Между строк

      Прошло время. Я не знаю сколько — я была под ивой.       Из-за всех событий — Лилит, Эйлин, Чак, дело за делом — они почти забыли спящую девушку. Не насовсем. Дин держался за свои напоминания, за записку, за фотографии. Но «держаться» — это работа, а у работы бывают перерывы, и в эти перерывы я тускнела.       А потом Дин поехал в Техому, штат Техас. Расследовать исчезновение женщины по имени Анджела Салливан.       Он вёл «Импалу» один — Сэм с Касом были заняты другим, — и на крутом повороте из бардачка что-то выскользнуло и упало ему под ноги. Он наклонился, нашарил, не глядя, поднял на руль.       Фотография.       Попала она в бардачок сама или нет — этого никто никогда так и не узнал. Может, Дин сам положил её туда когда-то и забыл. Может, ещё что-то. Может, кто-то.       Он съехал на обочину. Долго рассматривал.       На фотографии была я. Я и он, у «Импалы», щурясь на солнце, и я показывала рожки за его головой, и он этого не знал, и поэтому у нас обоих были такие глупые счастливые лица.       Дин перевернул фотографию. На обороте, моим почерком, было:       «Бычок ревнует. Но я всё равно люблю эту консервную банку больше. Не говори Импале. — М.»       И он вспомнил.       Не сразу — медленно, как поднимается из глубины утопленник. Сначала смутно. Потом яснее. Седая прядь. Гитара. Хот-доги. Поле под Лебаноном, в котором она пела, и он сидел рядом и не задавал неправильных вопросов.       Мира.       Он нашёл в бардачке её телефон — тот, что забрал из комнаты. Зарядка у него ещё держалась. Дин открыл его — пароля не было, я никогда не ставила пароль, мне нечего было прятать, кроме самого важного, а самое важное не прячут в телефоне, — и нашёл папку с видео.       Их было много.       Видео, где мы с Бобби печём пирог: у меня всё лицо в муке, он говорит, что я фыркаю, как кошка, а я — что он сам кот, старый и ворчливый, и он хохочет так, что роняет форму.       Видео с Чарли: мы режемся в дурацкое гадание на игральных картах, и у меня выходит, что я выйду замуж за вампира, а у неё — что она станет королевой эльфов, и мы обе считаем, что это честно.       А дальше — Дин потом прокрутил их все, одно за другим, и каждое било под дых. Джек неуклюже разбивает яйцо прямо со скорлупой, а я давлюсь смехом. Сэм задувает кривые свечи на торте, похожем на жертву аварии, и я ору: «Загадывай нормальное желание, а не «пусть Дин помоет посуду!» Дин с набитым ртом признаёт, что я, может, и аномалия, но пирог печь умею, — а я говорю: «Бог тут ни при чём, Дин. Это я». Целая жизнь, разложенная по файлам. Целая семья, которой у меня не должно было быть.       А потом Дин нашёл последнее.       Самое последнее видео, которое я записала. Я записала его в тот вечер, когда уехала от Чарли — после того, как мы отлили пули с моей кровью. Как подстраховку. На случай, если не выживу. Я тогда уже знала, на что иду.       Дин нажал «play».       Кадр прыгает. Видно капот старого «Форда», поле на закате, и рука, которая поправляет телефон, прислонённый к чему-то.       «Так. Надеюсь, она меня снимает, иначе это будет провал. Ну… вроде да.»       Я отхожу от камеры к машине. Сажусь на капот.       «Привет, ребята. Не знаю, помните ли вы меня. Меня зовут Мира. Мы были — можно сказать — друзьями.       Я снимаю это, потому что не знаю, получится ли у меня закончить всё раньше, чем должно было быть. И выживу ли я. Так что это — на всякий случай. Подстраховка или просто хочу, чтоб что-то от мня осталось в этом мире. В подробности вдаваться не буду, они вам ни к чему.       Я хочу сказать вам спасибо. Правда. Большое спасибо. Рядом с вами я обрела — можно сказать — семью, которой у меня в этой жизни не было. Классный был экспириенс. Со своими заморочками, конечно.»       Я смеюсь.       «Даже если вы мне не до конца доверяли — а вы не доверяли, и правильно делали, — вы всё равно дали мне быть рядом. Это многого стоит. Очень многого. Я вами горжусь. Нет, правда. Вы столько всего прошли — и до сих пор не сдались. Вы гораздо сильнее меня. И даже если меня не будет — вы со всем справитесь. Поэтому вы не сдавайтесь до конца, ладно? Может, я и сдалась. Но не вы. Никогда — не вы. Вы мои любимые герои.       И не ссорьтесь. Я серьёзно. Вы дорожите друг другом, даже если кто-то из вас что-то сделает не так. Просто знайте: всё, что вы делали, вы делали ради друг друга. Каждую глупость. Каждую ошибку. Всё — из любви. Так что не обижайтесь. Каждый из вас старается как может.       И раз уж я тут расчувствовалась, потом стыдно будет, ну да ладно. По адресам. Сэм. Перестань уже считать себя проклятым. Ты не проклятый, ты просто очень упрямый и очень добрый, а это людей пугает. Найди себе нормальную жизнь, когда всё кончится. И собаку. Тебе пойдёт.       Кас. Спасибо, что ни разу не посмотрел на меня как на аномалию — хотя кто-кто, а ты-то видел, что я не отсюда. Ты добрее, чем сам про себя думаешь. И — ты не оружие и не солдат. Ты им и не был. Запомни это, ладно?       Джек. Ты не ошибка и не бомба, что бы кто ни говорил, я-то знаю, каково это, когда тебя так зовут. Ты хороший. Просто будь хорошим — этого хватит. И не ешь всё подряд, ты не помойка.       Дин… — Тут я почему-то запинаюсь. — Дин. Ешь овощи. Спи иногда. И хватит думать, что всё на тебе одном. Не на тебе одном. Никогда не было на тебе одном. И берегите себя. Все четверо. Это, между прочим, приказ. Я редко приказываю, цените.»       Я слезаю с капота, напоследок хлопаю Бычок по крылу, как треплют по холке коня, и иду к камере.       «А, и последнее. Бычок передаёт всем привет. Особенно Импале. — Понижаю голос, будто по секрету: — Между нами, по-моему, он по ней сохнет. Молчит, гордый, но я-то вижу. Так что, Дин, если застукаешь свою красавицу рядом с моей ржавой развалюхой — не ревнуй. У них это серьёзно.»       Дохожу до камеры. Улыбаюсь.       «Так, всё. Выключаем. Да где эта кнопка, блин…»       Кадр дёргается. Тьма.       А вместе с фотографией и телефоном в бардачке лежала моя записка. Та, что я написала ему заранее — на случай, если не вернусь. Дин когда-то сам сгрёб её с остальными моими вещами в машину и забыл, что она там. Что было в той записке — пусть останется между мной и им; это единственное письмо, которое я за обе свои жизни написала кому-то одному, а не «всем». Скажу только, зачем писала: чтобы он перестал винить себя за то, в чём не виноват. Он, конечно, всё равно винил — он же Дин.       Дин сидел в «Импале» долго. Поле за окном темнело.       Потом он взял фотографию, прислонил её к панели, к спидометру, так, чтобы видеть, не отрывая глаз от дороги. И поехал дальше.       Чтобы не забыть.       

