под ней была густая, прохладная, добрая.       Я подошла. Села под иву, спиной к стволу. Положила гитару на колени.       И начала играть.       Сначала — просто перебор, ни о чём, разминая пальцы. Потом — «По камушкам», тихую, как ручей. Потом — «Time in a Bottle», и мне показалось, что Джим Кроче где-то очень далеко улыбнулся, потому что я наконец-то поняла, о чём эта песня: о том, что времени всегда не хватает, и о том, что это нормально. Потом — «Jenny of Oldstones», медленно, тягуче, и над озером поднялся лёгкий пар, как будто музыка его разбудила.       И тогда я услышала лай.       Я подняла голову.       Собака?       Здесь?       По поляне, со стороны леса, ко мне бежала собака. Большая, рыжая, лохматая, с ушами, которые подскакивали на каждом прыжке, и с языком набок, и с такой откровенной, такой чистой собачьей радостью на морде, какой я ни у кого в жизни не видела.       (Я никому не говорила. За две жизни — ни одной живой душе. Но я всегда мечтала о собаке. О преданном друге, который будет просто рядом. Который будет лаять, и лезть лизаться, и тыкаться холодным носом в ладонь, и не задавать вопросов, на которые я не могу ответить. У меня никогда не было собаки. В детском доме не разрешали. Потом я кочевала, и собаку было не с кем оставить. Потом — Винчестеры, охота, опасность, какая собака. И вот.)       — Привет, красавчик, — сказала я. — Ты что тут забыл?       Собака подлетела ко мне и принялась самозабвенно лизать мне лицо — щёки, нос, подбородок.       — Эй! Эй, перестань. — Я смеялась и отворачивалась. — Я же не еда. Может, и вкусная, не спорю, но есть меня не надо.       Собака гавкнула — коротко, согласно: мол, поняла, не еда, но всё равно вкусная.       — Если хочешь, можешь со мной посидеть, — сказала я, отдышавшись. — Как тебе идея? — Я почесала её за ухом. Ухо было тёплое и мягкое, и собака зажмурилась. — Назову тебя Рен. Идёт?       (Рен. В детском доме у меня был друг. Громкий, рыжий, с самым дурацким и самым заразительным смехом на свете. Он смешил меня, когда мне было страшно, и не спрашивал, почему мне страшно. Его звали Рен. Я давно его не вспоминала)       Собака посмотрела на меня — внимательно, одобрительно — и легла рядом, прижавшись боком к моему бедру.       — Рен так Рен, — сказала я.       И я гладила его — за ухом, по спине, по тёплому рыжему боку, — а потом снова взяла гитару.       И время потекло.       Я не знаю, сколько его прошло — там время было ненастоящее, мягкое, как воск. Иногда мне хотелось петь весело, и тогда я пела что-нибудь громкое и быстрое — «Savage Daughter», от которой кровь начинала бежать резвее, или «Пляску дурака», под которую невозможно усидеть, — и я вскакивала, и танцевала с гитарой по поляне, неуклюже, босиком, а Рен носился вокруг меня и лаял от восторга, и пытался поймать зубами подол моей рубашки. Иногда мне хотелось тихого, и я пела «Cold», и «Scars», и «I'm Just a Ghost» — и улыбалась на этом названии, потому что да, кому, как не мне. Иногда я пела на русском, который непонятно откуда знала, — «Я свободен», и горы отзывались эхом, и «Молитву», и «Ангела-хранителя». Я пела «Обнимай», и обнимала Рена, и он терпел. Я пела «Однажды я не вернусь» — и улыбалась, потому что это была про меня, и она меня больше не пугала.       А иногда я просто играла с собакой. Или лежала на спине в траве, заложив руки за голову, и смотрела, как над ивой проплывают облака, и слушала: журчание воды у берега, шелест ветвей, который был без ветра, пение птиц в лесу. Рен лежал у меня под боком и сопел.       Мне было хорошо.       Мне было — спокойно.       Никаких проблем. Никаких снов о чужой смерти. Никакой боли в груди, никакого огня, никаких чёрных глаз и крыльев за спиной. Ничего, что могло бы помешать мне быть здесь и сейчас. Я могла делать всё, что захочу. Я хотела играть на гитаре — я играла. Я хотела молчать — я молчала. Я хотела собаку — у меня была собака.       Я заслужила, думала я, лёжа в траве. Я заслужила немного тишины.       И где-то очень глубоко, под этой тишиной, я знала: пока я тут лежу, там, снаружи, идёт жизнь. Идут события. Большие, страшные, важные. Я знала о некоторых из них — знала, как знаешь содержание книги, которую закрыл на середине. И я больше не беспокоилась. Эти события и так должны были случиться. Без меня. С самого начала — без меня.       Я закрыла глаза.       Рен сопел.       Над озером пела какая-то птица, которой не было ни в одном определителе.