***

      В Техоме он встретил Ли Уэбба.       Старого друга-охотника — они работали вместе, когда Дину был двадцать один и мир был проще. Ли владел баром «The Hunter's Helper» и в первый же вечер вышел на сцену петь «Eye of the Tiger» — фальшиво, с удовольствием, как поют только счастливые люди. Дин подошёл, и они в два голоса грянули «Wanted Dead or Alive», и на минуту Дину стало восемнадцать, и не было ни Чака, ни разлома, ни спящей девушки в бункере.       А потом выяснилась правда.       В Техоме орудовал марид — древнее существо, которому Ли годами приносил человеческие жертвы. Включая Анджелу Салливан. В обмен — на здоровье, на деньги, на лёгкую жизнь. Когда-то, после страшного дела в Аризоне, где Ли вошёл в дом и увидел вырезанную семью, он сломался. И решил, что бороться с тьмой бессмысленно. Что лучше угождать себе.       Дин был в ужасе — не от марида, от Ли. От того, во что превратился друг.       Они подрались. И Дин убил его. Несмотря на всё, что было между ними когда-то.       И стоя над телом, Дин понял что-то важное — то, что вытаскивало его из нигилизма, в котором он тонул с тех пор, как Чак назвал их крысами в лабиринте. Спасать каждую жизнь — важно. Не потому, что есть смысл в большой картине. А потому что кто-то должен. Просто — кто-то должен.       И ещё — потому что она бы этого хотела. Она знала всё. Она знала, чем кончится, знала, что Чак дёргает за ниточки, — и всё равно не сдавалась. Много лет. Просто так.       Вернувшись, Дин напомнил о ней Сэму и Касу. Снова положил фотографию на стол.